Серый цветок больше не расцветёт

Весна 1939 года не принесла в Лондон облегчения. Воздух, густой от гари и страха, цеплялся за кирпичные стены Вула, превращая его в каменный кокон, отгороженный от грохота мира. Но война, пока еще «странная», уже стучалась в двери, и её холодное дыхание просачивалось в каждую щель. Приют ломился от новых потерянных душ — детей, чьи дома превратились в щебень, чьи родители растворились в хаосе эвакуаций или мобилизаций. Мест не хватало. Тишины — тоже. Том Реддл сидел на подоконнике в своей комнате на третьем этаже, глядя на унылый двор. «Своей» — это было самое важное слово. Он отвоевал это пространство, эту каморку с потрескавшейся штукатуркой и одним узким окном, годами тонких манипуляций, угроз и странных, необъяснимых происшествий с теми, кто осмеливался в ней поселиться. Здесь было его царство. Его книги, аккуратно сложенные на табурете, его коллекция найденных безделушек (пробок, блестящих камней, птичьих перьев), разложенная с почти военной точностью. Здесь он был не просто номером, одним из многих. Здесь он был собой. Единственным и особенным. Дверь с скрипом открылась, не предупредив стуком. На пороге стояла миссис Коул, директриса, с лицом, вырезанным из кислого теста, и Билли Стуббс, самый здоровенный из воспитателей, в его руках был комочек тряпья. — Реддл, — голос миссис Коул резал воздух, как тупой нож. — Мест больше нет. Будешь делить комнату. Том медленно повернул голову. Его чёрные глаза, лишённые какого-либо детского блеска, холодно скользнули по женщине, затем по Стуббсу, и, наконец, остановились на том, что тот держал. Это была девочка. Маленькая, худющая, казалось, одно дуновение — и её снесёт. На ней висело потрёпанное платье неопределённого серого цвета, как будто его много раз стирали в пепле. Босые ноги были грязны и покрыты синяками. Но больше всего Тома поразило её лицо: бескровное, почти прозрачное, с огромными, казалось, несоразмерно большими глазами цвета мутного моря. Они ничего не выражали. Ни страха, ни любопытства, ни даже усталости. Просто пустота. — Я не хочу соседей, — произнес Том ровным, чётким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Твои «хочу» никого не интересуют, — отрезала миссис Коул. — Война, если ты не в курсе. Все терпят. Будешь терпеть и ты. Она нешумная. — Куда денете мои вещи? — спросил он, уже чувствуя, как внутри закипает чёрная, ядовитая ненависть. Это был его угол. Его территория. — Сдвинешь свою койку к окну, она будет спать у двери, — буркнул Стуббс, небрежно опуская девочку на пол. Она пошатнулась, но не упала, словно инстинктивно найдя точку равновесия. — И смотри, Реддл, никаких своих фокусов. Ты и один-то был бельмом на глазу, а теперь их двое. Уберёшь за ней. Она, похоже, не в себе. Том скрипяще сжал зубы. «Не в себе». Он ненавидел эту фразу. Её часто применяли и к нему, шёпотом, за спиной. — У неё есть имя? — спросил он с ледяной вежливостью, которая раздражала взрослых больше, чем открытый бунт. — Называют её Нинель, — сказала миссис Коул, уже поворачиваясь к выходу. — Десять лет. Родителей не нашлось. Молчит как рыба. Не ест почти. Смотри, чтобы не померла у тебя тут. Хлопот не оберёшься. Дверь захлопнулась. Том и девочка остались одни в наступившей тишине, которую теперь нарушало только её прерывистое, слишком тихое дыхание. Он встал и сделал шаг к ней. Она не отпрянула, не подняла на него глаза. Она просто стояла, поглощая пространство своим жалким, безмолвным присутствием. — Нинель, — произнёс Том, пробуя это имя на вкус. Оно было странным, чужим. — Это твоё имя? Девочка не ответила. Её взгляд был прикован к трещине на грязном полу. — Ты понимаешь, что я говорю? Ни малейшей реакции. Только тонкие плечи слегка вздрогнули от очередного приступа дрожи, которую она, казалось, даже не замечала. Ярость, горячая и беспомощная, подступила к горлу Тома. Она не просто заняла его пространство. Она проигнорировала его. Её пустота была оскорбительнее любого крика. Он подошёл ближе, заслонив собой свет от окна. — Это моя комната, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала угроза, от которой замирали даже старшие мальчишки. — Моя. Ты здесь ничто. Ты — воздух. Ты меня не видишь и не слышишь. Ты будешь делать то, что я скажу, и не поднимать на меня глаз. Поняла? Наконец, её глаза медленно, неохотно поднялись и встретились с его взглядом. И в этой глубине, за мутной пеленой, Том на секунду увидел не пустоту, а что-то другое. Что-то такое знакомое и чужое одновременно — бездонный, леденящий ужас, перемолотый в пыль. И всепоглощающую, всесокрушающую усталость. Она смотрела на него не как на угрозу, а как на ещё одно немое, безразличное явление в мире, который давно перестал иметь смысл. Он отшатнулся, сбитый с толку. Его слова, его злость разбились об эту тихую стену отчаяния, которая была крепче любой бравады. — Умри, если хочешь, — выдохнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть странное смятение. — Только подальше от меня. Он вернулся к своему окну, спиной к комнате, к этому живому укору в человеческой хрупкости. Но он чувствовал её за спиной. Чувствовал, как она, не сказав ни слова, бесшумно подошла к своему тюфяку у двери, свернулась на нём калачиком, превратившись в ещё один серый, безжизненный комок. Наступил вечер. Принесли ужин — жидкую похлёбку и ломтик чёрного хлеба. Том съел свой, методично, не наслаждаясь. Она даже не пошевельнулась. Миска с её порцией стояла нетронутой на полу. Ночь опустилась на Лондон, чёрная, беззвёздная, прорезаемая только лучами прожекторов. Том лежал на своей койке, слушая, как за стеной воет сирена воздушной тревоги. Он привык к этому звуку. Он даже находил в нём что-то могучее, зовущее. И тогда он услышал другой звук. Тихий, едва различимый. Не плач. Не стон. Это был скрежет. Лёгкий, частый скрежет зубов о зубы, который нёсся из темноты, от двери. Скрежет тела, которое даже во сне не могло найти покоя, которое дрожало от холода и истощения, зажав челюсти, чтобы не выдать свою немую агонию. Том натянул тонкое одеяло на голову, стараясь заглушить этот звук. Но он проникал внутрь, назойливый, как комар. Он был свидетельством страдания, такого простого, такого физического, такого… человеческого. И Том Реддл, который мечтал быть больше, чем человек, который ненавидел всё обыденное и слабое, впервые почувствовал, как ненавистная, липкая жалость, против его воли, начинает пускать корни где-то глубоко внутри, смешиваясь с гневом и презрением. А девочка по имени Нинель продолжала молча дрожать в темноте, принесшая с собой в его убежище холодное дыхание войны и немую трагедию, которая была страшнее любого взрыва.