Звериный Сан Андреас

Комната 12 в гостинице «Совиная ветвь» пахла сыростью, дешёвым табаком и чем-то ещё — резким, травянистым и знакомым. Карл, осторожно войдя, первым делом увидел Тенпенни. Офицер CRASH сидел в потрёпанном кресле, раскуривая толстый самокрут, от которого и шёл тот самый едкий запах марихуаны. Его лицо было расплывчатым от дурмана, но глаза, как всегда, были хищными и оценивающими. — Бож... — непроизвольно вырвалось у Карла. Это была худшая из возможных ловушек. Тенпенни лениво ухмыльнулся, выпуская дымок. — А вот и ты, сынок. Время — деньги, а у нас тут... небольшое дельце. Но прежде чем Карл успел что-то ответить или Тенпенни продолжил, из соседней комнаты, окутанной сизым дымом, появилась ещё одна фигура. Это был мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, в выцветших штанах-клёш, растрёпанной рубахе и с пустыми, но невероятно пронзительными глазами. Это был Правда (The Truth). Он выглядел как типичный хиппи-наркоман, застрявший в 70-х, но в его взгляде читалась странная, отрешённая мудрость. — Вууу... чуйствую, — протянул Правда, его голос звучал так, будто доносился из другого измерения. — Чую вибрации, братан. Земля плачет. Металл стонет. Нам... нам надо угонить комбайн. С одной из ферм. Да-а-а. Чтобы... освободить дух стали. И заработать на чистую, зелёную энергию для всех, понимаешь? Карл просто стоял, не в силах понять этот бред. И тут дверь приоткрылась, и внутрь проскользнула Мила. Она выглядела виноватой, но решительной. Карл аж подпрыгнул. — Какого хрена ты тут делаешь?! — выругался он. — Я сказал ждать в машине! Мила съёжилась, но не отступила. — Я... я аккуратно! Я слышала, как ты уходил... и почуяла что-то... плохое. И пошла за тобой. Просто... чтобы быть рядом. На всякий случай. Карл хотел было прикрикнуть ещё, но увидел её искренний, полный беспокойства взгляд и сдался. В этом безумном мире её инстинкты уже не раз оказывались точнее его расчётов. — Ладно... — вздохнул он. — Сиди тихо. И не отсвечивай. Тенпенни, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. — Трогательно. Ну что ж, раз уж ваш духовный наставник тут про комбайн завёл, а я, как представитель закона, не могу оставаться в стороне от такого... важного сельскохозяйственного преступления, предлагаю не тянуть. — Он тяжело поднялся. — Поехали на ферму. Посмотрим, что за сталь там стонет. И заодно... обсудим ваше будущее, Карл. На свежем воздухе. Итак, под давлением Тенпенни и под сюрреалистичным напором Правды, группа в составе коррумпированного копа, хиппи-наркомана, гангстера и говорящей ласки отправилась в ночь угонять комбайн. Это был новый уровень абсурда, но Карл понимал — за этим «бредом» Правды наверняка скрывался очередной грязный план Тенпенни. И отказаться они не могли. Машина Карла с Милой на заднем сиденье мчалась по тёмной грунтовке, ведомая таинственным звонком и ощущением надвигающейся беды. Они оставили Энджел-Пайн позади и углубились в совершенно безлюдную сельскую глушь. Ни машин Тенпенни, ни Правды с ними не было — только они двое и звенящая тишина за окном, которая давила сильнее любого шума. Всё было слишком тихо. Слишком спокойно. Фонари выхватывали из мрака лишь заросли бурьяна да редкие скелеты заброшенных заборов. Наконец, впереди показался указатель с полустёршейся надписью и тусклый свет одинокого фонаря, освещавшего вход на территорию какой-то давно не работающей фермы. Тот самый адрес. Карл заглушил двигатель. Тишина обрушилась на них как стена. Ни лая собак, ни звуков жизни — ничего. Только ветер шелестел сухой кукурузой на бескрайнем поле рядом. — Сиди тут, — тихо приказал он Миле. — И не высовывайся. Что бы ни было. Она кивнула, её большие глаза в темноте светились испуганной решимостью. Он вышел, пистолет уже был в руке. Шаги по гравию громко хрустели. Он подошёл к воротам — они были распахнуты. Внутри, в лунном свете, стоял тот самый комбайн — огромный, тёмный, зловещий «Harvester». И вокруг — ни души. И тут тишину разорвал рёв дизеля. Не того комбайна, а другого — из-за угла ангара выкатился второй «Harvester», и его фара-прожектор внезапно ослепила Карла, выхватив его из темноты как мишень. Из кабины ему наглядно погрозил кулаком какой-то мужик в каскетке — один из людей Тенпенни. — Сволочь! — крикнул Карл, отпрыгивая в сторону и открывая огонь по кабине. Пули звонко стучали по бронированному стеклу, оставляя паутину трещин, но не пробивая его. Началась бешеная погоня по территории фермы. Карл отстреливался, пытаясь попасть по колёсам или в радиатор. Он не видел, как из-за дальнего сарая выполз третий комбайн, его цель была ясна — не Карл, а машина. Мила, услышав выстрелы и рёв, не выдержала. Она высунулась в окно, пытаясь разглядеть, что происходит. Её внимание было приковано к фигуре Карла, мелькавшей в лучах фар и вспышках выстрелов. Она не видела, как огромный, тёмный силуэт третьего комбайна, без включённых фар, медленно, почти бесшумно, стал разворачиваться, нацеливаясь прямо на их припаркованную машину. — Карл! — крикнула она, но её голос потонул в грохоте. Карл, услышав её крик, обернулся. Ледяной ужас сковал его, когда он увидел, что происходит. — МИЛА! ВАЛИ ОТТУДА! — заорал он изо всех сил, прекращая стрельбу и бросившись бежать к машине. Но было поздно. Комбайн, набрав небольшую скорость, врезался в бок автомобиля. Удар был чудовищной силы — металл скрипел и рвался, стёкла вылетели мельчайшими осколками. Но это было только начало. Машину отбросило, и она оказалась прямо под огромными, зубчатыми колёсами комбайна. Harvester не остановился. Он медленно, неумолимо, с глухим скрежетом и хрустом, наехал на машину, а с ней — и на то, что было внутри. Раздался не звук, а скорее ощущение — глухое, влажное ХРУЩ-СКВИРТ-СКРЕЖЕТ. Это ломались кости рамы автомобиля, смешиваясь с другим, более мягким и страшным хрустом. Стекло трескалось, пластик ломался, и всё это тонуло в утробном, металлическом скрежете стали по стали и бетону. Из-под огромных колёс, в свете одинокого фонаря, брызнула тёмная, почти чёрная в этом свете жидкость, мгновенно впитавшаяся в пыльную землю. Не просто кровь — её было слишком много. Это была кровьще, смешанная с техническими жидкостями из раздавленного автомобиля. Когда комбайн проехал дальше, на месте машины осталась не форма, а бесформенная груда. Сплющенный, разорванный на части металлический ящик, из которого торчали обломки сидений, ленты обшивки и... куски меха. Рыжего, когда-то яркого меха. Всё было перемолото, перемешано, слито в один ужасающий паштет из металла, ткани, пластика и плоти. Ни крика, ни стона. Только внезапно воцарившаяся тишина, нарушаемая шипением пробитого радиатора комбайна и тяжёлым, прерывистым дыханием Карла, который стоял в двадцати метрах, застыв в немом крике. Он видел, как из-под груды вытек последний ручеёк той тёмной жидкости, образовавшее на земле маленькое, чёрное зеркало, в котором отражалось холодное, безразличное небо. Там, где секунду назад была Мила — его маленькая, наивная, певунья, мечтавшая о простых радостях, — теперь была только эта кровавая мешанина. Смерть была не драматичной. Она была механической, абсолютной и ужасающе подробной в своём разрушении. Ферма, ночь, металл, кровь. И больше ничего. Оцепенение длилось вечность и мгновение одновременно. Где-то вдали ревел удиравший комбайн-убийца, но Карл его уже не слышал. В его ушах стоял тот самый, навсегда врезавшийся в память скрежет и хруст. Он машинально, на автопилоте, подошёл к тому, что осталось. Запах крови, масла и смерти ударил в нос. Он увидел клочок рыжей шерсти, прилипший к искорёженной двери. Больше ничего узнать было невозможно. Что-то внутри него отключилось. Он развернулся, дошёл до того первого комбайна, который они должны были угнать. Завёл его. Глухой рокот дизеля прозвучал как похоронный марш. Он погрузил в прицеп то, что смог отскрести от земли — бесформенный, завёрнутый в брезент сверток, в котором уже не было ничего знакомого, кроме ужаса. И повёл эту стальную громадину через ночь, не к указанной Тенпенни точке, а на другую, совершенно заброшенную ферму, что знал ещё по каким-то старым делам. Там он сбросил брезент в глубокий, высохший силосный колодец. Бросил, не глядя. Потом сел в кабину комбайна, опустил голову на руль и просидел так, не зная, сколько времени, пока первые лучи солнца не начали окрашивать небо в грязно-розовый цвет. Он вернулся в хижину в Энджел-Пайне на рассвете. Вошёл, не здороваясь. Весь был в пыли, масле и тёмных, засохших брызгах. От него пахло смертью и мазутом. Райдер, дремавший в углу, сразу вскочил. — Карл? Где... где Мила? — спросил он, ещё не понимая, но уже чувствуя ледяную пустоту в его взгляде. Карл поднял на него глаза. Глаза были пустыми, выжженными. — Её... нет, — голос был хриплым, без интонаций. — Комбайн. Наехал. Перемолол. Вместе с машиной. Слова повисли в воздухе, слишком чудовищные, чтобы их сразу осознать. Райдер моргнул, его мозг отказывался принимать. — Что... а в 911 звонить? Врачам, скорую? Может... может, ещё... Его перебил Сизер, стоявший у печки. Он повернулся, и его лицо было искажено не злостью, а горьким, усталым презрением. — ¿Qué te pasa, hombre? ¿Estás idiota? — выругался он. — Перемололо. Ты понял это слово? Пере-мо-ло-ло. Комбайн. Сталь. Кости. Всё. Там не врача вызывать. Там... — он махнул рукой, не находя слов, — могильщика. Или уборщика. Нечего больше спасать. Только собирать. Райдер уставился на него, потом на Карла, пытаясь вникнуть в этот жестокий, окончательный смысл. «Перемололо». Это было не просто «убило». Это означало стирание, уничтожение до состояния, не поддающегося ни идентификации, ни похоронам. Окончательную, бесповоротную утерю, оставляющую после себя не тело для оплакивания, а лишь пустоту и жуткую картину в воображении. — О, чёрт... — наконец выдохнул Райдер, и его лицо дрогнуло. Он посмотрел на других зверей, которые, проснувшись, сидели, прижавшись друг к другу, с огромными, полными предчувствия беды глазами. — Охренеть... малышка... В комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая, как свинец. Потеря была не просто болезненной. Она была профанирующей. Мир забрал у них не просто жизнь. Он стёр одно из самых светлых своих созданий в кровавую пыль, не оставив даже намёка на то, что можно было бы похоронить. И теперь эта пустота висела на них всех, холодная и неоспоримая, как приговор. Смерть Милы не была концом эпизода. Она была дырой в самой реальности их маленькой стаи, в которую теперь засасывало всё: надежду, невинность и веру в то, что хоть что-то в этом аду может быть хрупким и священным. Слова Сизера и пустой, каменный взгляд Карла повисли в воздухе, а потом прорвались сквозь тишину. Не криком, а чем-то более пронзительным и диким — скулом. Сначала это был тонкий, дрожащий вой Яры. Она сидела, уставившись в то место, где обычно пристраивалась Мила, и из её глотки вырывался звук, полный такой невыразимой тоски и боли, что казалось, рвётся сама душа. Это был не плач разума, а вой потери на языке их первобытной сущности. К ней моментально присоединился Тиг. Его скулеж был низким, хриплым, полным ярости и беспомощности. Он бил хвостом по полу, его когти скребли по дереву. Он выл не только по Миле, но и по всей несправедливости этого мира, который ломал и убивал самых беззащитных. Затем запищал Мартик, завёл Вейшенг. Даже гордый Рэй отвернулся к стене, но его плечи слегка подрагивали. Леонелла и Спайк жались друг к другу, издавая тихие, похожие на всхлипы звуки. Искорка, прикованный к своему месту, просто зажмурился, и из-под его век по светящейся шерсти потекли горячие, немые слёзы. Хижина наполнилась этим хором скорби. Это был звук разбитой стаи. Они потеряли не просто друга. Они потеряли часть своего света, своего детства, своей наивной веры в то, что даже в аду можно найти островок тепла. Мила была этим островком. И теперь её не было. Райдер стоял, сжав кулаки, его собственное горе тонуло в этом море звериного горя. Карл закрыл глаза, но не мог заткнуть уши. Каждый скулеж, каждый вой были для него ударом, напоминанием о том, что он не смог защитить, о том ужасе, который он видел и который теперь навсегда жил в нём. Сизер, потупив взгляд, молча достал сигарету. Даже его циничная броня не выдерживала этого. Это был приговор, вынесенный не людьми, а самой природой — приговор по потере, которую уже нельзя было исправить. И этот скулеж зверей был самой честной, самой страшной панихидой, какую только можно было себе представить.