Твой хранитель, моя погибель

Воздух на стадионе был ледяным и густым, пах мокрой травой, деревом и электрическим предвкушением битвы. Регулус, затягивая ремни на своей отполированной до зеркального блеска «Серебряной Стреле», чувствовал привычное холодное спокойствие, накатывавшее перед каждой игрой словно туман. Это было его состояние — сосредоточенная, отточенная пустота, где не было места ни страху, ни сомнениям, только цель. Но сегодня сквозь эту привычную пелену пробивалось что-то новое — назойливое, щекочущее нервы беспокойство. Его взгляд, будто против его воли, сорвался с разминки гриффиндорских загонщиков и устремился на трибуны Слизерина, выискивая один-единственный силуэт. И он нашел ее. Лия сидела не в самой гуще неистовых болельщиков, а чуть поодаль, на самом верху, словно наблюдатель, вознесшийся над суетой. Она была одета в легкое бежевое пальто, под которым проглядывалась школьная юбка и свитер. Увидев ее, он не смог сдержать короткую, непроизвольную улыбку. Внутри что-то ёкнуло и разлилось приятным теплом, но почти сразу же тепло сменилось раздраженной мыслью: «Идиотка, кто так легко одевается на матч? Тут же пронизывающий ветер с озера. Такая глупая, совершенно не думает о здоровье». Именно в этот момент он поймал себя на мысли, что теперь ему нужно закончить игру. Как можно быстрее. Не ради славы, не ради кубка — хотя и это было важно, — а чтобы она не сидела там, на ветру, в своей дурацкой, непрактичной одежде. Мысль о том, что он беспокоится о ее здоровье, была странной и новой, но раздумывать об этом было некогда. Пронзительный свисток мадам Хуч разрезал морозный воздух. Мячи взмыли вверх, и матч начался. Регулус парил высоко над суетой, его глаза, привыкшие выхватывать мельчайшее движение, методично сканировали поле в поисках золотой вспышки. Но сегодня его знаменитая концентрация была расщеплена. Каждые несколько минут его взгляд самовольно ускользал на трибуны, будто магнитная стрелка, неумолимо находящая север. Он видел, как она втянула голову в плечи от очередного порыва ветра, и его пальцы снова судорожно сжали древко метлы.«Надо быстрее», — пронеслось в голове. Гриффиндорцы, ведомые отчаянным и грубоватым капитаном, играли яростно. Один из бладжеров, пущенный их здоровенным загонщиком, пронесся в сантиметре от головы Регулуса с таким свистом, что на мгновение оглушило его. Инстинкт и годы тренировок взяли верх — он рванул метлу вниз, совершив головокружительное пике, и вынырнул уже с другой стороны поля, заставив трибуны взорваться смесью восторга и ужаса. Адреналин загорелся в крови жгучим пламенем, но даже сейчас, в пылу схватки, он думал о том, что она видит его таким — сильным, ловким, неуязвимым. И это придавало его движениям новую, странную грацию, почти артистизм. И вот он — снитч! Крошечный золотой шарик мелькнул у самого основания противоположной трибуны, играя на бледном зимнем солнце. Сердце Регулуса дрогнуло, но не от волнения, а от предвкушения конца. Он рванул с места, как из катапульты, прильнув к метле так, что свист ветра в ушах заглушил все остальные звуки. Он мчался, его мир сузился до этого золотого пятнышка. Он протянул руку, его пальцы, одетые в перчатку, были всего в дюйме от трепещущих крыльев... но снитч, коварная штука, резко рванул вертикально вверх. Регулус, не сбавляя скорости, понесся за ним, взмывая в небо по крутой, почти отвесной спирали. Воздух резал лицо, слезы выступили на глазах. Еще секунда... еще... Его пальцы сомкнулись вокруг маленького, теплого, отчаянно бьющегося шарика. В груди что-то екнуло — триумф, облегчение, ликование. Трибуны взревели. Громоподобный, животный рев, от которого задрожала земля. Регулус, тяжело и прерывисто дыша, поднял руку со снитчем, и его взгляд, затуманенный усилием и ветром, немедленно, безошибочно нашел ее. Лия не кричала и не прыгала, как другие. Но на ее лице, обращенном к нему, расцветала сдержанная, ясная улыбка. Она смотрела прямо на него, и в ее глазах, обычно таких насмешливых или скрытых, светилось нечто, от чего у него снова перехватило дыхание. Она была рада. Искренне. За него. Едва его ноги коснулись промерзшей земли, как на него обрушился водопад ликующих тел. Его хлопали по спине так, что он едва не падал, в уши несся оглушительный, бессвязный гам. Он отшучивался, но его глаза, будто обладающие собственной волей, искали ее в расходящейся толпе. И он увидел, как она, кутаясь в пальто и поправляя сбившийся шарф, с той же тихой, светлой улыбкой повернулась и пошла в сторону замка, растворяясь в потоке зрителей. Он почувствовал острое желание проложить себе путь к ней, но его окружили, и он потерял ее из виду. Вечеринка в гостиной Слизерина была в самом разгаре. Музыка, смех, разливаемое сливочное пиво и что-то покрепче из тайных запасов старшекурсников. Регулус, выполнив свой долг «главной звезды», отбивался от поздравлений, его взгляд блуждал по комнате в поисках одной-единственной пряди каштановых волос. Она стояла в нише у камина, заложенного не настоящим, а иллюзорным, изумрудным огнем. Она была словно призрак на празднике жизни, держа в руках полный бокал, который, казалось, ей был совершенно не нужен. Она наблюдала за весельем с отстраненным, почти научным интересом. — Ну и как тебе игра? — его голос прозвучал прямо у нее над ухом, заставив ее вздрогнуть и обернуться. Увидев его, она ухмыльнулась, и в ее глазах вспыхнул озорной, знакомый ему огонек.  — Что-то ты довольно долго не мог ухватить снитч, — сказала она, и ее голос прозвучал насмешливо, но без злобы. — Я уже успела окончательно заледенеть, пока ждала этого момента. Регулус фыркнул, указывая взглядом на ее легкий свитер.  — Ну, если бы ты одевалась по погоде, то, может, и не дрожала бы как осиновый лист на ветру. — Это что, забота, Блэк? — нагло улыбнулась Нотт, подняв подбородок. — Я тронута.  Он закатил глаза с преувеличенным, почти театральным страданием. — Просто констатация факта. Наблюдение. Невыполнение элементарных правил выживания в суровых условиях раздражает мой педантичный ум. Она покачала головой, но улыбка не сошла с ее лица.  — Ладно, на самом деле это было... впечатляюще. Особенно тот маневр, когда ты ушел от бладжера. Ловец из тебя, конечно, отменный, — она сделала паузу, и ее взгляд смягчился, стала серьезнее. — Спасибо, что пригласил. Это было... захватывающе.  Последнее она произнесла тише, с легким, но заметным смущением, опустив глаза на свой бокал, будто изучая его содержимое. Эти простые, искренние слова поразили его сильнее, чем все восторженные овации. Он почувствовал, как нарастает странное, теплое чувство, и ему захотелось растянуть этот момент, удержать ее здесь, в этом своем мире, подольше. — Всегда рад удивить, — парировал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала та самая мягкость, что разлилась внутри. — Хочешь, покажу тебе кое-что? Нашу «сокровищницу побед»? — он кивнул в сторону дальней стены, где за стеклом витрины поблескивали кубки и выцветшие вымпелы. Она с интересом кивнула, и он повел ее через толпу. Он заметил, как она слегка напряглась, проходя через самое скопление людей, и инстинктивно придвинулся к ней ближе, ограждая ее от случайных толчков своим плечом. Они стояли у витрины, и он рассказывал историю какого-то особенно древнего кубка, когда момент был разрушен. К ним подлетела младшекурсница из Слизерина, Селина Вейн, с сияющими глазами и раскрасневшимися щеками. — Регулус, ты был просто бесподобен! — воскликнула она, бесцеремонно цепляясь за его руку. — Сегодня ты был еще круче, чем обычно! Регулус вежливо, но отстраненно улыбнулся, пытаясь аккуратно высвободить руку. — Спасибо. Но девушка не унималась. Лия как-то съежилась, буквально уменьшилась в размерах, и отступила еще глубже в тень, ее улыбка исчезла, словно ее и не было. Регулус видел, как ее взгляд скользнул по рукам Селины, впившимся в его плечо, и в ее глазах мелькнуло что-то острое и тяжелое — не ревность, а скорее горькое осознание собственной чужеродности, будто она случайный свидетель в чужом празднике жизни. Лия на секунду подумала о том, каково это вот так просто его касаться? Прикосновения ей всегда казались чем-то интимным, личным, а тут какая-то наглая девчонка касается Блэка, и тот… спокойно к этому относится. Так можно было? Лия не знала. И наверно, ей и не следовало знать. Она резко мотнула головой, будто отгоняя назойливую муху, и без единого слова развернулась, направляясь в сторону коридора, ведущего к спальням. — Пойдем, все хотят выпить за твой успех! — сладостно улыбалась девушка, пытаясь утащить Регулуса в глубь вечеринки.  — Я скоро подойду, — ответил он сдержанно и наконец вытащил свою руку из ее цепких пальцев. Он поспешил за Лией. Он нагнал ее уже у самой тяжелой дубовой двери, ведущей из гостиной. Мягко, но решительно он схватил ее за локоть.  — Эй, подожди. Ты что, совсем не останешься? Лия нахмурилась, вырывая руку. Ее глаза сверкнули обидой, на которую она не рассчитывала.  — Я как-то не особо люблю подобные мероприятия. Слишком шумно. Слишком много людей. И море притворства.  Регулус ухмыльнулся, чувствуя, как нарастает странное, упрямое желание убедить ее, заставить остаться, доказать, что здесь может быть и ее место. — Я, если честно, тоже. Все это... представление. Но... — он понизил голос, становясь серьезнее, — иногда же можно позволить себе расслабиться. Хотя бы на час. Она молчала, не зная, что ответить. Она смотрела на него, и в ее глазах он видел борьбу — острое, почти физическое желание уйти в привычное, безопасное одиночество и робкий, едва зарождающийся интерес, любопытство к тому, что он предлагает. И тогда Регулус, сам не зная, чем руководствуясь — внезапным порывом или тщательно скрываемым желанием, которое копилось все эти дни, — перешел грань. Он мягко, но уверенно обнял ее за талию, притянув чуть ближе к себе. Он не позволял себе опустить руки непозволительно низко, боясь напугать ее, но этот жест был безошибочно интимным, защищающим. — Слушай, Лия, — его голос прозвучал тише, почти шепотом, заглушаемый музыкой. — Ты самая умная и собранная девушка, которую я знаю. У тебя идеальная успеваемость, и ты заслужила это своим трудом. И я уверен, что иногда можно позволить себе отдохнуть и расслабиться хотя бы на один вечер. Останься.  Внутри так и норовило сорваться «со мной», но он сдержался. Это было бы слишком. Его слова доносились до нее сквозь легкий звон в ушах. В них был разумный смысл, но гораздо сильнее действовало его прикосновение. Его рука на ее талии была твердой и теплой даже через ткань свитера. От него пахло холодным воздухом, чем-то древесным и парфюмом, невероятно дорогим и вкусным, что безумно хотелось вдыхать снова и снова. Безумно хотелось, чтобы он не отпускал. Чтобы этот миг, этот островок тишины и странного понимания в бушующем море веселья, длился дольше. Она кивнула, сдаваясь. И, как бы защищаясь от внешнего мира, в который сейчас возвращалась, скрестила руки на груди, но уже не так напряженно, а скорее рефлекторно. Регулус же внутренне ликовал. Он мягко повел ее обратно в гостиную, не убирая руки с ее талии. Она казалась ему таким правильным, таким недостающим элементом в этой картине всеобщего ликования. Такое ощущение, будто он нашел последний фрагмент сложной мозаики, и картина наконец-то обрела законченность и смысл. Он привел ее к большому кожаному дивану, где сидели его друзья — Эван Розье и Барти Крауч-младший. Те, если и удивились компании Блэка, вида не подали, лишь подвинулись, втягивая его в разговор о матче. Лия сидела, напряженная как струна, не зная, как себя вести. Она просто слушала, изредка вклиниваясь в беседу, когда речь заходила о знакомых ей темах — стратегии или истории квиддича. Регулус, не выпуская ее из-под своего руки, ловко направлял разговор, задавая ей вопросы, на которые она могла ответить, мягко вводя ее в их круг. Позже Блэк и его друзья отошли, чтобы пополнить запасы выпивки. Регулус, уходя, бросил ей через плечо: — Никуда не уходи, я скоро. Едва он скрылся в толпе, пробираясь к столу с напитками, как на диван, прямо на то место, где только что сидел Регулус, плюхнулся Кассиус Мальсибер, старшекурсник с репутацией наглеца и бабника. — Нотт, да? — его голос прозвучал громко и сипло, пытаясь перекрыть музыку. Он развалился на подушках, развалисто, занимая собой все пространство. — Слышал, ты у нас главная умница на курсе. А я, как на грех, с зачетом по Трансфигурации провалился. Старуха зверствует. Не поможешь товарищу по факультету? — он подмигнул, и его взгляд скользнул по ней оценивающе, от лица до колен. Его рука, тяжелая и влажная, легла ей на колено. Лия застыла, словно ее облили ледяной водой. Все внутри нее сжалось в тугой, болезненный комок. — Я... не думаю, что это хорошая идея, Мальсибер, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О, да ладно тебе, не будь зазнайкой! — он наклонился ближе, его дыхание с запахом перегара обожгло ее щеку. Его пальцы, толстые и наглые, начали медленно, настойчиво ползти вверх по ее бедру, подбираясь к краю юбки. Она почувствовала, как по коже бегут мурашки от омерзения. — Может, тебе нужно правильное... убеждение? — он прошептал ей прямо в ухо, и его голос стал склизким, интимным. — Я могу быть очень... убедительным. Особенно с такими стройными ножками.  Лия оторопела. Она чувствовала, как ее лицо заливает краска стыда и гнева. Она хотела оттолкнуть его, закричать, дать пощечину, но ее тело парализовало. Годы страха перед отцом, перед любым проявлением грубой силы, сковали ее как цепи. Она могла только сидеть, окаменев, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Внезапно тень упала на них, перекрывая свет от камина. Регулус стоял над Мальсибером, держа в каждой руке по бокалу с дымящимся глинтвейном. Его лицо было маской из чистого, неметафорического льда. Ни тени эмоций, только абсолютная, сконцентрированная ярость в серых глазах. — Мальсибер, — его голос был тихим, но он резал слух, как осколок стекла. Он не кричал. Это было страшнее. — Кажется, твоя рука находится не там, где надо. Убери ее. Сию же секунду. Мальсибер, пьяный, но не настолько, чтобы не понимать, с кем имеет дело, медленно, с преувеличенной небрежностью убрал руку.  — Блэк, расслабься, дружище. Да мы просто…. — Убери. Руку. От нее. Сейчас же, — слова повисли в воздухе стальными лезвиями. Когда тот не двинулся с места, Регулус грубо, с такой силой, что у того хрустнули кости, скинул его руку с Лии. — Исчезни. Пока я не решил, что твои руки мне вообще не нравятся и их стоит оторвать с корнем. Взгляд Регулуса был настолько опасен, что пьяному храбрости хватило лишь на то, чтобы пробормочать что-то невнятное и поспешно ретироваться. Регулус тут же присел рядом с дрожащей Лией. — Все в порядке? — его голос стал мягким, почти нежным. — Просто… мерзко, — прошептала она, глотая слезы, и встала. Ее руки дрожали. — Я лучше пойду. — Нет, — его голос прозвучал твердо, но без прежней резкости, он мягко, но настойчиво схватил ее за запястье. — Останься. Я больше ни на шаг от тебя не отойду. Обещаю. Она колебалась, все еще чувствуя на коже прикосновение незнакомца. Но в его глазах она увидела не только гнев, но и что-то защищающее, почти... заботливое. Она кивнула, сдаваясь под напором его воли и странного утешения, которое она в нем находила. Он усадил ее обратно, на этот раз плотнее прижав к себе, и снова обнял за талию. Но теперь его пальцы не просто лежали — они медленно, почти незаметно водили по ее боку, успокаивающим ритмом, иногда случайно задевая кромку свитера и касаясь голой кожи. От этих легких, почти невесомых прикосновений по ее спине бежали волны мурашек, согревая ее лучше любого огня. Страх и отвращение постепенно отступали, сменяясь новым, трепетным и пугающим чувством. Они просидели так до самого конца вечеринки. Регулус не отпускал ее, ведя тихие разговоры то с друзьями, то с ней самой, создавая вокруг них обоих невидимый барьер. Лия постепенно расслабилась, даже позволила себе улыбнуться паре его шуток. Она наблюдала, как он, все так же не убирая руки с ее талии, жестом отказывался от очередного бокала, который ему предлагали, и понимала, что его обещание «не отходить» было не пустыми словами. Он подал ей один из бокалов с глинтвейном. — Согреешься, — сказал он просто. Она взяла бокал, и их пальцы снова ненадолго соприкоснулись. И она даже не отдернула руку. Вечеринка пошла на спад. Музыка стала тише, кто-то уже дремал в креслах, группы студентов негромко переговаривались. Огонь в камине догорал, отбрасывая длинные, ползучие тени. Регулус почувствовал, как Лия тихо зевнула, прикрыв рот ладонью. — Устала? — спросил он тихо, его губы оказались совсем рядом с ее виском. Она кивнула, ее веки были тяжелыми. — Да. Но... это был хороший вечер. Несмотря ни на что. — Несмотря ни на что, — согласился он, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая улыбка. Он помог ей подняться с дивана. Его рука все еще покоилась на ее талии, будто став ее неотъемлемой частью. Они медленно пошли через поредевшую гостиную к коридору, ведущему в спальни. У двери в ее комнату они остановились. Шум вечеринки остался позади, здесь было тихо и пустынно, освещалось только парой горящих факелов. Лия повернулась к нему. Ее лицо в полумраке казалось бледным и уязвимым.  — Спасибо, Регулус, — прошептала она. — За все. За игру. И... за то, что был рядом. Он смотрел на нее, и все внутри него сжималось от странной, сладкой боли. Ему хотелось сказать что-то, что могло бы выразить всю путаницу чувств внутри — эту смесь ярости за нее, желания защитить, восхищения ее силой и этой новой, трепетной нежности. Но слова застревали в горле. Вместо этого он поднял руку и очень осторожно, почти невесомо, провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Ее кожа была прохладной и невероятно мягкой. Она замерла, ее глаза широко распахнулись, но она не отстранилась. Наоборот, она инстинктивно, почти незаметно наклонилась в его ладонь. — Спокойной ночи, Лия, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло.  — Спокойной ночи, — прошептала она и мигом развернулась, скрываясь за дверью своей комнаты.  Регулус постоял еще несколько минут, глядя на грубую древесину, чувствуя на своей коже призрачное тепло ее щеки. Он повернулся и пошел к своей комнате, и весь путь его сопровождало одно навязчивое ощущение — память о ее коже под его пальцами. Такое жгучее и приятное. Такое, что хотелось повторять из раза в раз.

***

Их странная дружба расцветала, как редкий цветок в каменистой почве. Регулус и Лия начали проводить больше времени вместе, не ограничиваясь только обязанностями по старостату. Они вместе занимались в библиотеке, делая вдвоем домашнее задание или просто обсуждая тот или иной аспект магии. Пару раз они даже выходили прогуляться по школьному двору под предлогом Регулуса «подышать свежим воздухом». В ее присутствии он чувствовал странное спокойствие, а в его — она начинала понемногу забывать о постоянном страхе и скидывать собственную скорлупу, которая была ее вечной спутницей на протяжении многих лет.  Лия сидела в библиотеке, дописывая эссе по Трансфигурации. Она знала, что Регулус сейчас на тренировке. Он, конечно, предлагал ей прийти посмотреть, как это делает большинство девчонок, которые, Лия не была уверена до конца, восхищаются то ли квиддичем, то ли подтянутыми парнями в облегающей форме. Лие не хотелось быть одной из таких глупых и поверхностных особ, но понимая, что квиддич — важная часть жизни Регулуса, она пообещала, что придет, если успеет доделать домашнее задание. Регулус, кажется, был удовлетворен таким ответом, а Лия просто-напросто не хотела быть грубой и холодной с Блэком. То, что он неожиданно стал тянуться к ней, было странным и непонятным, и Лия, может быть, даже спросила его об этом прямо, если бы эта тяга не была взаимной. Все-таки выдавать Блэку то, что ей все больше и больше хочется быть в его обществе, для нее смерти подобно.  А еще то прикосновение к ней после вечеринки не давало ей покоя. Регулус больше не проявлял к ней подобной тактильности, и она не знала радоваться или огорчаться. Может, Блэк со всеми такой нежный? Особенно с женским полом. Вспомнить только ту девчонку с вечеринки, которая чуть ли не висела на нем, а он, казалось бы, и не был уж сильно против. Эта мысль вызывала в ней странное, щемящее чувство в груди, которое она отказывалась признавать. За всеми этими размышлениями Лия не заметила, как ее рука дернулась, и чернильница опрокинулась, заливая ее почти законченное эссе. Темные чернила, словно злобная тень, поглотили аккуратные строчки, над которыми она трудилась несколько часов. Лия в панике постаралась все исправить, но стерев разлитые чернила с пергамента, исчезло и само эссе, будто его и не было. Лия готова была завыть от такой нелепой ситуации. Все ее старания были насмарку. Но чувство несправедливости тут же сменилось холодным, знакомым страхом. Эссе нужно было сдать завтра. Она точно не успеет его написать заново.  В скверных чувствах Лия пошла в сторону подземелий. Тренировка Блэка точно уже должна была закончиться. Лией, собираясь с духом, планировала воспользоваться зародившейся дружбой с Регулусом и попросить помощи. Она застала его в гостиной. Он сидел в кресле у камина, но вид у него был какой-то напряженный, взгляд отсутствующий, пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Лия, несмотря на это, решила все-таки обратиться к нему.  — Как прошла тренировка? — спросила Лия, присаживаясь рядом с ним на краешек соседнего кресла. Сходу начинать просить о чем-то она не стала, все-таки это было бы как-то не по-дружески.  — Нормально, — холодно отозвался Блэк, перелистывая страницы какой-то книжки, даже не глядя на нее. Лия не была уверена, что он действительно вчитывается в написанное. — Ты не пришла, я так понимаю, потому что как обычно засиделась в библиотеке?  Лия нахмурилась, почувствовав какой-то укол с его стороны. Это что, был упрек? Несмотря на холодность Блэка, она решила все-таки попытать удачу. — Да, слушай, Регулус, — начала Лия, немного нервничая. — У меня произошел небольшой конфуз с эссе по Трансфигурации… Чернила пролились… А ты же знаешь, что сдать нужно завтра… боюсь, я не успею… Поможешь мне?  — Нотт, ну ты же у нас самая умная на курсе, — прозвучало колко, его голос был отточенным, как лезвие. — Неужели ты не можешь справиться с работой, которую сама же и испортила? Думаю, переписать домашнее задание тебе по силам.  Лия непонимающе уставилась на него. Он что, обиделся, что она не пришла на тренировку? Но это же не матч. Или почему он так с ней разговаривает, будто она виновата во всех грехах человечества. И это его холодное «Нотт» слегка ударило ее по самолюбию. Обычно он обращался к ней по имени. И что это за язвительность в его тоне? — Ладно, — тихо сказала она, поджимая губы, чтобы они не задрожали от обиды и досады. — Прости, что побеспокоила. Не буду отвлекать тебя от... чтения. Лия встала и резко развернулась, направляясь в свою комнату. Ночка предстояла ей не из легких.  Регулус тяжело вздохнул, смотря ей вслед. Он не хотел ей грубить, а уж тем более обижать. Перед тренировкой у них случилась стычка с гриффиндорской командой. Какая-то неурядица с расписанием тренировок. Промах главных старост. Но этот маленький промах стоил им громких разборок с Гриффиндором. И Сириус с Поттером подливали этой разгорающейся ссоре еще больше дровишек. Регулус злился на брата. Гнев и обида кипели в нем. И Регулус выплеснул ее не на того человека. Черт. Только зародившееся доверие и спокойствие между ним и Лией дало трещину. По его вине.  Лия провела всю ночь за переписыванием, но уснуть ей удалось лишь под утро, и работа вышла не такой идеальной, как всегда. Глаза слипались, буквы плясали перед глазами. Профессор Макгонагалл, знавшая ее как лучшую студентку, была строга. — Неожиданно небрежно для Вас, мисс Нотт, — сказала она, вручая ей исправленное эссе с оценкой «Удовлетворительно». Ее взгляд был суровым и разочарованным. — Я ожидала большего. Слишком много помарок и неточностей в толковании. Лия молча кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она знала, что информация об ее успеваемости рано или поздно дойдет до отца, который состоял в попечительском совете и имел свои каналы. Да для нее самой получить такую оценку было просто унизительно. Регулус, сидевший неподалеку, видел всю сцену. Укол совести был острым и болезненным. Он видел, как ее плечи напряглись, как она сглотнула, принимая пергамент. После урока он подошел к ней, когда она пыталась незаметно сбежать, проскользнув между партами. — Лия, послушай... — начал он, чувствуя себя неловко. — Я вчера... был с тобой необоснованно груб. Я сорвался на тебя, хотя ты ничего не сделала. Извини. Позволь мне помочь тебе исправить оценку.  — Все в порядке, — оборвала она его, не глядя. Ее голос был ровным и пустым. — И тебе не за что извиняться. Ты был прав, я должна сама справляться со своими проблемами. А исправить ничего нельзя, профессор Макгонагалл никогда не принимает исправленные работы. Все нормально. Точнее, может и принимает. Но явно такой поблажки она не даст слизеринке. Даже если она староста, даже если лучшая на курсе. Всем известно, что в любимчиках у Макгонагалл студенты ее факультета.  Регулус видел, как она избегала его взгляда и как сжались ее плечи, и было ясно, что все далеко не нормально. Ее слова были ровными, но в них звучала подавленная дрожь. Регулус чувствовал себя последним подлецом.

***

Через пару дней Лия, направляясь в Большой зал после уроков, увидела в коридоре своего отца. Лорд Нотт, высокий и суровый, с резкими чертами лица и тростью с серебряным набалдашником в руке, обсуждал что-то с Дамблдором. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по дочери, заставив ее внутренне сжаться. — Лия, твои уроки закончились? — спросил он нарочито спокойным, ровным тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, нам нужно поговорить.  Сердце Лии забилось в страхе, отдаваясь гулким стуком в висках. Они зашли в пустой класс, и отец наложил заглушающие и запирающие чары. Дверь с тихим, но зловещим щелчком закрылась, ознаменовав начало чего-то плохого. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. — Объясни, что у тебя  с успеваемостью? Оценка «Удовлетворительно» явно не то, что у тебя так часто случается, — без предисловий спросил он, его голос был тихим и опасным. Лия, глотая воздух, объяснила, что пролила чернила и не успела идеально переписать работу. Отец выслушал, его лицо исказилось гримасой презрения. — Рассеянная. Безответственная. — Он ударил тростью о каменный пол, и звук эхом отозвался в пустом классе. — Если в твоем промахе виноваты твои корявые руки, то пусть они же и несут наказание. Положи одну из них на парту. Лию затрясло мелкой дрожью. Она знала, что будет. Она медленно, с трудом заставляя себя повиноваться, положила правую руку на холодную деревянную столешницу. Пальцы непроизвольно подрагивали. Воздух рассек резкий свист, и трость с силой обожгла ее костяшки. Раз. Острая, жгучая боль пронзила ее, заставив слезы брызнуть из глаз. Два. Она впилась зубами в нижнюю губу, пытаясь сдержать стон. Три. Боль стала почти невыносимой, пульсирующей и огненной. — Хватит этих слез! — прошипел отец, его лицо было искажено холодной яростью. — Слезы — удел слабаков. Нотты не слабаки. Возьми себя в руки и выйди отсюда, как будто ничего не произошло. Лия, стиснув зубы, кивнула, с трудом сдерживая рыдания, подступающие к горлу. Она вышла из класса, выпрямив спину, с сухими глазами, но с окровавленными костяшками, спрятанными в складках мантии. Вечером в гостиной Слизерина она пыталась делать уроки, но правая рука отзывалась тупой, ноющей болью, и почерк выходил неровным, не ее идеальным, каллиграфическим. Она злилась на себя, на свою неуклюжесть, на отца, на весь мир. Регулус наблюдал за ней украдкой из своего кресла. Он видел, что ее отец был в школе, и видел, как она вышла из класса — спокойная, лишь чуть более бледная, чем обычно, с слишком прямой спиной. Он надеялся, что все обошлось. Но что-то в ее напряженной позе, в том, как она бережно, почти не касаясь, держала перо, говорило об обратном. Им выпало ночное дежурство. Они шли по темным, безмолвным коридорам, освещаемым лишь мерцающими факелами, и Лия молчала, уставившись перед собой в пустоту. Обычная, комфортная тишина между ними сегодня была напряженной и тяжелой, будто наполненной невысказанными упреками и болью. — Лия, у тебя все в порядке? — наконец не выдержал Регулус, его голос прозвучал глухо в тишине. Она посмотрела на него с странным, отстраненным выражением, будто только что проснулась. — Да. А что? — Твой отец сегодня был в школе, — мягко, но настойчиво напомнил он, изучая ее лицо. — И что? — ее голос стал выше, в нем зазвучали нотки раздражения и защиты. Раздражение зашевелилось и в нем. Эта ее внезапная пренебрежительность, эта стена, которую она возводила, бесила его. — Он тебя не трогал? — его собственный тон стал жестче. — Нет, — ответила она слишком быстро, отводя взгляд. — Точно? — настаивал он, останавливаясь и поворачиваясь к ней лицом. — Ты выглядишь расстроенной. Лия взорвалась. Ее сдержанность лопнула. Вся накопленная боль, страх и обида вырвались наружу. — Я не пойму, Блэк, тебе больше не о ком заботиться, что ли? Чего ты ко мне прицепился? Даже если мой отец и применяет физическую силу, то, значит, я заслужила, ясно? Регулус нахмурился, а потом он тоже начал закипать. Ее слова были настолько абсурдны и болезненны, что у него перехватило дыхание. — Что за бред ты несешь? В смысле «заслужила»? — его голос стал громче, эхом разнесясь по спящему коридору. — Ты совсем идиотка? Или это уже мазохизм? — в порыве гнева и отчаяния он резко дернул ее за руку и развернул к себе. — Никто не заслуживает, чтобы его били! Никто! Лия пискнула от неожиданности и боли — его пальцы сжали ее травмированную руку.  — Пусти! Ай! Но он не отпустил, а лишь поднес ее руку ближе к лицу, пытаясь разглядеть в полумраке то, что вызвало такую реакцию. Он ничего не видел, но понимал, что не ошибается. Он чувствовал, как она вся напряглась, как пытается вырваться. Он достал палочку. — Нет! Не надо! — Лия начала отчаянно вырываться, страх в ее глазах сменился настоящей паникой. — Регулус, пожалуйста! — Успокойся, — сквозь зубы процедил он, сжимая ее запястье еще сильнее, не давая ей вырваться, и провел палочкой, шепча заклинание, снимающее маскирующие чары. Чары рассеялись, и он увидел. Увидел разбитые, покрасневшие костяшки пальцев и темные, свежие синяки на тыльной стороне ладони. Его собственное дыхание перехватило. Гнев, яростный и слепой, затмил все. Он хотел найти Нотта-старшего и показать ему, что значит настоящая боль. Интересно, этот старик смог бы выдержать хотя бы один Круциатус? Даже если нет, послушать его крики, раздирающие глотку, было бы для Блэка в радость.  Лия, поймав его взгляд, полный немой ярости, сгорая от стыда и унижения, наконец вырвала руку и отпрянула. Она молча развернулась и пошла прочь, сжимая травмированную кисть другой рукой, пытаясь спрятать свидетельство своего позора. — Тебе нужно в лазарет! — крикнул он ей вслед, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и чего-то еще, похожего на отчаяние. — Само пройдет, — донесся до него ее спокойный, пустой, обессиленный ответ. Это спокойствие, эта покорность взбесили его еще больше. Он в два шага нагнал ее, снова схватил за плечи и развернул к себе, заставив посмотреть на себя.  — Почему? Почему ты так к себе относишься? Почему терпишь и не залечиваешь, не просишь о помощи? Лия горько фыркнула, и в ее глазах блеснули непролитые слезы, делая их стеклянными. — Я, кажется, уже просила тебя о помощи, Блэк. Но ты отказал. Не волнуйся, я привыкла справляться сама. Нечего тут разводить драму. Его пронзила эта фраза. Он нахмурился, пытаясь осмыслить чудовищную несправедливость. — Серьезно? Он из-за одной оценки? Лия, черт возьми, это ненормально! — Что ты ко мне пристал? — ее голос сорвался на крик, в котором смешались боль, злость и беспомощность. — Это тебя не касается! Так какое тебе, в конце концов, до меня дело? Регулус глубоко вдохнул, чувствуя, как границы его самоконтроля рушатся. Эта девчонка выводила его из себя, заставляла чувствовать то, чего он не хотел признавать. Она заставляла думать о том, что он чувствует. — Потому что мне не все равно на тебя! — вырвалось у него, громче, чем он планировал, и эти слова, прозвучавшие в тишине коридора, казалось, повисли в воздухе, наполненные новым, оголенным смыслом. — Что? — она опешила. Гнев моментально улетучился, сменившись полной растерянностью. Но у него не осталось слов. Все, что он хотел сказать, все смешанные чувства — ярость, сочувствие, вина и то странное, теплое чувство, что разгоралось в груди все эти недели, — вылилось в одном порыве. Он притянул ее к себе, его руки обхватили ее лицо, и он накрыл ее губы своими. Лия замерла. Ее мир сузился до неожиданного прикосновения, до вкуса его губ — прохладных, влажных, настойчивых. Это был ее первый поцелуй, и она не знала, что делать. Она стояла неподвижно, глаза широко распахнуты от шока. Регулус почувствовал ее оцепенение и на мгновение отстранился, заглядывая в ее глаза. Он боялся, что напугал ее, что перешел грань. Но в ее взгляде читался не испуг, а глубокая растерянность. И тогда он понял. Она не умеет. Она, идеальная во всем, не знала этой простой, инстинктивной вещи. И это осознание растрогало его до глубины души. Он снова прикоснулся к ее губам, но на этот раз мягче, нежнее, словно приглашая, а не требуя. И случилось чудо. Она двинула губами в ответ. Сначала робко, неуверенно, едва заметно, а потом, уловив его ритм, смелее. Она всегда была способной ученицей. Ее руки поднялись и запутались в его темных, шелковистых волосах. Он чувствовал, как она вся дрожит, но уже не от страха или боли, а от переполнявших ее новых, огненных, незнакомых эмоций. Его собственные руки скользнули с ее щек на талию, сжимая ее, притягивая ближе, стирая любое расстояние между ними. Он чувствовал под тонкой тканью свитера изгибы ее тела, тепло ее кожи. Одна его рука опустилась ниже, коснувшись оголенного участка кожи на пояснице, и он почувствовал, как она вся вздрогнула, а по коже побежали мурашки. Он прижал ее к холодной каменной стене, и этот контраст — ледяной камень за спиной и жар его тела спереди — заставил ее голову пойти кругом. Она отвечала на его поцелуй с растущей уверенностью, забыв обо всем — об отце, о боли, о глупых оценках. Существовал только он. Его губы, его руки, его дыхание, смешанное с ее. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, в коридоре повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь их учащенным дыханием. Лия мгновенно опустила голову, пряча разгоряченное, пылающее лицо в складках его мантии. Ее щеки горели ярким румянцем, и она была благодарна полумраку, скрывавшему ее смущение. Ее губы чувствовались распухшими, и на них все еще горел след его поцелуя. Регулус, все еще пытаясь осознать, что же именно сейчас произошло, почувствовал, как углы его губ сами собой поползли вверх в легкой, почти невесомой улыбке. Ее реакция — такая внезапно стеснительная и юная, после всей ее колючести и ярости, — тронула его и слегка позабавила. Всего минуту назад она отчаянно спорила с ним, а теперь превратилась в смущенную девчонку. Он мягко, почти невесомо, провел ладонью по ее спине, чувствуя, как она вздрагивает под его прикосновением. — Все нормально? — тихо прошептал он, наклонившись к самому ее уху, его губы почти касались ее мочки, и он почувствовал, как она снова вздрогнула. Он задавался вопросом, почему каждое его прикосновение к ней сопровождается дрожью? А потом до него дошло. Человек, которого бьют, на каждое прикосновение к коже реагирует так, ожидая последующей боли. Это рефлекс. Чертов рефлекс, из-за которого Блэк готов рассыпаться на части. От злости и отчаяния. От понимания, что именно вызывает такую реакцию. Лия, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, уткнувшись лбом в его плечо. Слова застряли у нее в горле, смешанные с остатками адреналина, стыда и совершенно нового, огненного чувства, разливающегося по жилам. Они так и стояли несколько долгих минут, прижавшись друг к другу в тишине пустынного коридора. Его рука не переставала медленно водить по ее спине, успокаивая, а ее дыхание понемногу выравнивалось. Затем Регулус осторожно взял ее травмированную руку, ту самую, что стала причиной их ссоры и последующего примирения. Он не сжимал ее, а лишь невесомо провел подушечками пальцев по невредимой коже рядом с синяками, словно пытаясь сгладить боль своим прикосновением. — Давай все-таки сходим в лазарет, — мягко, но настойчиво сказал он, его голос был низким и убедительным. Лия тут же подняла на него испуганные глаза, полные прежних опасений и нежелания привлекать внимание. Она уже открыла рот, чтобы возразить, что само пройдет, что она не хочет лишних вопросов, но он не дал ей сказать. — Я скажу Помфри, что мазь нужна мне, — тихо, но твердо прервал он ее, его взгляд был обезоруживающе спокойным и полным решимости. — Она ничего не заподозрит. Никто ничего не узнает. Я обещаю. Лия замерла, глядя на него. В его глазах она не увидела ни капли сомнения или нежелания. Только уверенность и какую-то новую, тихую нежность. И впервые за долгое время кто-то брал на себя ответственность за ее боль. Кто-то, кому она, казалось, была не безразлична. Она медленно, почти неверяще, кивнула, сдаваясь. Они направились в сторону лазарета. Регулус не отпускал ее, его рука попрежнему лежала на ее талии, словно защитный барьер, а другой рукой он продолжал держать ее травмированную кисть, аккуратно поглаживая больное место большим пальцем. Они шли молча, не обсуждая только что случившийся поцелуй. Слова казались сейчас лишними, слишком хрупкими и ненужными. Но факт оставался фактом: тяжелое, сладкое, почти осязаемое напряжение витало между ними, и им обоим безумно хотелось, чтобы этот миг, эта странная, внезапная близость, никогда не заканчивалась. Лия осталась в коридоре, прислонившись к холодной стене, а Блэк зашел в лазарет. Мадам Помфри тут же выскочила из своего кабинета на звук открывшейся двери. — Мистер Блэк, что случилось? — спросила она, озабоченно оглядывая его. Регулус шагнул вперед, приняв свой самый безразличный и слегка надменный вид.  — Все в порядке, мадам Помфри. Просто неудачно упал на тренировке, — он слегка потер предплечье, изображая несуществующую боль. — Синяк порядочный. Не найдется ли у Вас мази? А то завтра опять на поле, а я же ловец... сами понимаете. Он говорил легко и уверенно, и целительница, знавшая его как прилежного, хотя и холодноватого студента, кивнула.  — Ох, уж эти ваши тренировки! — проворчала она, направляясь к шкафу с зельями. — Сколько раз я говорила, что нужно быть аккуратнее! Вот, держите. Втирайте два раза в день. Пока она возилась у шкафа, Регулус быстрым, почти незаметным движением снял с ближайшей полки рулон стерильных бинтов и сунул его в карман мантии. — Благодарю Вас, — вежливо сказал он, принимая маленький горшочек с мазью. В коридоре, в тени арочного проема, ЛиЯ сидела на широком каменном подоконнике, нервно теребя край своей юбки. Она подняла на него взгляд, полный смеси надежды и тревоги, когда он вышел. Регулус, не говоря ни слова, подошел и встал перед ней, между ее коленями. Он бережно взял ее травмированную руку, достал мазь и начал втирать ее в поврежденную кожу. Его движения были удивительно нежными и точными, пальцы скользили осторожно, но уверенно. Он обработал каждую ссадину, каждый синяк, а затем, достав бинты, аккуратно забинтовал ей кисть, чтобы создать легкое давление и ускорить заживление, его пальцы ловко завязывали аккуратный узел. Лия смотрела на его склоненную голову, на темные пряди волос, выбивающиеся из безупречной прически, и чувствовала, как в груди что-то сжимается от непонятной, щемящей нежности. Его забота была такой неожиданной, такой несвойственной ему, и от этого становилась еще более ценной. — Спасибо, — прошептала она, когда он закончил. Регулус поднял на нее взгляд, и на его лице промелькнула легкая, почти невидимая улыбка, смягчившая его обычно строгие черты. — Ты стала слишком часто меня благодарить. Аккуратнее, а то я еще зазнаюсь, — сказал он, и в его голосе прозвучала легкая, почти шутливая нота. Она покачала головой, и на ее губах тоже дрогнула неуверенная, но самая настоящая улыбка. — Куда уж еще больше, Блэк. Ты и так ходишь, будто король Слизерина, милостиво разрешивший простым смертным лицезреть свое величество. Он рассмеялся — коротко, тихо, но искренне. Этот звук, такой редкий и настоящий, заставил ее сердце екнуть. Лия опустила взгляд на его улыбку, на его губы — те самые, чей вкус, смесь чего-то прохладного, мятного и сугубо его, мужского, все еще чувствовался на ее собственных. Она замерла, изучая их форму, и почувствовала, как по телу разливается новая, знакомая уже теплота. Регулус видел ее борьбу. Видел, как ее взгляд прилип к его губам, как она слегка прикусила свою нижнюю губу, словно колеблясь, притягивая и отпуская ее. В ее глазах читалось ясное как день желание и столь же явная, трогательная неуверенность. Ему безумно хотелось снова притянуть ее к себе и повторить все сначала, но он сдержался. Он давал ей выбор. Он хотел, чтобы на этот раз инициатива исходила от нее. Он хотел видеть, потянется ли она к нему сама. И он не выдержал только тогда, когда Лия, слегка качнулась вперед, но потом, сраженная робостью, снова опустила глаза, словно не в силах выдержать напряженность его взгляда. Ее робость, эта смесь невинности и пробуждающейся страсти, сводила его с ума. Ему до головокружения хотелось учить ее, открывать для нее этот новый мир, ведь она была такой старательной, такой способной ученицей. И такой невероятно отзывчивой на его прикосновения. Он не стал больше ждать. Он накрыл ее губы своими, но на этот раз поцелуй был иным. Он не был нежным и вопрошающим, как прежде. В нем была жаркая, властная уверенность, рожденная тем, что он теперь знал — она хочет его так же, как он ее. Он приоткрыл ее губы и осторожно, давая ей привыкнуть, запустил язык в ee рот. Лия на мгновение застыла от неожиданности, но тут же откликнулась. Она не оттолкнула его, не испугалась. Наоборот, ее тело словно распахнулось навстречу, позволяя ему руководить, доверяя ему полностью. Ее собственные руки поднялись и расположились на его плечах, слегка сжимая их от этого сладостного порыва, впитывая ощущение его мышц под тонкой тканью. Одна его рука крепко лежала на ее талии, прижимая ее к себе, а другая скользнула на ее оголенную коленку. Его пальцы принялись чертить медленные, горячие, почти жгучие круги по ее мягкой, нежной коже. Он был осторожен, не поднимаясь выше, не пересекая той грани, что могла бы напугать ее, но каждый его жест был наполнен таким явным, сдерживаемым желанием, что у Лии перехватывало дыхание и в висках стучало. Она отвечала ему с растущей смелостью, копируя его движения, учась этому немому языку страсти. Ее поцелуй стал более уверенным, ее руки скользнули под его мантию, ощущая напряженные мышцы спины через тонкую ткань рубашки. Мир сузился до этого темного коридора, до его губ на ее губах, до его рук на ее теле, до этого пьянящего чувства, что она, наконец, нашла то, чего так не хватало ее одинокой, испуганной душе — убежище, понимание и эту всепоглощающую, дикую нежность, которая грозила смести все ее защитные барьеры. Когда они снова оторвались друг от друга, было ясно, что ничего прежним уже не будет. Они стояли, тяжело дыша, лоб к лбу, и в тишине между ними висело немое соглашение, обещание чего-то нового и пугающего. Регулус мягко провел большим пальцем по ее разгоряченной, раскрасневшейся щеке. — Пойдем, — прошептал он хрипло, его дыхание все еще было сбившимся. — Провожу тебя до спальни.  Она лишь кивнула, и они, обнявшись, двинулись по спящему замку, унося с собой жар только что рожденной тайны и обещание того, что их хрупкий, едва зародившийся союз только начал свое существование.