Одна ошибка и два имени

«Она — маленькая, зелёноглазая буря, сметающая мои правила и расчёты. Весь вечер держала дистанцию, каждое слово — выверено. А теперь она просто уходит. И я не должен… волноваться.»

А. Холден

***

Сиэтл был серым и сырым. Дождь начинался незаметно — словно воздух сам становился тяжелее, пропитывал одежду и мысли. Я сидела у окна старинного ресторана на вершине холма. Белые скатерти, мягкий свет ламп, тишина, в которой слышалось только тихое позвякивание посуды. Здесь всё казалось из другого времени — будто специально, чтобы стереть шум города. Я пришла раньше. Слишком рано. Руки чуть дрожали, когда я доставала из сумочки бальзам для губ, делая вид, что занята. На самом деле я просто пыталась унять то странное волнение, которое не отпускало с того самого звонка. «Деловой ужин», — сказал Амен. Голос — твёрдый, ровный. Ни намёка. Ни тени тепла. Но я всё равно пришла. Потому что не прийти означало сбежать. А я не сбегала. Никогда. Дверь открылась. Я узнала его сразу — как будто в зале стало тише, когда он вошёл. Высокий, уверенный, сдержанный. На нём была светлая рубашка, подчёркивающая цвет кожи, пальто перекинуто через руку. Он посмотрел на меня так же, как всегда — будто видит насквозь, но не показывает ни единой эмоции. — Мисс Кастро, — слегка кивнул он. Так, словно мы встретились не в ресторане, а в его офисе. — Мистер Холден, — я встала, и вежливость прозвучала чуть натянуто. Мы сели. Заказали кофе. От еды отказались, словно она была лишней. Я скрестила руки на коленях, стараясь не выдать напряжение. — Хочу поблагодарить вас, — начал он, — за то, что не оставили моего сына на улице. — Я просто не могла иначе. — Я понимаю, — тихо ответил он. Но в голосе не было мягкости — только сдержанный металл. — Но это не меняет сути. Я перевела взгляд в окно. По стеклу скользили капли, и его отражение казалось таким же холодным. — Вы, мисс Кастро, — продолжил он, — оказываете на него влияние, которое мне… трудно игнорировать. Он становится другим рядом с вами. Это не плохо. Просто… неожиданно. — Неужели «неожиданность» — достаточная причина, чтобы оттолкнуть? Его губы дрогнули, словно намек на улыбку, но слишком жёсткую. — Достаточная, чтобы задуматься. Слишком чистые вещи… долго не живут в моём мире. Я открыла рот, чтобы возразить, но он резко перебил: — И всё же я пригласил вас сюда не для очередного предостережения. — Тогда зачем? Его пальцы сжались на столе, костяшки побелели. — Я хочу… — короткая пауза, будто эти слова давались ему с трудом. — Я хочу узнать вас вне формальностей. Без сына. Без колледжа. Без офисных стен. Я замерла. В груди что-то медленно, но отчётливо сжалось. — Это звучит не как деловой ужин, — выдохнула я. — Нет, — его взгляд скользнул по моим глазам, задержался на губах, вернулся обратно. — Это не деловой ужин. Амен впервые позволил себе лёгкую улыбку — опасную, как нож. Я не отводила взгляд. Он прищурился. — Ладно, — сказала я, когда официант поставил чашки. — Раз уж кофе уже заказан… давайте поговорим. Только честно. Без этих ваших театральных пауз. Он кивнул. — Почему вы не испугались? — спросил он. — Страх приходит позже, мистер Холден, — я обхватила чашку ладонями. — Когда есть за что бояться. С вами я не боюсь. Пока. Его взгляд стал хищным, изучающим. Я позволила себе лёгкую улыбку: — А я-то думала, вопросы будут попроще. «Сколько лет? Откуда приехали?» Он усмехнулся едва заметно: — Думаете, что я позвал бы вас тогда на подписание контракта с испанскими партнёрами, не узнав такой мелочи о вас? — Можно было догадаться, — я чуть пожала плечами. — Хорошо, будничный вопрос. Почему колледж? Почему не офис или выездной переводчик? — Я всегда хотела работать с детьми, — ответила я. — С ними не так серо. Они настоящие. Чистые. Ещё не научились прятаться за масками. В отличие от взрослых. — В отличие от меня? — тихо уточнил он. — В отличие от всех нас, — встретила я его взгляд прямо. Он снова замолчал.  — Как вы… управляете всем этим? Всей этой жизнью, которая кажется подчинена только вам?  Амен чуть склонил голову, пальцы сжались на столе: — Я живу по правилам, которые сам назначил. Контроль, расчёт. Эмоции — роскошь. Даже к сыну. Любовь — слабость. — А в душе? Там, где нет никого? Там вы такой же, как все. Хотите, чтобы кто-то был рядом. Чтобы вас выбрали не из страха или уважения, а просто потому что… хочет.  — Возможно, вы думаете, что знаете меня. Но видите лишь то, что я позволяю. Внешне — строгий, властный, непоколебимый. А внутри… хаос. Холод и пустота. Он произнёс это ровно, сдержанно, задержав взгляд на мне, словно оценивая мою реакцию. Потом медленно наклонился вперёд, и в голосе прозвучали одновременно угроза и внимание: — Так же и вы. Снаружи — уверенная, независимая, сильная. Но внутри — ранимая. И вам нужен кто-то, кто держит всё под контролем, кто даст безопасность, а не слабость. Я ощутила дрожь, но не отвела взгляда.  — И вы думаете, что это я? Что мне нужен кто-то такой, как вы?  Он чуть улыбнулся — улыбка охотника:  — Вы даже себе в этом не признаётесь. Но да. Вам нужен кто-то, кто не дрогнет. Кто создаст порядок, когда мир рушится. Я поставила чашку на стол и задумалась: кто же мог оставить в нём такую холодную пустоту? Родители? Строгие, требовательные, не оставившие ни капли мягкости? Или… бывшая жена, которая ушла, оставив после себя лишь горький урок? Каждая догадка рождала новые вопросы, и сердце слегка сжималось — словно пыталось распутать невидимые нити чужой боли. — О чём вы думаете? — внезапно спросил Амен.  — О… людях, которые делают нас таким. Тех, кто оставляют шрамы. — И вы думаете, что я один из них? — Нет. Вы… особенный случай. Вы… искажённый, но сильный. И, наверное, никто не смог сломать вас до конца… кроме… — я замолчала, не решаясь произнести вслух догадки. — Кроме кого? — спросил он тихо, но так, будто каждое слово весило больше, чем любое прикосновение. — Кроме… тех, кто должен был любить, — произнесла я почти шёпотом. Он замер на мгновение, словно вслушивался в нечто невидимое, а потом вернул себе привычную маску — властную, непоколебимую. Но я уже чувствовала: в этой тишине между нами появилась тонкая связь. Натянутая струна, готовая дрогнуть от любого моего движения. — Думаю, нам пора, — произнёс он ровно, но без прежней холодности. — Я довезу вас до дома. Когда мы вышли, холодный воздух коснулся щёк, и я невольно прикрыла глаза. — Я люблю ходить пешком, — сказала я, стараясь говорить легко. — Особенно после таких разговоров. Их нужно переварить. Не хочу вас задерживать. Он прищурился. — Пешком так пешком. Я удивилась: — Серьёзно? — Серьёзно. Мы пошли по пустой улице. Город выдыхал последние огни. Машины попадались редко, а фонари вытягивали тени, будто сцена опустела и актёры ушли. Его шаги звучали чётко, уверенно. Он молчал, но я ощущала, как он прислушивается ко мне: к моему дыханию, к тишине, которую я не знала, как заполнить. Я сунула руки в карманы пальто. Но пальто оказалось слишком тонким, и холод мгновенно добрался до кожи. — Мёрзнете, — сказал он так, словно утверждал, а не спрашивал. Я улыбнулась неловко: — Просто не привыкла брать тёплую одежду, если утром солнце. Он снял своё пальто — чёрное, мягкое, дорогое, с выверенными линиями — и протянул мне. — Не хочу, чтобы вы замёрзли. — Но вы сами тогда… — я чуть засмеялась. — Не хочу вас раздевать. — Тогда садимся в машину, — произнёс он твёрдо. — Без компромиссов. Я кивнула, чувствуя, как во мне поднимается усталая благодарность. В машине оказалось тепло. Когда дверь мягко закрылась за мной, город будто растворился. Остались только фонари за окном, ровное дыхание мотора и его рядом — спокойное, уверенное, почти гипнотическое. Я держалась прямо, но пальцы предательски сжимали край моего пальто. Не от страха. От того странного волнения, которое не отпускало с первой нашей встречи. Мы остановились у моего дома. Улица была тёмной, только фонари прорезали влажный воздух тонкими лучами. Я уже потянулась к дверце, но его голос остановил меня: — Скажите, мисс Кастро… вы правда думаете, что способны восполнить то, чего у Дэмиана никогда не было? Матери? Или вам просто нужна иллюзия собственной важности? Я резко обернулась. Всё, что я держала в себе — спокойствие, дистанцию — вдруг дало трещину. — Вы и так один, мистер Холден. И, похоже, делаете всё, чтобы потерять последнего родного человека. Его челюсть чуть дрогнула. Он наклонился вперёд, и голос стал резким, как удар: — А вы сами? Не вижу рядом мужа. Не вижу детей. Может, не вам мне указывать, как воспитывать сына? Я вскипела. — Знаете, вы… вы чёрствый! — почти выплюнула я. — Холодный, как камень. Сухарь. Я выскочила из машины, резко захлопнув дверцу. Но он не остался сидеть. Вышел следом, шаги тяжёлые, уверенные. — Что вы сказали? — его голос прозвучал глухо, низко. — Чёрствый, — бросила я, не оборачиваясь. — Сухарь. Он догнал меня за пару шагов, навис надо мной, как грозовая туча. Тень его окутала, воздух стал гуще, давя на грудь. Его взгляд пронзал насквозь, не позволяя ни дыханию, ни мыслям уйти. — Если я ещё раз услышу это слово от вас… будет очень плохо, — сказал он тихо, но так, что по коже побежали мурашки. Я подняла голову, встречая его взгляд. Не дрогнула. И отчеканила, по слогам, почти вызывающе: — Су-харь. Он замер на мгновение. Его губы едва заметно дрогнули, как будто внутри него что-то сломалось. Высокий, сильный, собранный, он был одновременно и угрожающим, и странно уязвимым. — Глупая, бесстрашная девчонка… — выдохнул он. И прежде чем я успела вдохнуть, он схватил меня за затылок и поцеловал. Резко. Жёстко. Без предупреждения. Это не был поцелуй про нежность — это была ярость, боль и всё, что мы пытались держать внутри, взорвалось одновременно. Я сначала замерла, сопротивляясь, но через секунду почувствовала, как внутренняя буря захлестнула меня, отдавшись трепетом по всему телу. Сердце стучало как бешеное, дыхание сбилось, и я впервые за долгое время поняла — не хочу отталкивать его. Весь вечер я держала броню, не поддавалась ни на какие провокации, играла в холодную, сдержанную, идеальную. А сейчас… здесь, с ним, мне стало всё равно. Либо это задело меня, либо мне просто надоело. Моя рука поднялась к его щеке, словно сама ищет путь к нему, а в голове прокручивалась мысль, как хотелось бы запустить пальцы в его белоснежные волосы. Его рука на затылке держала крепко, уверенно, а вторая, чуть позже, опустилась под растегнутое пальто, на мою талию. Он нежно, но с напором потянул меня на себя, сокращая расстояние. Его дыхание тяжёлое, слегка пряное, кожа — тёплая, парфюм с древесной горчинкой. Всё это врезалось в память, переплелось с биением сердца, с трепетом в пальцах и напряжением в спине. Я подняла взгляд. Голубые, почти прозрачные глаза — холодные, ясные, но с проблесками боли и ярости. Они манят и пугают одновременно, как обещание чего-то невозможного, но притягательного. Я почти теряла контроль, когда его левая рука сдавила талию, притягивая ближе. Моё тело тянулось к нему, мысли — к его волосам, губам, глазам. Но что-то внутри взорвалось — не только желание, но и ярость, неготовность быть полностью покорной. Резко оттолкнула его плечо, вскакивая назад. Сердце колотилось бешено, дыхание сбилось, руки дрожали. Он замер, взгляд с голубой сталью и искрой непонимания — будто не ожидал, что кто-то осмелится остановить его. — С… су-харь! — выдохнула я, и это слово, как крик, прорвалось сквозь напряжение. Он нахмурился, губы сжались. Его рука всё ещё едва касалась моей талии, но давление стало меньше. Он наклонился, пытаясь снова приблизиться, но я шагнула назад, ставя между нами пару решающих шагов. — Я не… не хочу, — слова вырывались с трудом, но хватало, чтобы подчеркнуть границу. — Я не ваша игрушка. Он замер, губы чуть дрогнули, но взгляд оставался плотным, почти хищным. Я глубоко вдохнула, подняла подбородок и шагнула к двери. Дальше — домой.

Амен

«Отрицание»

Я стоял на улице, наблюдая, как она уходит к двери. Темнота окутывала нас, дождь едва намекал на себя, оставляя влажные следы на асфальте. Сердце билось ровно, почти механически. Но внутри… всё горело. Нет. Я не должен чувствовать это. Не должен позволять себе думать о ней так. Я провёл рукой по затылку, вспоминая тепло её волос, запах кожи, смешанный с дождём. Нет. Не вспоминать. Не тянуться к талии. Не ловить отголоски прикосновений. Границы — реальны. Границы не размываются. «Не ваша игрушка». Её слова врезались, остались внутри. Нет. Не трогать. Не принимать близко. Не позволять, чтобы это задело. Она не просила, не умоляла. Она бросила вызов. Но я не уступлю. Просто стоять — не значит чувствовать. Я смотрел, как дверь закрылась за ней. Слышал её дыхание даже в тишине. И нет. Я не буду скучать. Не буду желать. Каждый её шаг — ничто. Снаружи я был собран. Внутри — буря. Нет. Я не хочу быть рядом. Не хочу хотеть её. Она — слишком опасна. Человеческое, что она пробудила во мне, я заглушу. Спрячу под маской, где ему не вырваться.

«Гнев»

Я вдавил педаль — и машина рванула вперёд. Мокрый асфальт скользил под колёсами, единственное, что поддавалось контролю. Всё остальное вырвалось наружу, как ярость, которую невозможно сдержать. Руки судорожно сжимали руль. Каждое рывковое движение отдавалось в плечах и спине, будто машина — единственный способ не разорваться на куски. Что это было? Поцелуй. Жёсткий. Резкий. Без предупреждения. Без слов. Без объяснений. Ночные огни мелькали за стеклом, отражаясь в лужах. Но я не видел их — в голове вспыхивали только её глаза, зелёные, полные света, её дыхание в тишине. Мгновение, когда она хотела оттолкнуть, тот короткий срыв — и я взорвался. Я идиот. Её нельзя трогать. Её нельзя впускать в этот мир. Но всё, что я чувствовал, прорвало стены: желание, ярость, страх потерять — они слились и жгли меня до костей. Я понимаю Дэмиана. Чёрт возьми, понимаю. С ней нельзя быть иначе. Она — трещина в бетоне: сначала пустяк, а потом — разрушение. Она настоящая. Чистая. Не прячется за масками. И это бесит до чёртиков. В её молчании — больше правды, чем в ста словах моих партнёров.   Дождь барабанит по крыше, фонари режут влажный воздух полосами, каждая вспышка — как удар в грудь. Я хочу бить, хочу кричать, хочу сорваться и схватить её снова. Чего ты добиваешься, Эвтида Кастро? Ты знала. Ты должна была остановить меня. Или — просто не захотела? Что это — желание, инстинкт, или всё то, что гнило во мне слишком долго и наконец рвётся наружу? Какая, в сущности, разница? Я уже перешёл грань. Рёв мотора, дождь, свет, холодный ветер в лицо — и внутри всё горит. Я не должен этого признавать. Я не должен хотеть. И всё равно хочу.

«Торг»

Дом встретил меня холодом — не физическим, а пустым, моральным. Автоматические огни выхватили из темноты чёткие линии мрамора, зеркал и стекла. Всё безупречно. Бездушно. Я бросил ключи на консоль. Кулак сжался, костяшки побелели. Раздевался на ходу, пиджак улетел мимо кресла.  Слишком много мыслей. Чёрт этот вечер. Шум, запах её волос, взгляд — без страха, без укора. Лишь молчаливое «почему». Почему ты не ушла, Эва? Почему осталась? Я открыл бар. Кристальный графин, бурбон плеснул в бокал, как яд в воду — огненный, как её щеки после поцелуя. Отпил. Горло обожгло, мысль не отпустила. Взор скользнул к камину. У изножья всё ещё лежал мяч — детская игрушка Дэмиана. Мой сын. И я, взрослый мужчина, не смог удержать его. Впустить. Понять. А она смогла. Он стал другим рядом с ней. Живым. И я это вижу. И ревную. Да — честно, отвратно ревную: к нему, к ней, к тому, кем он становится, когда меня рядом нет. К тому, что я разрушу, если позволю себе быть рядом. Опять бурбон. Челюсть сжалась. Ты, Эва, как вена под лезвием — коснёшься, и потечёт то, что я держал десятилетиями. Не показывал. Не чувствовал. Не позволял. И ты, вопреки всему, хочешь, чтобы я это почувствовал. Сколько можно торговать собой? Сколько можно выдерживать смесь ярости и желания, власти и беспомощности? А может, какая разница. Я — мужчина, выстроивший империю из холода и расчёта. И теперь дрожу от прикосновения женщины, чьи ладони пахнут мелом и жасмином. Борьба не прекращается: ревность, желание, страх потерять контроль. Правила ломаются. Она — настоящая, опасная, невозможная. Я снова отпил. Внутри горело. Хочется кричать, бежать, притянуть её и не отпускать. Но я не имею права. Не могу. Не должен. Ночь глуха. Дом молчит. Остаётся ждать — ждать, когда всё снова взорвётся.

***

Я не заметил, как уснул в кресле у камина, с бокалом бурбона в руке. Ночь прошла в тумане — шум, запах, воспоминания о вечере и о ней. Проснулся раньше всех. Медленно привёл себя в порядок: потянулся, размял плечи, выпил стакан воды. Дом молчал — только лёгкий шорох за окном и робкий свет, пробивающийся сквозь стекла. На кухне пахло чёрным кофе. Я наливал в чашку, закатав рукава, пытаясь не думать, но мысли ворвались одна за другой: поцелуй, её взгляд, слова — невозможно отпустить. — Как дела в школе? — спросил я, не поворачивая головы, заметив фигуру в дверях. Дэмиан вошёл босиком, в домашней футболке, волосы взъерошены. Почти не спал — тень под глазами, хрипловатое «утро». Он хмыкнул. — С каких это пор тебя волнует, как у меня в школе? Я медленно обернулся и опёрся руками о край стола. — С того момента, как в твоей жизни появилась мисс Кастро. Тишина. Только дождь стучал по стеклу. — Подумаешь, заночевал у женщины, — почти издевательски, с язвинкой сказал он. — Завидуешь? — Я не потерплю подобных игр, Дэмиан, — тихо, но твёрдо ответил я. — Особенно когда это взрослая женщина, твой преподаватель, и ты смотришь на неё не так, как должен.  — А как, по-твоему, я должен? — Как ученик. А не как… мужчина. Он чуть наклонил голову, взгляд колючий. — А может, я и есть мужчина. Может, я чувствую больше, чем ты когда-либо позволял себе. Я сжал пальцы на краю стола; напряжение стянуло грудь. — Не романтизируй это, — холодно сказал я. — Ты что, ревнуешь? Эта фраза прозвучала как выстрел. Я не отступил; сделал шаг ближе. — Ты понятия не имеешь, во что влезаешь, — тихо, угрожающе. — Она не для тебя, Дэмиан. Вы из разных миров. У неё другая жизнь, другие цели. А ты — школьник с разбитым лицом и проблемами с доверием. — А ты? — холодно сказал он. — Что я? — А ты из какого мира? — он сжал зубы, почти шепотом. — Потому что, кажется, ты сам теряешь голову. И боишься, что я обгоню тебя. Я нахмурился. — Что ты сейчас сказал? — Ты меня понял. Ты хочешь её так же, как я. Ты просто старше. Холоднее. Больше терять. Ты боишься, что она выберет меня. Удар был без слов, но точный. Щёку обожгло, кровь подступила к вискам. Дэмиан пошатнулся, ухватился за спинку стула и ничего не сказал. Только взгляд — прямой, тёмный, горящий. — Тебе, наверное, стало легче, — прошептал он. — А мне — нет. Он ушёл, не хлопая дверью; просто шаг за шагом прошёл мимо кухни, мимо меня, мимо всего. Я остался стоять, опершись о край стола. Кружка в руках остыла, по пальцам стекал холод. Сердце колотилось, мысли падали тяжёлыми камнями. Слабость недопустима. Я не могу отпустить это. И знаю: борьба только началась.

Эва

Я проснулась рано. Рано для себя, рано, чтобы всё ещё держать себя в рамках, словно вчерашний вечер был не со мной, а с кем-то чужим. В голове — пустота, а на сердце — тревога, которую я старалась не замечать. Вчерашний поцелуй… ни думать, ни вспоминать, ни поддаваться. Ни слова, ни взгляда, ни запаха. Медленно поднялась, перекинула волосы на плечо, надела халат. На кухне всё привычно: полки, посуда, чайник. Должен был быть чай. Заваривать травяной, зелёный — что угодно, лишь бы ритуал помог сосредоточиться. Но что-то остановило меня. Я налила кофе. Чёрный, крепкий, горький. И сразу поняла: кофе на вкус как он. Амен Холден. Взрыв в носу, терпкая свежесть, чуть сладковатый дымок, который невозможно забыть. Почему кофе, а не чай, хотя я всегда начинала утро с него? Чтобы держать дистанцию? Чтобы обмануть себя? Чтобы наконец признать, что хочу хоть мгновение повторить вкус, запах, напряжение, что оставил он? Я сделала глоток. Горечь обожгла горло. Мысли о нём закрутились ещё быстрее. Нельзя. Ни минуты. Ни мысли. Ни взгляда. Слава богу, звонок прервал этот порочный круг. Телефон зазвонил, и на экране — имя Герсы. — Эва! — голос подруги звучал так, будто она уже видела, как я падаю в бездну эмоций. — Спа! Сегодня! Надо отдохнуть, расслабиться, развеяться. Ты за? Я улыбнулась, и улыбка была настоящей. — Ладно, Герса. Соглашаюсь. Любые условия, лишь бы… — я не досказала. «Лишь бы Амен Холден исчез из мыслей хотя бы на пару часов.» Я поставила кружку с кофе на стол, сделала глубокий вдох и впервые за утро позволила себе хотя бы маленькую передышку. Да, кофе был горьким. Но ещё горче был вкус вчерашнего вечера. И чем быстрее я уйду, тем меньше шансов, что он останется со мной слишком надолго.

***

Спа действительно сработал. Тёплый свет, мягкая музыка, аромат эфирных масел — всё это как будто вытягивало Амена из головы. Мы смеялась, погружались в процедуры, и я почти забыла о вчерашнем вечере. Почти. Вечером я сидела на кухне с книгой, но не могла дочитать больше двух страниц подряд. Буквы расплывались, мысли путались. Мир будто приостановился. Или отдалился. Словно он пошёл дальше, а я — нет. И вдруг — звонок в дверь. Резкий, настойчивый, словно вырвавший меня из оцепенения. Я вздрогнула, машинально посмотрела на часы. Слишком поздно для гостей. Слишком неожиданно для соседей. Несколько секунд стояла, прислушиваясь. Тишина. Потом звонок повторился. Я подошла, сердце билось чаще, рука легла на замок. Щёлкнула — открыла. И там — Дэмиан. Стоял, опираясь на косяк. Глаза мутные, шаг шаткий. Улыбка — кривая, болезненная. — Добрый вечер, мисс Кастро, — хрипло произнёс он. — Можно?.. От него резко пахло алкоголем. Не как от взрослого, выбирающего напиток ради вкуса, а как от мальчишки, впервые бросившего вызов и себе, и миру. — Дэмиан… — тихо сказала я. — Ты пьян. Он вскинул голову, усмехнулся, но в глазах мелькнуло упрямство. — Немного. Совсем чуть-чуть. Хотел… согреться. — Попытался усмехнуться, но вышел кашель. — Тебе нельзя быть здесь. Тебе нужно домой, — старалась говорить спокойно, хотя внутри уже всё тревожно сжималось. Он шагнул через порог, будто моих слов не существовало. Движение резкое, но неуверенное: ноги подгибались, плечи дрожали. Я не успела остановить — он уже был в прихожей. — Я видел вас, — вдруг сказал он, голос сорвался вниз. — Вчера. С ним. У подъезда. Я замерла. Сердце упало. — Что ты видел? — спросила я, хотя знала ответ. — Как он… — Дэмиан сглотнул, моргнул мутным взглядом. — Как он целовал вас. Мой отец. — Дэмиан, — я произнесла твёрдо, но мягко. — Это не разговор для этого вечера. Ты пьян, тебе плохо. Завтра ты будешь жалеть об этом. — Нет, — он покачал головой. — Завтра я буду жалеть, если промолчу сегодня. Его рука дрогнула, коснулась моей щеки. Холод ладони, запах спирта, горечь табака. Взгляд — прямой, дерзкий, но с тем надломом, который невозможно игнорировать. — Скажите… разве я хуже его? Разве у меня нет права? Разве я не могу быть тем, кто нужен вам? — Дэмиан… — выдохнула я, не успев найти слов. И тогда он наклонился и поцеловал меня. Горячо, неловко, отчаянно. В поцелуе смешались подростковая дерзость, боль, вызов — и безумное желание доказать хоть что-то. Я отпрянула, уперлась ладонями в его грудь, сердце колотилось. — Уходи, Дэмиан, — прошептала я, и голос дрогнул. — Обещаю, завтра я забуду об этом, если ты уйдешь. Он смотрел прямо в глаза. И вдруг — резко, с надломом, но тихо: — Почему он? Почему мой отец? Скажи, Эва, разве я не могу быть тем, кого ты выберешь?! Тишина ударила сильнее любого звука. Я отступила на шаг, мир рушился прямо у меня в гостиной. Его лицо стало бледным, губы дрогнули. Вдох — прерывистый, глаза закатились, и вдруг его тело обмякло. — Господи… — я успела подхватить его за плечи. Его кожа была ледяной. Я осторожно опустила его на пол. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Он был без сознания — или близок к этому. Холдены сведут меня с ума. Один — холодом. Другой — безрассудством. А я застряла между ними. И почему я им это позволяю? Почему не могу оттолкнуть ни того, ни другого? Они залезли в мою голову и поселились там, а я… как девчонка, которая ничего не может с этим сделать. «Эва, я тебя не узнаю», — прошептала я самой себе, ощущая, как сердце колотится, а разум пытается найти хоть какой-то выход из этой ловушки.