Старший Аркан

      — Ну же! Эй! — хриплый, срывающийся от ярости женский крик раздался эхом по залу, сопровождаемый глухими, отчаянными ударами кулака по массиву дубовой двери. — Какого чёрта?!       Ответ пришёл не от двери, а из глубины комнаты, низкий и обволакивающий усталостью, будто нагруженный годами тяжелой работы:       — Я же сказал: не трогай эту дверь. Толку все равно — ноль. Пробовали же уже.       Мужчина был старше всех присутствующих. Он сидел в тканевом кресле у холодного камина. Его крупная, широкая ладонь лежала на затылке, прижимая шапку тёмных, проседевших волос, словно пытаясь сдержать назревающую бомбу внутри черепа.       Коротко стриженая женщина резко развернулась. Её движения были резкими, угловатыми. Она двумя шагами преодолела расстояние до кресла и тыкнула пальцем в сторону двери, всё её тело вибрировало от подавленной ярости. Явно в поддержку первой.       — А что ты прикажешь делать?! — её голос сорвался на фальцет. — Какого чёрта здесь происходит?! Может ты тогда объяснишь? Мы сидим здесь пару часов уже точно и ничего!       В воздухе повисло молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием женщины. Его нарушили лёгкие, почти поглаживающие шаги.       — Милочка, — раздался новый голос, бархатный, с ленивой, нарочитой театральностью.       В его длинных, подвижных пальцах небрежно покачивался хрустальный бокал с янтарной жидкостью. Он поднёс его к носу, закрыл глаза, глубоко вдохнул, совершив целый маленький ритуал, и только потом, не открывая глаз до конца, бросил в её сторону снисходительный взгляд.       — Успокойся. Явно же, что это чья-то изысканная… — он покачал головой, — правда, несколько безвкусная, шутка.       — То, что ты здесь нашёл спиртное, не делает из этого праздник, — женщина у двери бросила на него взгляд, полный такого чистого, немого презрения, что тот даже слегка замер. Она вытерла окровавленные костяшки о борт своей куртки.       — Да скоро придут и выпустят, — пожал он одним плечом, демонстративно беззаботно. Сделав мелкий, церемонный глоток, он отвернулся и пошёл прочь, медленно, будто прогуливаясь по музею, его взгляд скользил по стенам, оценивающе и холодно. — Панику гоняете только по кругу...       Он был прав в одном — помещение не было тюремной камерой. Это был огромный, мрачный особняк. Высокий зал с галереей второго этажа, уходящей в полутьму. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, старым деревом и сыростью.       В самом центре, под тусклым светом массивной люстры с потухшими половиной ламп, стоял громадный круглый стол из тёмного, почти чёрного дерева. Вокруг него — одиннадцать стульев с высокими спинками, похожими на троны.       На стенах, в тяжёлых рамах, висели картины — тёмные, неясные сюжеты, больше пятна и тени, чем изображения. Напротив, над камином из чёрного мрамора, тикали огромные карманные часы в бронзовом корпусе. Их мерный, дробный стук был единственным нормальным звуком в этой тишине.       Рядом, на комоде, стояли другие часы — напольные, с циферблатом под стеклянным колпаком. Их стрелки замерли, показывая одно и то же время, будто жизнь здесь остановилась много лет назад.       Возле этого мёртвого хронометра, на кожаном диване, сидела девушка. Каштановые волосы были собранны в низкий, небрежный пучок. Одна прядь, чуть закрученная от природы, выбивалась и касалась подбородка, но она не замечала её. Её пальцы, тонкие и бледные, безостановочно переплетались и расплетались в коленях. Она чувствовала, как ладони становятся влажными от липкого, холодного пота, как сердце колотится где-то в горле, сдавливая его тугой, трясущейся волной.       Она подняла глаза, и её взгляд, ищущий хоть какую-то точку, столкнулся с другим. Мужчина в очках, стоявший у матового окна и изучавший сплошную решётку, встретил её взгляд. Его лицо не дрогнуло, но движение руки, поправляющей оправу, было чуть резче, чем того требовала необходимость. Он тут же отвернулся, снова уткнувшись в прутья, складывая губы в одну тонкую линию.       — Эй, сынок, — низкий голос с кресла у камина окликнул самого молодого из присутствующих. Тот, не обращая внимания на спор, ходил вдоль стены. Методично, как следователь, водил пальцами по рамам картин, нажимал на панели стен, прислушивался к звуку. — Ты что там делаешь?       — Клад ищет, — с лёгкой, язвительной усмешкой бросил тот, что со спиртным, проходя мимо с бокалом.       На противоположном конце зала, полу отвернувшись от общего хаоса, сидел ещё один мужчина. Его стул был чуть отодвинут, создавая дистанцию. Спина — идеально прямая линия, подбородок слегка приподнят, а пальцы отбивали ритмично по столу. Он повернул голову в сторону молодого человека у стены, не меняя положения тела. На его губах, тонких и выразительных, дрогнула односторонняя, быстрая, как вспышка, усмешка.       Но парень у стены игнорировал и шутку, и усмешку. Он приложил ухо к деревянной панели и постучал костяшками пальцев.       — Нет, вы прикалываетесь?! — женщина с короткой стрижкой оторвалась от мужчины в кресле и раскинула руки, обращаясь уже ко всем. — Мы тут как крысы, а вы…       — Да это точно чья-то шутка, — раздался новый голос. Глубокий, с лёгким акцентом, исходящий от мощной фигуры, прислонившейся к косяку камина.       Мужчина был широк в плечах, массивен, а его руки, сложенные перед собой, напоминали стволы деревьев. Рядом стоял ещё более массивный и угрюмый. Они оба излучали тихую, зловещую готовность к насилию. Тот, что заговорил, медленно сложил ладони перед собой, и в тишине громко, костяшку за костяшкой, хрустнул пальцами:       — Но этому шутнику не жить, это точно.       — Серьёзно, а если я в туалет захочу? — вопрос прозвучал с дивана. Молодой человек, сидевший рядом с девушкой с пучком, резко поднял голову. Его широкие плечи были сведены вперед. Локти упирались в колени, которые подрагивали, а поза выражала не столько страх, сколько нарастающее раздражение от бессилия.       — В угол сходи, — бросил мужчина с бокалом, проходя мимо него.       — Ну… — парень неловко обвёл взглядом присутствующих женщин, — тут же девочки. Не, если приспичит, то что делать, я понимаю, но как ты…       — Да, боже! — женщина с короткой стрижкой вскинула голову к бездонному потолку, сжимая кулаки. — ЭЙ! КОГДА Я УЗНАЮ, КТО УСТРОИЛ ЭТУ ХРЕНЬ, Я ЛИЧНО РУКАМИ ЗАДУШУ!       Тишина взорвалась. Голоса наложились друг на друга, превратившись в гулкий, беспорядочный хор недовольства и страха. Мужчина у камина тяжело поднялся, его движения были медленными, уставшими, но в них читалась попытка вновь навести порядок.       Мужчина за столом с прямой спиной наблюдал за этим хаосом, его лицо оставалось непроницаемым, лишь брови слегка приподнялись в немом комментарии. Массивный мужчина у стены лишь хмурился, его взгляд бросал тяжёлые, неодобрительные взгляды на самых громких. Девушка с пучком прикрыла лицо ладонями, упираясь локтями в колени.       — Эй, — тихо, но чётко прозвучало сбоку. Самый молодой парень уже стоял у стола. В его руках, аккуратно зажатый пальцами, был конверт из плотной, слегка пожелтевшей бумаги. — Смотрите.       Все замолчали, повернув головы.       — Нашёл на камине, — парень положил конверт на гладкую поверхность дуба.       Мужчина с прямой спиной за столом среагировал первым. Не вставая, он лениво, но точно протянул руку и притянул конверт к себе. Его движения были экономичными, лишёнными суеты. Пальцы взяли конверт, повертели, оценивая вес и качество бумаги.       Остальные, словно по незримой команде, начали сдвигаться к столу, окружая его. Часть людей стала рассаживаться, и по залу пополз скрежет — ножки стульев царапали старый паркет.       Женщина с короткой стрижкой подошла вплотную к мужчине с конвертом в руках. Её дыхание всё ещё было частым. Мужчина с низким голосом встал из кресла и приблизился, чуть подав массивное тело вперед, опираясь ладонями о стол. Все заняли места или встали вокруг, образуя тесное, нервное кольцо.       — Что там? — спросил мужчина с низким голосом, и его усталость на мгновение уступила место напряжённому ожиданию.       Тот, кто держал конверт, аккуратно, без лишней спешки, поддел кончик ногтем и вскрыл его. Внутри лежал сложенный лист. Он развернул его, и его глаза, быстрые и внимательные, побежали по строкам. "Вы — Карты в запечатанной Колоде. Колода — ваша новая действительность. Каждому выделена комната. Знак на двери комнаты повторяет знак в вашем кармане. Отныне это — ваше единственное имя. Использование прежних идентификаторов запрещается. Внутри комнаты вы найдёте присвоенный Вам главный Старший Аркан. Этот знак принадлежит исключительно Вам. Передача информации о Вашем Аркане кому-либо из Колоды строго запрещена. Нарушение данного запрета ведёт к немедленной дисквалификации Карты. Дисквалификация Карты повлечёт за собой ужесточение условий существования для оставшейся Колоды. Каждая потерянная Карта в Колоде— усложняет получение Ключа. Ключ — ваше условие выхода.       "Старший Аркан" активирован.             Добро пожаловать."       — Пф, — выдохнул тот самый парень, что трясся от бессилия на диване, и в его коротком, резком смешке прозвучало больше раздражения, чем неверия. И тут же этот смешок перерос в громкий, отрывистый гогот. — Что за бред?       Встретившиеся взгляды отражали целый спектр немой реакции на его смех: у одних — испуг, сковывающий лица, у других — лёгкая, нервная усмешка, у третьих — чистое раздражение.       — Это шутка какая-то? — фыркнула девушка с короткой стрижкой, её пальцы непроизвольно сжали край стола. — Какие ещё карты?       — Таро? — девушка с пучком чуть приподняла бровь, её голос прозвучал тихо, но чётко, словно она пыталась нащупать логику в абсурде. — В Таро есть Старшие Арканы.       Молодой парень, тот самый, что изучал стены, похлопал себя по брюкам. Под тканью он почувствовал твёрдый, чёткий прямоугольник. Пока голоса нарастали, сплетаясь в гул непонимания, он молча, почти незаметно, достал её. Карта была из плотного картона, матовая на ощупь. Он перевернул её.       — Рио? — удивился он, и в его голосе прозвучало не страх, а чистое недоумение.       Все как по щелчку замолкли, повернув головы в его сторону. Девушка, что яростно стучала по двери, инстинктивно хлопнула себя по карману на куртке, нащупала там тот же предмет и резко вытащила его.       — У меня… Найроби, — проговорила она, и её голос, такой громкий и уверенный минуту назад, теперь звучал приглушённо и настороженно.       — Что? — лицо нервного парня исказилось. — Это же города? А при чем... при чём тут карты?       Движение стало всеобщим. Каждый полез в свой карман, в сумку, в складки одежды. Мужчина, в чьих руках всё ещё было письмо, продолжал держать лист кончиками пальцев, а свободной рукой нащупал в внутреннем кармане пиджака ту же прямоугольную твердь. Он достал её не спеша. Уголок его рта, тонкого и выразительного, дрогнул и потянулся вверх в быстрой, холодной ухмылке.       — Берлин, — прочитал мужчина за его спиной, сжимая в своей руке карточку с надписью "Москва".       Один за другим они клали карты на стол или просто показывали их, не выпуская из рук.       — Флоренция, — девушка с пучком сделала шаг к столу и положила свою карту на гладкую поверхность лицевой стороной вверх, рядом с рукой того, кого теперь должны называть Берлином. Тот рефлекторно перевел взгляд на её карточку, а затем — на её пальцы, которые касались картона.       — А если я назову своё настоящее имя? — крутанул свою карточку в пальцах парень с надписью "Денвер". Его брови поползли вверх. — Меня дис… дистак…       — Дисквалифицируют, умник, — голос прозвучал прямо у его уха. Мужчина с бокалом подошёл ближе к столу, поставил стакан с тихим стуком и накрыл его сверху своей карточкой, словно делая ставку. На ней значилось: "Палермо". Денвер закатил глаза, но в его взгляде была нервозность.       Мужчина в очках, тот, что стоял особняком, просто крутил свою карточку в руках. Массивный мужчина, теперь Хельсинки, подошёл со спины и заглянул через плечо. Его напарник, Осло, остался на месте, лишь наклонив голову. Карточка в руках мужчины в очках вертелась, ловя свет, и обе её стороны были пусты. Этот немой, белый прямоугольник притягивал взгляды, сложные и подозрительные.       — Эй, профессор, — Найроби вскинула бровь, её голос вернул себе часть былой резкости. — Что у тебя?       Он молча ещё раз прокрутил карточку в пальцах, демонстративно, так что все увидели — чистая, матовая белизна с обеих сторон. Все странно, непонимающе на него посмотрели. Берлин медленно повернул голову в его сторону, его взгляд стал пристальным, изучающим.       — Это что значит? — Москва сделал тяжёлый шаг к нему. Его брови, густые и тёмные, были грозно сведены, а голос звучал напряжённо.       — Я вообще не собираюсь в этом участвовать. — фыркнула девушка с короткой стрижкой.       — А ты видишь здесь другой выбор? Будь так добра, просвети нас всех. — Берлин поднял на неё глаза. Его голос прозвучал ровно, чётко и холодно.       Она пожала плечами, но движение это было резким, полным подавленной агрессии.       — Что у тебя? — К ней подошёл Рио, наклоняясь, чтобы разглядеть карту в её сжатой руке. Но та, не выдержав, швырнула карточку на стол с такой силой, что она завертелась, скользя по полированной поверхности. Ладонь Берлина с тихим, но точным хлопком опустилась сверху, резко остановив вращение. Он поднял руку, обнажив под ней слово "Токио".       — Столицы? — спросил Москва, пытаясь втиснуть хаос в какую-то логическую схему.       — Флоренция — не столица, — девушка с пучком постучала подушечками пальцев по своей карточке, с небольшой дрожью в голосе.       — Денвер, к слову, тоже, — подметил Палермо, чуть наклоняя голову назад и задирая подбородок, будто наблюдая за спектаклем с балкона.       Все, как по команде, снова посмотрели на мужчину в очках. Он стоял, сжав в пальцах свой белый прямоугольник. На лице спокойная маска, за которой лишь мышцы челюсти слегка напряглись.       — Может, имя тогда скажешь? — обратился к нему Денвер, с невинным, искренне не понимающем тоном.       — Нельзя, — ровно, без интонации, произнёс Берлин. Он мягко, почти нежно, положил лист письма обратно на стол, выравнивая его края.       — Что значит, нельзя? — переспросил Денвер, и его голос начал набирать громкость, агрессия прорывалась сквозь страх. — Пусть меня дисток... "вот это слово" и пожалуйста. Я свалю отсюда побыстрее.       Он вышвырнул свою карточку за спину, где она с глухим шлепком упала на пол, и направился к двери широкими, уверенными шагами.       — Она всё равно закрыта, — Найроби повернулась, следя за его массивной, отчаянной фигурой. Но он не слушал, сокращая расстояние до дубового полотна. Ещё шаг. Он протянул руку, пальцы уже вытянулись, чтобы схватить массивную ручку.       И свет погас.       Мгновенно, без предупреждения, погрузив зал в густую, почти осязаемую тьму. На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом свет вернулся. Мерцание стало бешеным, пульсирующим, будто само здание забилось в припадке. В эти прерывистые, стробоскопические мгновения тьмы и ярости лица замерли в гримасах ужаса, движения стали рваными, нереальными.       В этот же миг, как началась игра света, Флоренция, не осознавая, инстинктивно вцепилась во что-то твёрдое и тёплое рядом. Это оказалась рука Берлина. Он в следующее же мерцание, не поворачивая головы, перевёл взгляд вниз, на её белые от напряжения пальцы, вцепившиеся в его кисть руки.       — Стой, придурок! — крикнула Найроби в очередную вспышку, её голос сорвался от страха.       — Что, чёрт возьми, происходит?! — прошипела Токио, пригибаясь к столу, как под обстрелом.       — Эй! Эй! Ладно! Ладно! — заорал Денвер, замерший в двух шагах от двери. Он поднял руки вверх, и отступил назад, спотыкаясь в рваном свете.       В этот же миг свет нормализовался. Ровный, холодный, немигающий поток снова хлынул с потолка, заливая зал неестественным теплым сиянием.       Флоренция, придя в себя, ощутила под пальцами чужую кожу. Она дёрнула руку назад, как от раскалённого металла, и прижала её к груди, зажимая второй ладонью. Берлин медленно повернул голову в её сторону, всего на несколько градусов, и его взгляд скользнул по её сжатым, дрожащим рукам, и к её испуганному лицу, прежде чем вернуться к общему плану.       — Что за чёртовщина? — Москва окинул взглядом всех. На лицах застыл испуг, откровенный и неприкрытый. У Рио — бледность и широко раскрытые глаза. У Найроби — гнев, смешанный со страхом. У Токио — оскал звериной готовности к бою.       Только Берлин держался спокойно. Не просто спокойно — холодно. Его лицо было маской полного, ледяного самообладания.       — Может еще раз перечитать? — Флоренция чуть склонила голову ближе к листу, её голос был чуть громче шёпота, но задрожал на последнем слове.       Москва стоял по другую сторону от Берлина, зеркально отражая её позу — наклонив тяжёлую голову над бумагой.       — Так-так, — Москва начал читать, водя толстым пальцем по строчкам. — "Вы — Карты в запечатанной Колоде. Колода — ваша новая действительность."       — Карты? — переспросила Найроби, её взгляд метнулся к своей карточке на столе. — Это про нас? Мы и есть эти… карты?       Все замолчали. Москва перестал водить пальцем по бумаге, просто держал лист перед собой, его дыхание стало чуть слышнее.       — В запечатанной колоде, — тихо, почти для себя, проговорил Рио, осматривая все вокруг от стен до потолка.       — Прекрасная новость, — сухо бросил Палермо, забирая свой стакан со стола. — Всегда мечтал быть дамой червей.       Никто не пошевелился. Токио стояла, скрестив руки так туго, что ткань куртки натянулась на её плечах. Флоренция прижала ладонь ко рту. Денвер нервно постукивал пальцами по собственному бедру быстрой, хаотичной дробью. Берлин не менял позы, но его взгляд, обычно скользящий, теперь был прикован к письму в руках Москвы, будто он пытался прочесть между строк то, чего там не было. Хельсинки и Осло обменялись одним коротким, тяжёлым взглядом — диалогом людей, привыкших к опасности, но не к такой.       — Читай дальше, — нервно протараторил Денвер.       — Та-ак... Карты… Колода… Знак… — он вырывал слова из текста отрывисто. — В кармане. Это наши имена.       Он поднял свою карточку вверх, как демонстрируя вещественное доказательство. Взгляды, словно по незримому проводу, снова потянулись к мужчине в очках, который замер, сжимая свой белый прямоугольник.       — Этот у нас без имени, — Хельсинки кивнул в его сторону своим массивным, тяжёлым подбородком. Голос его звучал не как обвинение, а как констатация странного факта.       — Пусть будет Профессором, как я и называла его, — Найроби приподняла руку в его сторону, жест был быстрым, почти отмашкой, как если бы она называла кличку бездомной собаке. — Раз уж умный вид.       Хельсинки повернул голову к мужчине в очкам, положил свою тяжёлую, широкую ладонь ему на плечо. Под её весом тот чуть осел.       — Интеллигенция, — процедил Хельсинки, и в его голосе прозвучало нечто среднее между уважением и насмешкой. — Пусть — Профессор. Ему подходит.       И тот, под этим давлением ладони и взглядов, тут же потянулся и большим пальцем поправил съехавшие на переносицу очки. Механический, нервный жест.       — Хорошо, — пробормотал он и закивал, ещё чуть оседая в плечах, будто соглашаясь нести это новое, навязанное бремя.       — Так-так, — Москва продолжил читать, водя толстым пальцем по строчкам. — ...будет выделена комната…       Все автоматически огляделись по сторонам. Высокие двери, встроенные в панели стен зала, всё так же стояли глухо закрытыми. Они проверяли их все — тяжёлые, резные, не поддающиеся ни нажиму, ни удару. Они переглянулись друг с другом, и в этом мгновенном контакте глаз мелькнуло общее понимание тупика.       Звук был негромким, сухим, металлическим, но в гробовой тишине зала он прозвучал как выстрел. Все инстинктивно, единым порывом, повернули головы. Одна из дверей — та, что была ближе к дальнему углу, — теперь стояла приоткрытой. Из щели лилась непроглядная, густая темнота.       — Что за игры, чёрт побери? — прошипел Денвер. Его голос, обычно громкий, сейчас сорвался на хриплый шёпот.       На лицах застыл чистый, немой испуг. Найроби вскинула ладонь ко лбу, будто от внезапной головной боли. Взгляды снова встретились — теперь в них читался уже не вопрос, а настороженность.       — Кто пойдёт? — голос Найроби сорвался, когда её рука, прокатившись по щеке, укрыла рот, и она сжала собственный палец зубами.       — Давайте дочитаем, — Москва снова уткнулся в лист, его голос пытался быть якорем. — ...внутри комнаты… Аркан…       Но фраза повисла в воздухе. Взгляды снова были прикованы к тому тёмному прямоугольнику приоткрытой двери.       Токио психанула. Резкий, отрывистый выдох вырвался из её груди, и она быстрыми, жёсткими шагами направилась к двери. Кто-то за спиной — кажется, Рио — инстинктивно повёл корпусом за ней, сделал полшага, но застыл на месте, не решаясь следовать дальше.       Токио подошла вплотную, замерла на секунду, затем осторожно, всем телом подавшись вперёд, заглянула в черноту.       — Эй! — крикнула она в темноту, и её голос, обычно такой дерзкий, прозвучал неестественно громко и хрупко. — Кто тут есть?       Она приоткрыла пошире дверь и сделала шаг вперёд, за порог. И свет загорелся. Не мигая, не вспыхивая, а просто заполнил пространство перед ней ровным жёлтым светом.       — Тут коридор, — сказала она уже через плечо, не глядя на остальных, и её голос вернул себе часть обычной резкости. Она сделала ещё шаг вперёд, скрылась из виду, и её голос донёсся уже оттуда, приглушённый: — Тут… двери.       Молчание в зале продержалось ещё три секунды. Палермо первым пошёл целеустремлённой походкой. За ним, словно сорвавшись с невидимой привязи, потянулись остальные — сначала Москва, Найроби и Флоренция, затем Рио, Денвер, Хельсинки и Осло, двигавшиеся единой, тяжёлой глыбой. Берлин поднялся со стула последним. Его движение было медленным, почти небрежным. Он не присоединялся к группе, а словно завершал процессию. Его взгляд скользил по стенам, по потолку, впитывая детали, а не следуя за людьми.       Коридор был узким и длинным, стены обшиты тем же тёмным деревом, что и зал. По обе стороны, симметрично, располагались двери — по пять с каждой стороны. И одна, одинокая и массивная, в самом конце, прямо напротив входа из зала.       На каждой двери, на уровне глаз, было выжжено клеймо. Не просто надпись, а имя, заключённое в ажурную, искусно выгравированную в дереве рамку, напоминавшую то ли витраж, то ли морозный узор. Буквы были чёткими, глубокими, будто вдавленными в плоть дерева раскалённым железом.       Первые две комнаты, створка в створку напротив друг друга, носили имена ДЕНВЕР и МОСКВА. Следующая пара — РИО и ТОКИО. Далее — НАЙРОБИ и ПАЛЕРМО. Потом — ХЕЛЬСИНКИ и ОСЛО. И в самом конце коридора, друг напротив друга, как стражи у финальной черты — ФЛОРЕНЦИЯ и БЕРЛИН.       Между ними, точно по центру торцевой стены, располагалась одиннадцатая дверь. На ней не было ни имени, ни изящной рамки. Только гладкая, тёмная, полированная древесина.       Каждый, подходя к своей двери, замедлял шаг. Денвер остановился, уставившись на своё имя с немым вопросом. Москва положил ладонь на свою дверь, как бы проверяя её реальность. Токио уже крутила ручку своей, но не открывала. Все замерли в нерешительности, осознавая, что сейчас переступят очередную, неизвестную черту.       Флоренция остановилась перед своей дверью. Она подняла глаза на гравировку. "ФЛОРЕНЦИЯ". Буквы казались чужими, не принадлежащими ей. Она неуверенно повернула голову, искала взглядом того, у кого не было имени. Она увидела, как Профессор, после пары секунд колебаний, подошёл к безымянной двери, повернул ручку и скрылся за ней, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.       Она повернула голову ещё дальше, через плечо. Берлин в этот момент как раз открывал свою дверь. Он сделал это одним плавным движением, заглянул внутрь на долю секунды — оценивающе, без тени эмоций на лице — и переступил порог.       Оставшись одна в конце коридора, Флоренция вздохнула, сжала холодную металлическую ручку своей двери и, набрав воздуха в грудь, толкнула её. Дверь подалась беззвучно, впуская её внутрь.