Мёртвых уже не вернёшь

— Доброе утро, многоуважаемые и дорогие граждане лучезарного Равинеля! Сегодня в нашем благословенном и прекрасном городе, как и всегда, будет ослепительно солнечно. Хмурых осадков не предвидится, небо останется девственно чистым! Температура поднимется до комфортных плюс девятнадцати градусов. Всем искреннее спасибо за внимание. И помните наш бессменный девиз: доверьте нам свою погоду — и мы создадим ваш идеал! Жизнерадостный голос диктора, переполненный приторным, искусственным энтузиазмом, резко оборвался. Стеклянный экран старого телевизора мигнул и погас, оставляя после себя лишь крохотную, медленно затухающую белую точку посреди серой пустоты. — Idiots! — ядовито выплюнула Сера, и это французское слово прозвучало в тишине комнаты как хлесткий удар бича. — Неужели никто, совсем никто не понимает, что вся эта патока — полная, беспросветная чушь? Она с силой отбросила потертый пластиковый пульт в сторону. Тот с глухим стуком упал на засаленный ковер, едва не задев ножку хромого стола. — Когда же вы все, наконец, сбросите эти проклятые розовые очки? — Сера подошла к окну, вглядываясь в панораму города. — Не такой уж этот город и прекрасный, если смотреть не в объектив телекамеры, а в лица прохожих. Сплошная, неприкрытая нищета в подворотнях, липкий страх перед ночными преступлениями и фальшивый блеск центральных улиц. А главное... верхушке плевать. Им абсолютно, кристально всё равно на тех, кто задыхается внизу. Её голос дрогнул. На глаза невольно навернулись жгучие, соленые слёзы, затуманивая обзор. Равинель расплывался, превращаясь в бесформенное пятно из неона и грязи. — Сера? С тобой всё хорошо? — из-за тяжелой дубовой двери робко показалась Эмили. Её светлые волосы были слегка растрепаны, а в больших, невинных глазах светилось беспокойство. Сера быстро смахнула влагу со щек и заставила свои губы растянуться в бледном подобии улыбки. — Да, мое маленькое солнце, всё просто замечательно. — Она помедлила, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, холодный ком принятого решения. — Собирайся скорее. Мы едем к тёте. Прямо сейчас. С восторженным визгом, похожим на щебетание птицы, младшая сестра умчалась в свою комнату. Топот её легких шагов эхом отдавался в коридоре. Сера смотрела ей вслед, и сердце сжималось от невыносимой боли. Последний раз они видели тётю долгих два года назад — сразу после той проклятой, пропахшей формалином и сырой землей церемонии. Тот день навсегда запечатлелся в памяти острым осколком: траурный черный шелк, запах восковых свечей и леденящий холод могильных плит. Родители ушли мгновенно. Нелепая, абсурдная автокатастрофа на мокром шоссе: визг шин, скрежет искореженного металла и тишина. Сере, которой тогда едва исполнилось семнадцать, было невыносимо трудно осознать потерю, а маленькой Эмили — еще тяжелее. Но самым страшным испытанием для Серы стала внезапная, удушливая ответственность. Ей пришлось в одночасье повзрослеть. Она в одиночку оформляла опеку, обивала пороги душных кабинетов, устроилась на две изматывающие работы, чтобы прокормить их обеих и закрыть огромные, зияющие долги, оставшиеся от отца. Свинцовая усталость не давала ей покоя ни днем, ни ночью. Не желая оставаться в изящной, но теперь такой пустой и болезненно-родной Франции, сестры вместе с единственной родственницей переехали в Равинель. Они надеялись, что чужие улицы и незнакомые запахи помогут заглушить стон раненой души. *** — Сера! Эмили! — Тётя, одетая в домашнее платье, пахнущее лавандой и свежей выпечкой, широко развела руки для объятий. — Боже мой, как же долго мы не виделись! Какими судьбами в наших краях? Ну что вы замерли на пороге, как чужие? Проходите, живо! Если бы я знала о вашем визите, я бы испекла тот лимонный пирог, который вы так любите... Сера сидела на кухне, судорожно сжимая тонкими пальцами хрупкую фарфоровую чашку с цветочным узором. Тепло чая не согревало — её пальцы оставались мертвенно-холодными, а мелкая, предательская дрожь никак не унималась. Мысли роились в голове, как встревоженные осы. Она уже всё решила, но внутри всё кричало о неправильности этого пути. Был бы хоть кто-то... кто-нибудь мудрый и сильный, кто выслушал бы её и указал верное направление в этом густом тумане отчаяния. — Так всё-таки, дорогая, какими судьбами вы приехали так внезапно? — мягкий, бархатистый голос тёти вырвал девушку из вязкого оцепенения. — А? Что?.. Приезд... Ах, да... — Голос Серы звучал надтреснуто. — Мне нужно срочно уехать, тётя. По работе. Очень важное поручение... Да... Уехать на неопределенный срок. Ложь горчила на языке, как полынь. Дрожь, начавшаяся в кончиках пальцев, теперь разлилась по всему телу, заставляя зубы едва слышно постукивать о край фарфора. — Уехать? — Эмили резко обернулась. В её взгляде вспыхнула яростная искра обиды. — Почему ты ничего мне не сказала? Мы же договаривались не расставаться! Но, заметив, в каком ужасающем состоянии находится старшая сестра — её мертвенную бледность, затравленный взгляд и лихорадочный блеск глаз, — девочка мгновенно притихла, съежившись на стуле. Сера с бесконечной, щемящей нежностью посмотрела на сестру. «А что будет с ней, когда я уйду? Справится ли она с этой гнилью, что течет по венам Равинеля? А что, если она пойдет по моим стопам, сломает свои крылья о те же камни? Нет. Этому не бывать. Никогда. Тётя присмотрит за ней. Здесь она в безопасности. В тепле. В тишине... Так ведь?» — На время твоего... отъезда Эмили остается у меня? — тихо, с каким-то странным пониманием спросила тётя. — Да. Всё верно. Так будет лучше для всех. На прощание тётя крепко, до хруста костей, обняла Серу и, когда Эмили отвлеклась, обжигающе прошептала прямо в ухо: — Что бы ты там ни задумала в своей отчаявшейся голове... будь осторожней, умоляю. Помни: ты — единственное, что по-настоящему осталось у Эмили. Не оставляй её сиротой во второй раз. *** Город окончательно поглотила густая, чернильная ночная тьма. Жители Равинеля, убаюканные лживыми обещаниями утреннего эфира, мирно спали в своих постелях, видя сахарные, карамельные сны. Они не знали, что в это самое мгновение чья-то жизнь висит на волоске. Сера стояла на самом краю крыши высокого заброшенного здания. Холодный, пронзительный ветер рвал её одежду и развевал волосы, бросая их в лицо. Внизу, глубоко в бездне, переливались огни города — коварные, манящие и бесконечно далекие. Воздух здесь был пропитан запахом озона и безнадеги. Один шаг отделял её от вечного покоя и конца всей этой бесконечной, выматывающей боли.