Одна ошибка и два имени

«Иногда опасность — это не быть добрым. Когда всё вокруг только кусается.»

***

В Сиэтле сегодня впервые за долгое время стояла погода, которую можно назвать нормальной. Без проливного дождя, без серого тумана, без ледяного ветра. Просто прохладный воздух, прозрачный, будто отмыт до хруста, и редкое солнце, которое ложилось на улицы золотыми бликами. Город вздохнул свободнее, и в этом было что-то предвестническое, словно сама погода знала — сегодня произойдёт что-то важное. Я смотрела на коробку. Всё ещё закрытая, всё ещё на том же месте — на комоде. Как вызов. Как пауза. Как приговор, который можно отложить. Но сегодня — бал. Сегодня, по всей логике мира, можно позволить себе немного быть другой. Чуть смелее. Чуть опаснее. Я открыла её. Платье встретило меня запахом дорогой ткани — нейтральный, едва уловимый, но почему-то волнительно мужской. Я достала его осторожно, будто в руках у меня было живое существо. Оно было тяжёлым. Не физически — по смыслу. Я села на край кровати и поднесла ткань к лицу. Она была холодной. Но от этого ещё более живой. "Ты не взяла деньги — ты взяла его внимание. Ты приняла жест. А значит — ты часть этого мира, Кастро." Сколько раз за эти два дня я говорила себе «нет»? Сколько раз мысленно возвращала коробку? Сколько раз представляла, что надеваю что-то другое — простое, безопасное, не имеющее подтекста? Но всё это было ложью. С того самого момента, как я увидела эту коробку, я уже сказала "да". Душ. Чистая кожа. Волосы собраны в гладкий пучок, лишь несколько прядей смягчали лицо. Макияж — лёгкий, акцент только на глазах. На запястьях и шее раскрылся жасмин: терпкий, узнаваемый, мой неизменный аромат. Платье легло идеально. Подчёркивало каждое движение, подчёркивало мою спину. Каблуки сделали шаг твёрже. Я взглянула в зеркало и увидела женщину. Не куклу в его руках. Не случайную фигуру. Женщину, которой подчинилось платье. И всё же — я достала из шкафа простое серое платье. Сложила его в сумку. «На случай, если передумаю». Я всегда оставляю за собой право выбора.

***

Актовый зал переливался светом. Гирлянды из кленовых листьев мерцали под лампами, музыка вплеталась в голоса, и студенты, одетые во всё лучшее, напоминали стаю ярких птиц. Смех, суета, первые фотографии, шуршание платьев, блеск каблуков. Всё это было живым, громким, юным. Я вошла спокойно. Не спеша. Каждый шаг каблуков звучал отчётливо, и в этом шумном пространстве будто возникла пауза — на секунду, но ощутимо. Я прошла за кулисы. Платье, подаренное Аменом, сидело так, будто создано под меня. Оно не сияло — оно поглощало свет, превращая его в глубину. — Мисс Кастро, вы готовы? — Лори выглянула из-за ширмы, глаза горели. — Вы невероятны. Я кивнула. В груди глухо билось сердце. Не страх — предчувствие. Свет выхватил сцену. — Добрый вечер, дорогие гости, преподаватели, студенты… — мой голос звучал ровно, но внутри был ток, которого никто, кроме меня, не ощущал. Я говорила, и зал постепенно теплеел — смех, аплодисменты, лёгкие взгляды в ответ на шутки. Всё шло по сценарию. А потом он вошёл. Дэмиан. В форме школьной сборной. С золотыми вставками, с небрежно растрёпанными волосами. Он сделал шаг, остановился. И мы встретились глазами. В тот момент в нём что-то треснуло. Не громко — но отчётливо. Маска самоуверенной небрежности дала тонкую, опасную трещину. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые — и не мог отвести взгляд. Его пальцы коснулись шеи, будто там стало жарко. Он сел в углу, подальше ото всех. Но взгляд всё равно возвращался. Музыка продолжала играть. Бал — продолжался. — А теперь… — мой голос вернулся в зал, мягкий, но уверенный. — Пока члены жюри подводят итоги первого этапа конкурса «Мистер и Мисс колледжа»… у нас есть несколько минут для отдыха. И… для волшебства. Вспыхнули огни. На потолке медленно закружилась зеркальная сфера, дробя свет на острые осколки. Они ложились на плечи, лица, пол — превращая обычный актовый зал в хрупкий сон. — Я с радостью объявляю: начинается медленный танец. Сначала — дебютанты. Потом — все желающие. Музыка полилась в колонки. Старая мелодия, та, что будто помнит чужие тайны и шепчет их прямо в ухо. Я отошла в полутень. Смотрела, как пары выходят на середину: лакированные туфли скользят по полу, ткани платьев шуршат, кто-то смеётся, кто-то неловко теребит подол. Всё это было до смешного живым. — Они такие настоящие, — прошептала Лори рядом. Я кивнула. Видела. Чувствовала. И всё же — один взгляд тянул меня, будто тонкая верёвка на шее. С края зала. С тёмной скамьи. Дэмиан. Он не танцевал. Не говорил. Но его глаза… в них не осталось ни бравады, ни ядовитой насмешки. Только тишина. И слишком взрослое напряжение для его возраста. Кто-то толкнул его плечом, зовя на танцпол. Он не ответил. Не отвёл взгляда. Мелодия текла. Пары кружились. И вдруг он встал. Не торопясь. Но шагом человека, который уже всё решил. Прямая спина. Взгляд без колебаний. Осанка — чужая для семнадцати. Я заметила это сразу. И дыхание сбилось, словно в промежутке между двумя ударами сердца пропало что-то важное. Он идёт ко мне? Шаг. Ещё. Ещё. И вдруг — резкий вброс чужой энергии. — Мисс Кастро! — Реймсс, как вынырнувший из темноты. Голос громкий, дерзкий. — Танец за хорошую оценку, а? Он протянул руку. Не дожидаясь ответа. Пауза. Взгляды гостей. Сцена. Микрофон. Всё это обязывало. — Один танец, Балмер, — сказала я спокойно. Мы влились в общий круг. Я не смотрела в сторону Дэмиана. Но чувствовала его взгляд. Он был там, прожигая сквозь шум и музыку. И вдруг что-то оборвалось. Он резко развернулся. Плечо задело прохожего — тот споткнулся. Следующим движением Дэмиан снёс стойку с бумажными листьями и гирляндами. Листья закружились в воздухе, декорация сломалась, хлопнули оборванные лампы. — Эй, что за… — чей-то возмущённый голос. Но он уже уходил. Не оборачиваясь. Я поймала лишь его силуэт в дверях. И в груди, под музыкой и улыбкой, расползался холодный, острый ком. Музыка всё ещё звучала.

***

— Титул Мисс и Мистер Колледжа в этом году получает... (вздох, барабанная дробь) — Элин Дэсли и Адам Мур! Аплодисменты взорвали пространство. Вспышки телефонов, чьи-то счастливые визги, овации. Я улыбалась. Даже хлопала — искренне, сдержанно. Сказала пару поздравительных слов — мягких, ободряющих, выученных за долгие репетиции. Всё как должно. Но внутри… уже жгло. Дэмиан. Его глаза перед тем, как он исчез. Падение декорации. Тяжёлый шаг прочь. Я не была уверена, зачем иду за ним. Но знала — не смогу просто уйти домой. Когда последние слова программы упали в микрофон, когда студенты стекались к столам с лимонадом, а в зале начинались танцы, я скользнула за кулисы. Обогнула холл, прошла мимо библиотеки, мимо умывальников, мимо открытого окна, за которым багряный клён трепетал листьями. Вышла через служебную дверь — во двор. Там было холодно и пусто, пахло мокрым асфальтом. И сразу — я услышала. Удары. Глухо, сухо. Сдавленный стон. Мат. — Эй! — крик сорвался сам, раньше, чем я поняла, что делаю. В тёмном углу — два тела. Две тени. Реймсс валился в сторону, лицо в крови. А Дэмиан… стоял, с кулаками, разбитыми, в крови, футболка разодрана, дыхание — рваное, злое. — Хватит! — я влетела между ними, разъярённая и испуганная одновременно. — Вы что творите, совсем с ума сошли?! Реймсс отшатнулся. Глаза растеряны, кровь течёт из носа. — Я… Я просто хотел поговорить… он как бешеный! — Помолчи, — отрезала я резко. Он попробовал оправдаться, но мой взгляд его осадил. Я повела его в сторону. В коридор. Запах хлорки, дешёвого мыла, белый свет люминесцентных ламп. — Слушай, — я перехватила его за локоть. — Когда зайдёшь к медсестре, просто скажи: подрался на улице. Без имён. Без деталей. Он нахмурился: — Зачем? — Потому что иначе вас обоих выгонят. И всё. Конец. — Я смотрела прямо, слова — твёрдые, как клин. — А теперь иди. Он посмотрел пару секунд, потом кивнул и скрылся за дверью с красным крестом. Я осталась одна во дворе. И нашла его. Дэмиан сидел на лавке, почти не двигаясь. Кулаки в крови, руки дрожат. Он молчал. Я села рядом. Не касаясь. Минуту мы сидели так. Тишина была густая, вязкая. — Зачем ты дрался? — спросила я тихо. Ответа не последовало. Только дыхание. Тяжёлое. — Дэм… что случилось? Он поднял на меня глаза. И произнёс одно слово: — Usted. Оно ударило, но не прояснило. Я нахмурилась.  — Я не понимаю. Объясни. — Конечно, не понимаете! — Дэмиан сорвался. Голос дрожал, срывался на хрип. — Вы никогда не поймёте! Вы тут ходите, такая вежливая, такая добрая, такая, чёрт подери, правильная! А я — никто, ясно? Никому не нужный. Даже ему. Я почувствовала, как что-то внутри опустилось. "Ему". Он говорил о своём отце. О том, кто не видит. О том, кто забыл. — Дэм… — вырвалось у меня. Но это слово было слишком слабым для того, что я хотела ему дать. Он поднялся резко, лавка заскрипела. Глаза его горели. Не гневом. Бессилием. Болью, которую он не знал, куда деть. — А вы… — он ткнул себя в грудь кулаком. — Вы пришли в этот колледж, и вы — единственная, кто вообще смотрит! Единственная, кто видит! Но я не хочу, чтобы вы видели! Мне не надо! Я не хочу от вас жалости, мисс Кастро! Я тоже поднялась. Медленно. Говорила тише, чем обычно. Так, как говорят с тем, кто на грани. — Это не жалость, Дэм. Это забота. Он усмехнулся так горько, что в груди у меня сжалось. — Вы взрослая, у вас своя жизнь. А я просто один из тех, кто не сдал эссе по теме «La sombra del pasado». Я не ваш. И вы не должны пытаться спасать. Я смотрела на него. И видела в нём мальчишку, который учится быть злым, потому что больше ничему не научили. И сказала: — Я не пытаюсь. Я просто рядом. Он замолчал. Лишь дыхание шумело. Где-то стучал забытой вывеской ветер. — Почему вы не взяли деньги от отца? — вдруг резко спросил он. Я моргнула. — Потому что он их дал не мне, а женщине, которой я не являюсь. Он дернулся. — А платье на вас его. Я не ответила. И в паузе его голос стал тише: — Красивое. Слишком красивое, чтобы надевать на наш чёртов бал. Он снова сел. Выдохнул. — Он никогда не придёт. Ни на бал, ни на выпускной, ни на мою жизнь. Я просто хотел, чтобы вы не танцевали с этим ублюдком. Хотя бы вы. Я села рядом. Мы сидели в тишине. Слышно было только, как капает с крыши и как долетает фоновая музыка из зала. — Я не знала, что для тебя это так важно, — прошептала я. Он усмехнулся — без радости. — А теперь знаете. Он замолчал, но я чувствовала — внутри у него ещё что-то шевелилось. Не всё выплеснул. Он сидел, сутулясь, руки в ссадинах, глаза потухшие. И вдруг повернулся ко мне. Медленно, как будто боролся с самим собой. — Я… — голос сорвался. Он провёл рукой по лицу. — Чёрт. Всё звучит как бред, как в дешёвых драмах. А я не хочу быть идиотом перед вами. Я молчала. Пусть идёт в своём темпе. Пусть доверится настолько, насколько сможет. Он вдохнул, выдохнул. — Я никогда раньше не… — он сжал челюсть, словно это слово его обжигало. — У меня не было примеров. Ни матери. Ни отца. Никого. Всё, чему я научился — это как быть злым, как быть холодным. Как делать вид, что мне плевать. Его глаза встретились с моими. В них не было маски. Только страх. — Но с вами всё иначе, — выдохнул он. — Когда я смотрю на вас — мне хочется говорить. Хочется оставаться в классе дольше. Хочется, чтобы вы видели меня. Я не дышала. Не смела. — И когда он… — его голос сорвался на сдавленный хрип, — когда он подошёл к вам, к сцене, и взял вас за руку — я хотел его убить. Потому что впервые в жизни я дрался не из-за скуки. Не из-за самоутверждения. А потому что… я не вынес этого. Он смотрел куда-то в небо. В чёрные ветви. — Может, это и есть любовь, мисс Кастро. Может — нет. Я не знаю. Но что бы это ни было — оно сводит меня с ума. Я сидела, чувствуя, как сердце колотится в груди. Быстро, неровно. Как холод пробежал по позвоночнику. Как в груди завязался узел — тревожный, но тёплый. Он повернулся ко мне. Голос стал ровным, почти спокойным: — Скажите хоть что-нибудь. А то я подумаю, что совсем сошёл с ума. Я посмотрела на него. Долго. И сказала только: — Ты не сошёл с ума, Дэм. Ты просто впервые позволяешь себе чувствовать. Около десяти минут мы просидели молча. Потом я не выдержала и почти шёпотом выдохнула: — Дэм, тебе нужно домой. Он молчал. Сутулился так, будто хотел спрятаться в собственные плечи. Кулаки на коленях, разбитые костяшки, запёкшаяся кровь. Всё это выглядело нелепым вызовом судьбе — детским и смертельно серьёзным одновременно. — Ты в крови, с разбитыми руками, — я подсела ближе. — У тебя, возможно, сотрясение. Это не геройство, Дэм. Это глупость. — И что? — устало бросил он, не поднимая взгляда. — Я и так домой не поеду. Там всё равно никого нет. Только мраморные стены и мёртвые фотографии на полках. Мне в них холодно. Я на секунду закусила губу. Эти слова ударили по-своему. Я знала, что такое холод в стенах. Знала, как он вытягивает жизнь из человека. — Тогда… — я выдохнула, — я не могу тебя здесь оставить. Как преподаватель. Это против всех правил. — А их, кажется, вы редко нарушаете, — горько усмехнулся он. Я кивнула. — Да. Но сейчас — сделаю исключение. Он поднял на меня глаза, вскинув бровь. — Пойдём в мой кабинет, — предложила я. — Там аптечка, чайник, плед. Мы обработаем руки, выпьем чаю. Ты немного успокоишься. А потом — поедешь домой. Спокойно. — Не поеду, — отрезал он. — Не надо уговаривать. Тишина снова легла между нами. Но теперь в ней не было враждебности. Только его упрямство и моя забота, которая упиралась в него, как вода в камень. Я посмотрела на него долго. — Хорошо, — сказала наконец. — Тогда сделаем так. Поехали ко мне. Я переоденусь, обработаю твои руки, а потом мы просто… пройдёмся. Без смысла. Без цели. Пока тебе не станет хоть немного легче. Он молчал. Смотрел на меня, как будто взвешивал. Словно пытался вычислить, не обман ли это, не жалость. Я стояла спокойно. Я действительно не жалела его. Я просто была рядом. — Я… — он провёл рукой по затылку. — Вы уверены, что это не… странно? Я чуть улыбнулась. — Это забота. Не больше и не меньше. Он поднялся. Я заметила, как он морщится — плечо болело сильнее, чем он хотел показать. — Только не надо пижаму с котиками, — буркнул он, глядя в сторону. — Извини, — я не удержалась и усмехнулась. — Всё постирано. Остались только с зайцами. И впервые за весь этот вечер он усмехнулся тоже. Едва заметно, но искренне. Мы пошли к стоянке. Ночь пахла влажными листьями и ещё чем-то — странным, тянущим, неизбежным. Я знала: с этой минуты всё станет только сложнее. Но остановиться уже не могла.

***

Дэмиан

Квартира пахла жасмином. И ещё чем-то — книгами, кожей, ею. Я шагнул внутрь, и жёлтый свет ламп разлился мягко, по-домашнему. Никакого глянца, никакого холода. Просто диван, полки, кружки на сушилке, зелёный плед на кресле. Жизнь. Настоящая. Я снял ботинки и оставил их у входа. Странное ощущение — будто лишним шагом могу испортить эту тёплую, хрупкую картину. — Присаживайся. Я поставлю чайник, — сказала она и сбросила обувь, потянув резинку с волос. Я сел на край дивана. Ноги гудели, руки пульсировали. Но больше всего мешало не это. Что-то другое. Внутри. Мисс Кастро вернулась из кухни с двумя белыми чашками. Зелёный чай — терпкий, чистый запах. Она просто протянула одну, без слов, будто знала, что я сам не попрошу. — Зелёный успокаивает, — улыбнулась. — Мне помогает. Может, и тебе поможет. Я взял кружку. Пальцы коснулись её ладони — горячие. Ничего особенного. Но почему-то этот мимолётный контакт оказался важнее последних недель. — Я на минуту… — её голос стал тише. — Переоденусь. И она ушла, прикрыв за собой дверь. Я остался один. Поставил чашку на стол, упёрся локтями в колени. Смотрел на книги, на сумку у кресла, на фотографию в рамке. Она — с женщинами постарше, наверное, мать и бабушка. Все трое смеялись. Настояще.  Я смотрел на эту улыбку — и чувствовал себя грязным. Неуместным. Слишком острым для этого мягкого мира. Я не знал, как тут сидеть. Как говорить. Как пить чай в доме женщины, которая вызывает в тебе всё то, от чего ты привык прятаться. Щёлкнул замок. Она вышла. Не строгая учительница, не холодная взрослая. Просто она — в светло-серой пижаме, с волосами на одну сторону. В руках — ещё одна, мужская, в клетку. — Устроим пижамную вечеринку? — усмехнулась. Я замер. Она смеялась. А я смотрел, как на что-то… недосягаемое. — Нет… спасибо, — пробормотал, отвёл взгляд. — Мне неудобно. Я вообще… не стоило приходить. Простите. — Дэм, — её голос стал мягче. — Не драматизируй. Ты — не гость. Просто человек, которому сейчас тяжело. Это нормально. Дай себе передохнуть. Она исчезла в ванной. Я почти поднялся. Хотел уйти. Потому что жасмин, её голос, её дом — всё это размягчало. А я должен был быть жёстким. Я — сын своего отца. Через пару минут она вернулась с аптечкой и устроилась рядом, почти вплотную. — Дай руки. Я протянул. Содранные костяшки, ссадины, сбитый палец. Она взяла мои ладони. Маленькая, мягкая рука. Слишком тёплая. Слишком бережная. Как будто держит не кулаки, а что-то хрупкое. Я затаил дыхание. Ток прошёл по позвоночнику — не резкий, а болезненно нежный. Контраст. Её тепло — и мой холод. Её доброта — и всё, что я о себе знал. — Ну и дал ты, конечно, — пробормотала она, склонившись ближе, и ватка коснулась кожи. Я смотрел. Не мог оторваться. На её ресницы, когда она сосредоточена. На то, как пахнет — жасмин и ваниль. Домашняя, тёплая. Я почти не чувствовал жжения от перекиси. Но чувствовал всё остальное. Чувствовал себя живым. — Ещё бровь… — почти шёпотом. — Что? Она уже подалась ближе, на коленях, пальцы мягко отодвинули мои волосы. Второй рукой прижала салфетку к виску. Это прикосновение было другим. Личным. Слишком близким. Я чувствовал её дыхание у щеки, её колени касались моего бедра, пальцы скользили по коже виска. Всё во мне будто затаилось. И когда она подняла глаза… мир остановился. Прямо в меня. Без маски. Без защиты. Я не отвёл взгляд. Хотел сказать: «Остановите меня. Пока ещё можно». Но не сказал. Потому что в эту секунду мне хотелось совсем другого. Хотелось коснуться её щеки, провести пальцами по линии скулы. Хотелось сжать её запястье, притянуть ближе, вдохнуть запах жасмина прямо с её кожи. Хотелось — взять её всю. Не как ученика тянет к учителю, а как мужчину — к женщине. И я ненавидел себя за это. Потому что не имел права. Она улыбнулась. Тепло. И чуть грустно. А я сидел и не понимал её. Кто она? Реально такая добрая? Или это всего лишь привычка — спасать? Может, с любым она была бы такой. С любым, кто с разбитыми руками оказался на её диване. И, чёрт, я даже не допустил мысли, что это может быть симпатия. Не ко мне. Я только сижу, глядя в её глаза, и не понимаю, как оказался в её квартире, под её руками, с этим чувством, которое с каждым прикосновением сводит с ума. — Всё, пойду на кухню, сделаю нам новый чай, этот остыл — прошептала она, и отстранилась. Я откинулся на спинку дивана, учился снова дышать. Она ушла на кухню. Звякал фарфор, лился кипяток. Я провёл пальцами по повязке на брови. Лицо пульсировало. Но теперь эта боль не злила. Напоминала, что всё реально. — Ты любишь пончики? — спросила она из кухни. Я кивнул, даже если и не любил. Она вернулась с чашкой. Села рядом, но чуть дальше. Подвинула мне кружку и пончик на тарелке. Наши руки коснулись — и этого хватило. Я смотрел, как она отпивает первый глоток. Морщит нос. Я сделал глоток. Горечь с оттенком лимона. Странный вкус, но тело будто начало оттаивать. Она поджала ноги, обняла их. — Мне всегда казалось, что зелёный чай… немного грустный. В нём есть осень. Прощание. Но и спокойствие. Я смотрел на неё. На волосы, растрёпанные после вечера. На мягкую ткань пижамы. На изумрудные глаза. Я вдруг понял, как легко она вошла в мою жизнь. Без стука. Просто была. И я уже не знал, как быть без этого. — Вы слишком… добрая, — вырвалось у меня. Она взглянула. — Это плохо? Я опустил глаза в чашку. — Это… опасно. Она не ответила сразу. Только отпила ещё. — Иногда опасность — это не быть добрым. Когда всё вокруг только кусается. Я не нашёлся, что сказать. Потому что впервые за долгое время — мне не хотелось кусаться.

***

Эва

— Пойдём прогуляемся, — тихо сказала я, бросив на него взгляд через плечо. — На свежем воздухе проще думать. Иногда — проще дышать. Дэмиан не ответил. Только коротко кивнул. Вид у него был уставший, опустошённый. Я ушла в спальню, чтобы переодеться. В квартире стояла тишина. Слишком ровная, чтобы не настораживать. Когда вернулась — он уже спал. На диване. Чуть сбившись с пледа, с руками, упавшими вдоль тела. Лицо было спокойным, чужим этому вечеру. Всего лишь юноша, которому стало слишком тяжело держать маску. Я остановилась в дверях. Смотрела. Несколько секунд — может, минуту. Потом подошла ближе, поправила подушку, накрыла его пледом. Движения — простые, будничные. Но оставила ладонь на его плече чуть дольше, чем требовалось. На столе оставались чашки. Я убрала их на кухню, сполоснула, вытерла. Делала всё медленно, почти механично, но это помогало собрать мысли. Нужно было решить, как сообщить его отцу.
 Или не сообщать вовсе. Я села за стол, открыла телефон. Несколько раз набирала слова — стирала. В итоге написала:

«Мистер Холден, добрый вечер. Дэмиан у меня. Он устал. Разбит. Уснул на диване. Не хотел возвращаться домой. Я не могла оставить его на улице. Он выспится — и я отправлю его домой.

Э. Кастро».

Сообщение ушло. Экран погас. Я ещё немного посидела в кухне, слушая тишину квартиры. Она была другой — с его дыханием в соседней комнате. Оставила телефон на столе, встала. В спальне закрыла за собой дверь, выдохнула и наконец позволила телу расслабиться. Сегодняшний день выжег слишком много. Но на завтра у меня ещё хватит сил.

***

Дэмиан

Я проснулся от блеклого света, пробившегося сквозь шторы. Не сразу понял, где нахожусь. Но запах — жасмин, ваниль, книги, кожа — сразу вернул к реальности. Её запах. Её мир. Я огляделся. Плед сбился, но был аккуратно накинут. Подушка подложена под голову. Она сделала это. Она дотронулась до меня, пока я спал. Эта мысль вонзилась в голову так остро, что стало трудно дышать. Поднялся, тихо, будто боялся спугнуть сам факт того, что оказался здесь. Ноги сами вынесли к её двери. Я остановился, ладонь упёрлась в косяк. Глупо. Но я толкнул её. Она спала. На боку, укрытая лёгким пледом. Лицо мягкое, спокойное, чужое для меня — без тени строгости или маски. Волосы рассыпались по подушке, дыхание было размеренным. Я замер. Смотрел. И понял, что проваливаюсь. По уши. 
Хотелось дотронуться. К щеке. К этим волосам. Запомнить, как это — держать рядом что-то чистое. Хотелось лечь рядом и чувствовать её тепло. И одновременно — ненавидел себя за эти мысли. Она была чем-то вроде света, которого я никогда не искал. И теперь — не мог оторваться. 
Я не понимаю её. Она добрая. Слишком. Или просто безрассудная. В любом случае — не для меня. Я не верю, что она может видеть во мне кого-то. Скорее уж — на моём месте мог бы быть отец. Ему бы она поверила. Его бы впустила. Ему есть что дать ей. Сила. Защита. Всё то, чего у меня нет и не будет. А я — пустой. Но уже связанный ею так, что больно. Я отступил, сжал кулаки. Слишком долго смотрю. Слишком многое позволяю себе. У выхода нашёл бумагу, ручку. Написал быстро, на испанском: 
Gracias por todo. Смешно. Глупо. Слишком мало для того, что я чувствовал. Но на большее я не имел права. Оставил записку, закрыл дверь.
Холод улицы ударил в лицо. Но внутри горело.
 Я влюбился. Без права. Без будущего. 
И уже ничего не мог с этим поделать. Дверь особняка щёлкнула замком — сухо, с едва слышным раздражением, будто и сам дом не рад моему возвращению. Я вошёл на цыпочках, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченным. Светало. Глаза резало, каждый шаг отзывался тяжестью недосыпа. — Где ты был, Дэмиан? Голос — холодный, ровный. Не крик. Хуже. Лёд, от которого по спине всегда бегут иглы. Он стоял у перил лестницы, будто вырос из тени. Безупречно собранный: пиджак — идеально на плечах, рубашка — белая, без единой складки. Словно ночь для него не существовала. В его взгляде не было ярости. Но было то, что хуже любого гнева — контроль. И ожидание объяснений. — У… подруги, — выдохнул я. — Подруги? — бровь дрогнула вверх. — У преподавателя? Я молчал. Он уже всё знал. Конечно знал. Она ему сообщила. — Мисс Кастро написала мне около двух часов ночи, — произнёс он почти спокойно. Он сделал паузу, чуть наклонил голову.
 — Удивительно заботливо, не находишь? Я поднял взгляд. Он изучал меня так пристально, будто пытался выцарапать лишнее прямо с лица. Любую тень. Любой намёк. — Между нами ничего, — выдавил я. — Неужели? Молчание. Он спустился по лестнице, почти беззвучно. Подошёл ближе. Голос стал ниже. Почти интимный. Как перед выстрелом в упор: — Дэмиан. Ты давно учишься в частных школах. Ты должен понимать: не каждый жест доброты — это любовь. Не каждый вечер в чужой квартире — доверие. Он приблизился ещё на полшага. 
— Ты становишься мужчиной. Научись контролировать себя. Эти слова обожгли. Не смыслом — тоном. Словно права на ошибку у него не было никогда, и теперь он не позволял его и мне. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Но ответить — не смог. Он отвернулся, пошёл в кабинет. 
— В школу ты сегодня пойдёшь. Без истерик. Без опозданий. И постарайся, чтобы в следующий раз обо мне не вспоминали в два часа ночи. Дверь захлопнулась за ним глухо. Как гильотина. Я остался в холле. Разбитые костяшки пульсировали. Но внутри жгло больше, чем просто боль и недосып. Это было что-то другое. Глубже. Смесь ярости. Обида. И то, что я не умел называть.

***

Эва

Утром его уже не было. Диван пустой, плед аккуратно сложен сбоку, подушка смятая. На столике у выхода — короткая записка на испанском: “Gracias por todo.” Я нашла её сразу, но перечитывать не стала. Так даже лучше. Мы не встретились утром, не обменялись взглядами, не сказали ничего, что потом пришлось бы вырезать из памяти. Колледж жил своей размеренной жизнью: звонки, шаги, голоса. Всё привычно. Всё по расписанию. А внутри — гулкая пустота. Всё было на местах — стены, аудитории, лица студентов. Но что-то сбилось. Я сбилась. Я знала, что молчание ничего не решит.  И набрала его номер. Гудки. Щёлчок линии. — Холден, — ровный голос. Чёткий, без спешки. — Доброе утро, — я постаралась держать тон спокойным. — Это Эвтида Кастро. Я хотела… объясниться по поводу прошлой ночи. Пауза. — Дэмиан был в тяжёлом состоянии, и он отказался ехать домой, — продолжила я. — Я не могла просто отправить его на улицу. Поэтому позволила ему остаться у себя. Я сообщила вам, потому что это было правильно. Если это выглядело опрометчиво — извините. — Не извиняйтесь, мисс Кастро, — ответ прозвучал неожиданно мягко. — Вы поступили разумно. Я выдохнула. — Спасибо, — тихо. В трубке повисла короткая тишина. Потом он заговорил снова, уже другим тоном: — И ещё, — его голос стал тише, но в нём не было ни просьбы, ни сомнения. Лишь констатация. — Сегодня вечером мне нужен переводчик. Деловой ужин, только мы вдвоём. Поможете мне с переводом. В компании с этим пока… непросто. Не за бесплатно, разумеется. Он сказал это так, будто вопроса «согласны ли вы» не существовало. Будто ответ уже решён за меня. И именно поэтому внутри у меня что-то сжалось — не от страха, а от ощущения, что я снова иду по тонкому льду, где шаг в сторону — и провал. — Я подумаю, мистер Холден, — сказала я ровно, пряча раздражение в железо голоса. На том конце линии повисла пауза. Она тянулась так долго, что я почти услышала тиканье часов у себя в кабинете. А потом — его короткий смешок. Без веселья. Холодный, как нож по стеклу. — Подумайте, — сказал он медленно. — Я пришлю машину. В восемь.  Пауза — До вечера, мисс Кастро, — добавил он так, будто мы уже обговорили детали