Старший Аркан

      Дверь закрылась за спиной Флоренции с мягким щелчком.       Воздух здесь был другим, морозным. Он не пах пылью и деревом. В нос ударил резкий, аптечный запах хлорки, но под ним, навязчиво и неуместно, висел сладкий, тяжёлый аромат роз. Запах больницы, на которую набросили погребальный венок. Противоречие заставило желудок сжаться.       Свет бил в глаза. Не тёплый, жёлтый свет зала, а белый, холодный. Он падал с невидимого источника в потолке, отбеливая всё до стерильности операционной.       Комната была невелика. Прямо перед ней, у дальней стены, стоял массивный белый комод, больше похожий на низкий архивный шкаф, без единой фурнитуры, сливавшийся с белизной стен.       Над ним висело зеркало в рамке из того же белого глянца, сливавшееся со стеной так, что казалось просто дырой в иной, ещё более белый мир.       На полках по бокам от комода, выстроенные в безупречные ряды, стояли белые вазы. В каждой — букет белых роз. Стебли ровные, бутоны застыли в идеальной, распустившейся симметрии.       Флоренция сделала шаг, и её взгляд скользнул по лепесткам в поисках тёмной точки, увядшего края, пылинки. Ничего.       В углу, слева от комода, стояла односпальная кровать. Белая металлическая рама, белый плоский матрас, застеленный белым пододеяльником и накрытый белой простынёй. И на этом снежном поле, точно кровяная капля на марле, лежала карта.       Флоренция не двигалась с порога несколько секунд, давая глазам привыкнуть к свету. Потом сделала шаг. Подошла к кровати. Остановилась в полуметре, и наклонила голову.       Карта лежала рубашкой вверх — гладкий, матовый красный прямоугольник с замысловатым золотым тиснением по краям.       Её рука поднялась сама собой. Она замерла на полпути, и ладонь зависла в воздухе. Пальцы слегка подрагивали. Она втянула воздух, пахнущий хлоркой и розами. Кончиками ногтей она зацепила край карты, перевернула её на месте, не поднимая.       Её взгляд упал на изображение. Дыхание замерло на секунду, затем вырвалось коротким, резким выдохом через нос. Зрачки сузились, зафиксировались на центре картона. Она сглотнула.       Под картой лежала более крупная карточка из пластика:              "Раскрытие Вашего Аркана другой Картой — дисквалификация.       Уничтожение Вашего Аркана Вами или другой Картой — дисквалификация.       Намеренная или случайная порча Вашего Аркана Вами или другой Картой — дисквалификация.       Потеря Вашего Аркана — дисквалификация.       Берегите свой Аркан."       Она чувствовала, как пальцы начали потеть, оставляя на пластике следы. Медленно перевернула свою карту обратно, рубашкой вверх, и отступила на шаг.       Развернулась и, оглядываясь по сторонам, подошла к комоду. Её отражение в зеркале было бледным, с тёмными, слишком широкими зрачками, для такого освещения.       Пальцы сами потянулись к ближайшей розе в вазе. Кончиками указательного и большого пальцев она сжала прохладный, восковой лепесток. Настоящий. Она отдёрнула палец, будто обожглась.       Правая рука опустилась на ручку верхнего ящика комода. Она потянула на себя и ящик выехал беззвучно, на идеальных роликах.       Внутри, слева, лежали предметы. Зубные щётки с белыми щетинками, упаковки белого мыла в прозрачной плёнке, тюбики зубной пасты и крема с белоснежными колпачками. Всё было разложено параллельно друг другу, в множестве идентичных наборах, выверенных как по линейке. Промежутки между предметами были равными. Справа, сложенные стопкой, лежали белые полотенца, их края совпадали до миллиметра.       Флоренция провела взглядом по этому порядку. Белизна щёток сливалась с белизной полотенец, белизна мыла — с белизной внутренней отделки ящика. От этой геометрической, мёртвой чистоты в горле подкатил ком, а в висках застучала тупая, нарастающая волна. Голова слегка закружилась.       Она резко, с большей силой, чем требовалось, втолкнула ящик на место. Звук мягкого удара дерева о дерево прозвучал приглушённо. Она оперлась ладонями о гладкую столешницу комода, пальцы растопырились, впиваясь в матовую поверхность. Корпус её чуть подался вперёд, плечи сжались. Она закрыла глаза, глубоко вдохнув, и тот самый коктейль из хлорки и роз ударил в горло.       Она открыла глаза в тот момент, когда из-за двери, приглушённо, словно из-под толстого стекла, донеслись первые неразборчивые голоса, а затем — тяжёлый, гулкий шум шагов по паркету коридора.       Флоренция вышла из стерильной белизны в коридор. Воздух здесь был другим — тёплым, пахнущим старым деревом и пылью. Свет от бра на стенах мягкий, желтоватый, ложился на тёмные панели, создавая островки уюта, который теперь казался фальшивым.       — Я, надеюсь, нам не придётся здесь оставаться долго? — Найроби стояла, прислонившись плечом к косяку своей двери. Она кивнула головой в сторону открытого проёма за спиной, её губы сложились в гримасу, изображая брезгливость. — И спать вот здесь.       — Согласна, — Токио вышла из своей комнаты, резко дернув дверь на себя, — Здесь можно сойти с ума.       — Как в психушке, — Денвер появился из своей комнаты, его волосы были взъерошены, будто он провёл по ним рукой несколько раз. Он поднёс указательный палец к виску и сделал несколько быстрых круговых движений, губы при этом растянулись в напряжённой, недоброй ухмылке.       Дверь с табличкой "Рио" отворилась и парень вышел от туда. Его взгляд, быстрый и скачущий, метнулся к дверному косяку, к потолку, к стыку стен, будто он искал скрытые панели, провода, хоть какую-то систему.       — А что дальше-то делать? — Денвер оторвался от стены и широкими шагами прошёл к арке, ведущей в главный зал. Токио и Найроби, не сговариваясь, одновременно пожали плечами. Жест у Токио был резким, отрывистым, у Найроби — более плавным, скептическим.       — Честно, уже хочется что-нибудь поесть. Сколько мы здесь уже? — Денвер постучал костяшками пальцев по собственной майке в районе желудка. — Эй, вы! Дайте хоть поесть чего-нибудь!       Он крикнул не в потолок, а в пространство зала, чуть выдвинув вперёд подбородок.       Рио, не отрываясь от своего осмотра стены у двери, медленно поплёлся за ним, его пальцы теперь скользили по деревянной панели, слегка постукивая. Токио и Найроби обменялись коротким взглядом — в нём было что-то между раздражением и вынужденным согласием — и пошли следом, не вместе, а с небольшой дистанцией.       Флоренция сделала шаг вперёд, приближаясь к основной двери. За её спиной, словно отражённые её движением, из других дверей начали появляться остальные.       Напротив каждого из одиннадцати стульев, на тёмном дубе, лежала тёмно-красная ткань, уложенная в идеальный квадрат. Похоже на сложенный комбинезон. Денвер, находившийся ближе всех, наклонился. Он ухватил ткань и потянул на себя. Комбинезон раскрылся, показав молнию, идущую от горловины к поясу, и несколько плоских, аккуратных карманов на груди и бёдрах.       С резким, почти незаметным движением плеча он швырнул комбинезон обратно на стол. Ткань упала, распластавшись уже не так идеально. Один рукав выскользнул из сложенной конструкции.       В воздухе повисла тяжёлая пауза. Все переглянулись.       — Откуда оно здесь взялось? — голос Найроби прозвучал неестественно высоко.       Флоренция непроизвольно обхватила себя за живот, пальцы впились в ткань платья. Ей стало холодно, хотя воздух в зале не изменился.       Со спины, почти касаясь её плеча, медленно прошёл Берлин. Его движение было бесшумным, плавным, как скольжение тени. Он направился к столу, к центру.       Она проследила за его спиной — прямая линия пиджака, ни одного лишнего движения. Её пальцы сжали ткань ещё сильнее. Она сделала два неуверенных шага вперёд следом за ним.       Посреди стола лежал одинокий белый конверт. Рио ловко дотянулся через стол. Покрутил конверт в пальцах, и открыв его начал читать вслух:       "Карты,       Мы рады приветствовать Вас в Старшем Аркане.       Надеемся, каждый из Вас нашёл Свой Старший Аркан в своей комнате.       Напоминаем: относитесь к нему с должным вниманием. Следуйте инструкции под Арканом. Для каждого она едина.       В Колоде каждая Карта — носитель тайны и потенциальная причина вашей дисквалификации...       — Это про то, что лежало на кровати? — Москва нахмурился, его тяжёлый взгляд обвёл присутствующих. — У всех же?       Рио сначала пожал плечом, потом, будто осознав, кивнул.       — А что дальше с ним делать? — Хельсинки оставался в стороне, его массивные руки были сложены на груди.       Все переглянулись. Ни у кого не было ответа. Взгляды метались, избегая задерживаться надолго.       — Ты говорила что-то про Таро, — Москва медленно повернул голову к Флоренции.       Она тут же на него посмотрела, будто её толкнули. Все остальные, как по команде, обернулись к ней. Её испуганный взгляд забегал от одного лица к другому, ища хоть какую-то поддержку и не находя её.       — Что это значит? Что ты знаешь о них?       — В колоде Таро есть старшие арканы, — её голос прозвучал тише, чем обычно, с налётом оправдания. — На них гадают. Но я не разбираюсь в них и не знаю толкования карт. Я просто знаю, что есть это и всё.       Она почувствовала, как начинает дрожать её правая рука, всё ещё прижатая к животу.       Берлин, стоявший ближе всех, опустил взгляд к её скрюченным пальцам. Она заметила это внимание и сильнее прижала руку к ребрам, будто пытаясь задавить дрожь силой. Он медленно поднял глаза, встретив её взгляд.       Тихий, ровный голос со стороны камина заставил всех повернуть головы.       — В колоде Таро есть семьдесят восемь карт. Из них — двадцать два старших аркана, — это был голос Профессора. — Двадцать два фундаментальных символа. У каждого своё название и своё изображение, часто аллегорическое. Их используют для гадания, медитации, иногда в психологии как модель архетипов, приписывая каждому общие значения. Остальные карты, масти — уже производные. Старшие арканы считаются главными. Значение всегда зависит от контекста и вопроса.       — И что нам это даёт? — Найроби чуть поддалась вперёд, её брови поползли вверх.       — Тут ещё есть, может, что-то узнаем из этого, — Денвер продолжил читать письмо:       ...Для вашего комфортного пребывания в Колоде, Мы подготовили Вам удобную одежду. Она лежит перед Вами. Наденьте её.       Остальное необходимое Вы найдете в своей комнате или за другими дверьми.       Вероятно, вы очень утомились. За третьей дверью вы найдёте то, что может утолить Ваш голод. Отдыхайте. Наслаждайтесь гостеприимством Колоды.       Энергия — важный ресурс в жизни каждого человека. Убедительно рекомендуем воспользоваться временем для отдыха и подготовки. Впереди вас ждёт глубокое погружение в Колоду.       Сейчас — время тишины. Время осмотреться. Время понять, кто рядом с вами. Наблюдайте.       Помните: доверять можно только своему Аркану."       — Время, между прочим, — Токио говорила с явным отвращением, растягивая слова, — тоже важный ресурс. Сколько нам здесь нужно будет торчать?       — Судя по тому, что они выделили нам комнаты с кроватями, — Москва говорил спокойно, но его пальцы отбивали нервный ритм по столу, — это дело не одного дня.       — Замечательно, — фыркнула Токио и закатила глаза, резко откинув голову назад.       — А мне нравится, — Рио усмехнулся. — Похоже на квест.       Но некоторых это явно насторожило. Все посмотрели вокруг.       Токио первая подошла к столу, раскрыла комбинезон и расстегнула куртку.       — Что, прям здесь? — Рио чуть вздёрнул бровь, но глаза заблестели, когда Токио стянула с себя футболку, под которой был топ из тонкой ткани.       — А что? Ты такой неженка? — Найроби подхватила свой комбинезон и стянула штаны.       Флоренция заметила, как спина Берлина выпрямилась, а на лице появилась ухмылка, когда он подошёл к столу, взяв свой комбинезон, и задержал взгляд на Найроби с Токио, которые в нижнем белье надевали на себя комбинезон.       Все начали подходить, брать свой комбинезон и переодеваться. Флоренция отошла чуть в сторону, в полутень между двумя стульями. Её пальцы нашли молнию на спине платья. Движение было резким, почти порывистым. Ткань сползла с плеч, и она быстро, стараясь не думать, стянула её до пояса, а затем и полностью, оставив на бледной коже лишь нижнее бельё.       Именно тогда, в момент, когда она скользнула ногами в комбинезон и её руки были скованы тканью, она поймала взгляд. Берлин стоял у стола, уже застёгивая свою форму. Его движения были размеренными, но глаза — нет. Они скользнули по ней, проигнорировав кружевные края белья, и зацепились чуть ниже левых рёбер, на боку, где натянутая кожа пересекалась бледно-лиловым, затянувшимся шрамом. Шрамом, похожим на след от неровного, но глубокого разреза.       Его губы чуть напряглись, а глаза слегка прищурились, будто пытаясь сфокусироваться на детали, не читаемой с такого расстояния.       Металлические зубцы сошлись с резким, громким в тишине зала визгом, скрыв шрам, кожу, всё. Она застегнула молнию до самого конца, под самый подбородок, так что воротник врезался в горло.       Подняв голову, она встретила его взгляд уже напрямую, но тут же отвела его в сторону. Она стояла, сжимая в пальцах собачку от замка, чувствуя, как под матово-красной тканью бешено колотится сердце.       — Так, — Денвер шагнул в сторону, его голос был чуть громче, чем требовала тишина, словно он пытался заполнить ею нарастающее напряжение. — Что там… третья дверь?       Отсчитав от главного входа дверь он провернул ручку. Дверь поддалась беззвучно.       Внутри была огромная комната, больше похожая на кладовую или склад ресторана. Посередине стоял длинный стол, ломившийся от еды: тарелки с мясом и сырами, корзины с хлебом, фрукты, салаты.       С одной стороны стеной стояли шкафы, забитые консервами, крупами, пачками макарон. С другой — такие же шкафы, но с матовыми стеклянными дверцами, за которыми виднелись бутылки с молоком, йогурты, упаковки с мясом, рыбой. Воздух был прохладным, пахнущим свежестью и специями.       Денвер засвистел сквозь зубы, уголок его рта потянулся вверх в выражении чистой, животной радости. Он вошёл внутрь.       — Да тут не на день, тут на месяцы нам хватит.       — Ну-у, — протянул Хельсинки, не сходя с места в дверном проёме, — они же не будут нас держать здесь месяцы.       — В здравом уме — нет, — Палермо лениво вошёл в комнату, подошёл к столу и взял в руки бутылку красного вина, стоявшую в самом центре. Он повертел её, изучая этикетку, и тут же поставил обратно, оборачиваясь ко всем остальным.       — Вот именно, — Токио ткнула в его сторону пальцем, — в здравом! А тут точно кто-то неадекватный.       — Да ладно, — Денвер уже отодвинул стул и тяжело уселся. Он положил себе на тарелку кусок ветчины, сверху положил ломоть хлеба и запихнул большой кусок в рот. — Пока всё безобидно. И вкусно.       — А если она отравлена? — Найроби осторожно вошла в комнату, оперлась руками о спинку соседнего стула, но садиться не решалась. Её взгляд скользнул по щекам жующего Денвера.       — Плевать. Зато умру не голодным, — пробурчал он с полным ртом, протягивая руку к высокому стакану с тёмно-бордовым морсом. Он сделал большой глоток, поставил стакан с глухим стуком и принялся за бутерброд с новым усердием.              Воздух в кладовой гудел от редких разговоров и звонкого стука металла о фарфор. Москва — молча, с сосредоточенным видом положил на свою тарелку кусок запечённой курицы и горсть оливок. Денвер уже не пользовался приборами. Он ел прямо с общих блюд, зачерпывая густой овощной паштет куском хлеба и набивая рот так, что скулы напрягались, словно у бурундука.       Найроби, всё ещё стоя у стула, аккуратно, кончиком ложки переложила себе две порции зелёного салата, будто отмеряя безопасную дозу. Звон вилок и ложек, разгребающих еду, стал учащённым, почти поспешным, выдавая голод, который взял верх над осторожностью.       Флоренция обвела взглядом каждого, задерживаясь на лицах на долю секунды. Потом, движением, лишённым всякой уверенности, она опустилась на свободный стул. Её тарелка — простая, белая, пустая — лежала перед ней. Желудок сжался болезненной судорогой, посылая в мозг волну тошнотворного голода.       Она повернула голову в сторону Профессора. Тот, не спеша, выбрал из раздачи определённые вещи: несколько ломтиков сыра, горсть промытого винограда, хлеб и ветчину. Он положил их в тарелку, сел и начал есть медленно, с паузами, тщательно пережёвывая каждый маленький кусок, словно проверяя его на вкус и консистенцию.       — Голод — плохой союзник для ясного мышления, — сказал Берлин, не поворачивая к ней головы. Но его взгляд, скользнув по столу, опустился и на её пустую белую тарелку.       Флоренция чуть повернула к нему лицо, уголком глаза уловив его профиль. Потом её взгляд устремился обратно к столу, метаясь между блюдами, будто ища среди них то, что не вызовет отторжения, то, что можно считать "безопасным". Её правая рука лежала на столешнице запястьем, пальцы свободно свисали над краем. Они мелко, почти незаметно подрагивали, но от его слов дрожь стала ощутимее.       Берлин, заметив это движение, чуть склонил голову.       — Страх, к слову, тоже, — добавил он тихо, почти интимно, чтобы слова не улетели дальше их двоих.       Она бросила взгляд на свои дрожащие пальцы, и движение прекратилось мгновенно, как по команде. Она сжала их в тугой кулак и резко убрала руку под стол, на колени. Потом подняла на Берлина глаза.       В его профиле, обращённом к тарелке с виноградом, уголок тонких, выразительных губ дрогнул и потянулся на миллиметр вверх, складываясь в лёгкую, моментальную ухмылку. Её собственная нижняя губа чуть дрогнула в ответ, будто она собирала слова, которые так и не решилась произнести.       Вместо этого она снова вытащила руку из-под стола. Кулак уже был разжат. Она потянулась вперёд, мимо своей тарелки, к большой чёрной миске, в которой дымилось овощное рагу. Её пальцы обхватили ручку разливательной ложки, сжали её слишком сильно, и, слегка дрогнув, зачерпнули полную порцию.       Все были погружены в приём пищи, обсуждая, кто что последнее помнит.       — …ну, и в баре встретил эту девчонку, про которую говорил, с фиолетовыми волосами, — Рио говорил быстро, с набитым ртом, жестикулируя куском хлеба. — Она сказала, что у неё койко-место в хостеле рядом с аэропортом, и мы…       — Стоп, стоп! — Найроби резко опустила свою вилку. — Ты говоришь про аэропорт. Ты собирался лететь?       Все замолчали. Звук жевания затих. Взгляды, как по проволоке, опять пробежались от одного лица к другому, выхватывая вдруг осознавшуюся общую деталь.       — Да, — Рио замер с хлебом на полпути ко рту. Его брови поползли вверх. — Говорю же, мы с командой получили грант на обучение в Штатах и летели туда. Я не должен был его получить. Поэтому на радостях напился в баре, и меня затолкали в самолет.... а проснулся я тут.       — Чёрт! — Найроби шлёпнула ладонью по столу. Она закрыла глаза на секунду, будто пытаясь стереть картинку. — Я чертовски боюсь летать. Это был мой второй перелёт в жизни. Только я летела… — она махнула рукой, резким движением отсекая конец фразы, — в общем, да. Летела. Последнее, что я помню, как я села в самолет. И все… Пустота.       Воздух в кладовой стал гуще, тяжелее от этого простого, дикого совпадения.       — Я… — он начал, и его низкий голос прозвучал особенно весомо в новой тишине. — Я копил на отпуск лет семь. Но тут мне подарили путёвку. Должен был лететь рейсом через Дубай.       Их последние воспоминания, вырываемые по крупицам, обрушились лавиной. Все обсуждали, делились осторожно своими историями. Хельсинки летел в Иран, как солдат, следующий приказу. Берлин — на вернисаж в Париж, деловым рейсом. Токио — на Формулу-1 в Монцу, исполняя детскую мечту. Палермо — в Италию, на аукцион редких вин.       Флоренция сидела, стиснув под столом влажные ладони. Она протёрла пальцами по коже, ощущая липкую прохладу пота. Её собственная история застряла комом в горле, и от этого молчания внутри всё сжималось ещё сильнее.       — То есть нас всех похитили с рейсов? — Найроби свела брови в одну резкую, тёмную линию.       — Или искусственно создали эту ситуацию... — Палермо хмыкнул, вертя в пальцах пустой стакан.       — Но зачем-то же нас здесь собрали, — Москва чуть приподнял голову. — Не детские загадки разгадывать.       — А что, по-твоему? — Рио подался к нему вперёд, локтями упёршись в стол. — Мы с друзьями часто ходили на квесты. И это… — он обвёл пальцем пространство, — всё очень похоже. Может, разгадаем загадки и получим миллион евро. А то и больше.       Он мечтательно закатил глаза кверху. Флоренция боковым зрением снова уловила на губах Берлина ту самую быструю, холодную ухмылку полную презрения к наивности.       — Почему тогда это не озвучить с самого начала? — Хельсинки сложил руки на столе. — А то мы даже не понимаем, что нас ждёт в конце.       Токио закивала в такт его словам.       — Ну, от миллиона евро я… — Палермо оборвался на полуслове.       Свет погас.       Мгновенно, как обрезанный ножом провод. Тьма была абсолютной, густой, поглощающей, как чёрная краска, залившая глаза.       В наступившей тишине, оглушительной после голосов, было слышно чьё-то громкое, нервное сглатывание. И тихое, уже в темноте, продолжение фразы Палермо:       — …не отказался бы.       Флоренция почувствовала, как её собственное дыхание стало резким, свистящим, слишком громким в собственных ушах. Она вжалась в стул. Правая рука с такой силой сжала вилку, что металл впился в ладонь. Левая упёрлась в холодную столешницу, пальцы растопырились, цепляясь за гладкий лак, — единственная точка опоры в ничто. Она зажмурилась, с силой сдавив веки, пытаясь заставить исчезнуть пустоту вокруг.       — Эй! — выкрикнул Денвер. Его голос ударился о стены, размножился слабым, насмешливым эхом и растворился.       — Такое у вас гостеприимство? А, Колода? — язвительно, но с пробивающейся дрожью, крикнула Токио. За её словами послышался резкий лязг — она швырнула вилку на стол.       Время растягивалось. Свет не возвращался. Никто не решался пошевелиться. Подняться в такой тьме означало потерять последнюю ориентацию, стать мишенью для невидимых углов и невидимых друг друга.       По звуку было слышно, как кто-то осторожно, со скрипом отодвинул стул. Кто-то другой запнулся на месте, ударившись о ножку, и тихо выругался.       — Я… нащупал дверь, — голос Рио донёсся издалека, из чёрного зева, где должен был быть проём. — Давайте сюда. Идите на голос.       Началось медленное, слепое шевеление. Шарканье ног, шуршание одежды о стены, осторожное прикосновение рук — то к дереву панелей, то к чужой спине или плечу. Группа, как слепой червь, поползла на звук. Дверь отворилась с тихим скрипом. За ней была такая же густая, беспросветная темнота главного зала.       Флоренция оставалась прикованной к своему стулу. Её пальцы, впившиеся в стол, побелели от напряжения. Прерывистое дыхание перешло в частую, мелкую дрожь, и короткий, нервный всхлип вырвался из сжатых губ.       Прямо над её ухом, так близко, что она вздрогнула, раздался ровный, низкий голос:       — Это всего лишь темнота. Спокойно.       Она сильнее сжала веки и закачала головой, издавая тихое, беззвучное мычание, пытаясь отогнать наступающую панику.       — Дыши глубже. Дай руку.       Пальцы, сухие и прохладные, скользнули по столешнице, нащупывая её сведённую судорогой кисть. Берлин перехватил её руку. Она тут же впилась пальцами в его ладонь.       — Вот. Чувствуешь? Спокойно. Теперь осторожно вставай.       Он придержал её за локоть, мягко, но неумолимо направляя вверх. Его касание было контролирующим, лишённым суеты.       — Аккуратно, тут стул.       Он не успел. Она боком, всем весом, ударилась о твёрдую дубовую спинку. Боль резко и ярко вспыхнула в бедре. Она сжала зубы, заглушив стон, и позволила ему вести себя дальше, в чёрную пустоту зала.       В зале было не лучше. Та же всепоглощающая тьма. Лишь в самом конце, над камином, слабо светился в темноте фосфоресцирующий циферблат часов. Бледно-зелёные цифры и стрелки висели в воздухе, как призрак времени.       — Одиннадцать ровно, — этот призрачный свет озарил снизу лицо Рио. Он был первым, кто добрался до камина.       — Часов? — уточнила Найроби, её голос дрогнул.       — Как сама думаешь? — фыркнул где-то в темноте Палермо. — Не коров же.       — Может, одиннадцать… как нас, — голос Профессора прозвучал тихо, но в гробовой тишине каждое слово было отчеканено.       — Может, так они отправляют нас спать? — предположил Денвер и тут же споткнулся обо что-то мягкое — вероятно, о ногу Хельсинки или Осло. — Ну а что? Поели — и на покой.       Но в этой кромешной мгле невозможно было найти ту самую дверь, что вела в коридор с их комнатами. Стены были гладкой, непрерывной ловушкой.       Все замерли на месте. Слепые, дезориентированные, заложники не просто помещения, а собственной беспомощности.       — Что нам нужно сделать? — Рио не отрывался от часов. Его голос звучал с сосредоточенным, почти детским интересом. Он вглядывался в бледное свечение, как будто ответ был зашифрован в самом оттенке зелёного.       Он пробовал разные варианты. Заслонял свет ладонью, наблюдая, как тень ложится на цифры. Пытался сдвинуть стрелки — сначала минутную, потом часовую, но обе были намертво закреплены на цифре одиннадцать. Его пальцы скользили по гладкому стеклу, по бронзовому корпусу, ища щель, кнопку, любой секрет.       — Это не квест, парень, — раздался голос Берлина.       Флоренция, всё ещё сжимавшая его руку, вздрогнула от внезапной близости этого ровного, холодного тона. Его ладонь под её пальцами не дрогнула.       — Да? — Рио не обернулся, продолжая теребить стрелку. В его голосе прозвучало лёгкое раздражение. — А что, по-твоему? В любом квесте есть загадки. И их надо решать. Вот я и пытаюсь.       Он снова полез рукой за циферблат, пытаясь нащупать крепление, провода, хоть что-то. Его движения в темноте были слепыми и отчаянными.       Берлин неслышно выдохнул — не вздох раздражения, а скорее короткий, тихий звук, что он счёл дальнейшие слова бессмысленными. Он не стал спорить.       Тишина длилась ещё несколько бесконечных секунд. В ней было слышно только прерывистое дыхание, скрип паркета под чьей-то непроизвольной дрожью и гул собственной крови в ушах и отдалённое постукивание Рио по поверхности часов.       И сквозь эту темноту, внезапно, без предупреждения, раздался голос. Он был монотонным, гладким, лишённым малейшей шероховатости. Он звучал везде и нигде, заполняя собой всё пространство, и от этого возникало неотступное, леденящее ощущение, что слова рождаются прямо в голове у каждого, под черепной коробкой, минуя уши.       "Уважаемые Карты. Темнота — это не просто отсутствие света. Это иное состояние пространства. Когда свет гаснет, мир не исчезает. Он перерождается. Он перестаёт быть картинкой для глаз и становится объёмом для тела, шёпотом для слуха, напряжённой кожей.       Эта темнота — искусственная. Пустая. Она не несёт в себе угрозы. Она стремится к балансу. Она отторгает слабость и несоответствие. Она перерождается... внутри вас...       Резкий, режущий белый свет вспыхнул, заставляя всех зажмуриться, отшатнуться, поднять руки к лицу. В этом неестественном, стерильном сиянии голос звучал чётче, вбивая каждое слово:       Страх. Гнев. Презрение. Ненависть. Гордыня. Похоть. Нарциссизм. Отчаяние. Сомнение. Зависть. Тщеславие. Брезгливость. Самообман. Наивность. Жадность. Апатия. Истерия. Трусость.       Есть только то, что вы принесли с собой.       Тьма уже здесь. Она уже пульсирует в ваших сонных артериях. Бьётся в Вашем сердце. Искрится напряжением в пространстве между Вами.       Колода следит. Колода судит. За каждым нарушением — последует дисквалификация по решению Колоды — процесс безличный и необратимый. И тогда свет Карты погаснет, а мир исчезнет навсегда.       Но Колода — это также и вы. Решайте — будете ли вы тем, кого поглотит настоящая тьма... или той самой тьмой, что поглотит остальных навеки.       Десять из вас уже отмечены как диссонанс в гармонии Колоды и готовы к дисквалификации. Осталось определить очерёдность. Это — дело времени и ваших возможностей. Используйте их.       В Колоде должна остаться лишь одна Карта. Ведь дверь откроется только для одного Аркана.       А сейчас — отдохните. Но главное — храните свой Аркан. И наблюдайте. Очень внимательно наблюдайте."       Звук прекратился так же внезапно, как начался. Оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, в которой медленно растворялся смысл произнесённого.       Все переглянулись. Но теперь эти взгляды были другими. Рио, считавший это сложным, но безобидным квестом, вдруг напрягся — его плечи сжались, а глаза, обычно бегающие и любопытные, остекленели от попытки осознать. Профессор машинально поправил очки, но его пальцы дрогнули.       Флоренция резко, будто обжегшись, дёрнула руку, которую всё это время инстинктивно сжимала в своей — руку Берлина. Она посмотрела на него, её взгляд был широким, ищущим в его непроницаемом лице хоть какую-то подсказку.       — В смысле? — Денвер первый заговорил. Его голос прозвучал дико-живым, хриплым и человечным на фоне только что умолкшей механической бесчеловечности. — Это… в каком смысле "остаться"?       — Надеюсь, это метафора? — сдавленно, с крохотной, хрупкой надеждой в голосе, спросила Найроби. — Нас же не станут по-серьёзному… убивать? Или мы… друг друга?       Она нервно, одним выдохом, нервно засмеялась, и её собственный палец прижался к губам, заставляя замолкнуть.       Каждый смотрел на другого. Уже не как на попутчика в абсурдной ситуации, а как на потенциальную опасность. Пространство между ними, секунду назад пустое, теперь искрилось тем самым "напряжением".       — Но остаться-то должен только один, — тихо, больше для себя, заметил Рио. Его взгляд, лишённый теперь былого азарта, приковался к Токио. Та стояла, тяжело дыша через нос, её грудь высоко вздымалась под комбинезоном, а взгляд из-под нахмуренных бровей метался по остальным, оценивающий, дикий, готовый к бою.       — Я предлагаю подумать об этом завтра. Вы как хотите, а я — спать, — громко, с преувеличенной небрежностью заявил Палермо и развернулся в сторону двери, ведущей в коридор с комнатами. — И берегите свой Аркан, а то мало ли…       Его последняя фраза, брошенная через плечо, по задумке должна была звучать как шутка. Но в новых вводных, вбитых в сознание ледяным голосом, она ударилась не в смех, а куда-то глубоко под рёбра, отдаваясь тупой, леденящей волной. Волной страха и медленного, ужасающего принятия новой реальности.