Твой хранитель, моя погибель

Только появившись на свет, Офелия уже стала ошибкой этого жестокого и сурового мира. Для девушки собственное имя казалось весьма подходящим ее жизни: трагическая невинность. Её первая колыбель — не уютные объятия, а ледяное молчание отца, для которого рождение дочери стало личным поражением. Он ждал наследника, продолжателя имени и воли, а получил хрупкое напоминание о собственной неудаче. Её детство прошло не в играх, а в тени его разочарования. Суровые портреты предков в родовом поместье Ноттов смотрели на неё с безмолвным укором, а каждый промах в учебе, каждое неверное слово отец исправлял не строгим наставлением, а резкой болью, которая становилась единственным языком, на котором он с ней говорил. Офелия не имела права плакать. Слёзы были непозволительной роскошью. Вместо этого она строила внутри себя невидимые стены, за которыми прятала свою боль, страх и ту самую «невинность» — наивную веру в то, что где-то существует иная жизнь. Хогвартс, куда она попала, не стал избавлением, а лишь сменил декорации. В его древних стенах она была не ученицей, а призраком — тихой, замкнутой девочкой, чья душа была испещрена невидимыми шрамами, а в глазах застыла тень вечного упрёка, обращённого к самой себе. Лия выстраивала свою жизнь как безупречную крепость. Каждый кирпич в ее стене — это высший балл на зельеварении, безупречно произнесенное заклинание на защите от темных искусств, идеальное поведение. Она старалась быть лучшей во всем, до дрожи в кончиках пальцев, до тумана в голове от бессонных ночей. Это был ее щит. Боль была верным спутником, нашептывающим, что одного неверного шага, одного промаха будет достаточно, чтобы ледяная маска отцовского одобрения треснула, обнажив знакомый, обжигающий гнев. Она не хотела сближаться с болью, не желала делать ее своим другом, а потому лишний раз старалась не делать ничего, что могло бы вызвать ярость отца. Что в сотый раз ей напомнило о том, что она должна была родиться мальчиком, чтобы быть действительно полезной этому миру и их семье.  В школе ее крепость продолжала расти. Она не была душой компании — скорее, приятным фоном, вежливой тенью, которую все уважали, но никто не знал по-настоящему. Единственным человеком, приближенным к статусу подруги, стала Нарцисса Блэк, с которой они делили комнату до шестого курса. Их союз родился не из мгновенной симпатии, а из молчаливого понимания одиночества.  Поначалу Нарцисса все свое время посвящала сестре, Андромеде. Их звонкий смех, их шепот за занавесками кровати — все это было для Лии чужим и недостижимым миром. Она наблюдала за ними украдкой, с тихой, почти неосознанной грустью. Но когда Андромеда покинула стены Хогвартса, в жизни Нарциссы образовалась тишина, которую та, к удивлению Лии, решила заполнить ею.  — Ты идешь на этих выходных в Хогсмид? — как-то утром спросила Нарцисса, поправляя идеальные волосы перед зеркалом. Ее голос был легким, но в нем слышалась неуверенность. Лия, собиравшая книги, на мгновение замерла. — Пока не знаю, — она пожала плечами. — Наверно, да. Мне нужно купить пару новых школьных принадлежностей.  — Какое совпадение! Мне тоже! Можем сходить вместе, — как бы невзначай бросила Нарцисса, но в ее глазах блеснула маленькая надежда.  Лия опешила на мгновение, но потом решила, что если она будет отказываться от компании и все больше предпочитать одиночество, то она совсем зачахнет.  — Да, конечно, — слегка улыбнулась Лия, и ей на секунду показалось, что губы Блэк тоже дрогнули в мягкой улыбке.  Так и началось. Они не обсуждали личное. Не говорили о письмах из дома, о напряжении за семейными ужинами, о том, каким грузом ложится на плечи их фамилия. Но они понимали это без слов. За красивым фасадом их родов скрывались свои демоны, и это знание создавало между ними незримую связь. Они уважали границы друг друга, обходя их, как минное поле, с врожденной осторожностью. На шестом курсе Лия стала старостой Слизерина и переехала в отдельную комнату. В ту самую, которая находилась напротив комнаты второго старосты — Регулуса Блэка. Того самого, который в последнее время чересчур часто стал на нее смотреть. Лия уже не первый раз замечала на себе его изучающий взгляд. И ей становилось интересно: что Блэку от нее нужно? Друзьями они с ним не были. Скорее, приятелями. Блэк для Лии был неплохим собеседником, с которым было о чем поговорить пока они дежурили по школе. Блэк был умен и рассудителен. Ах, еще и остроумен. Да, блеснуть своим искрометным юмором он всегда любил. Однако и Лия от него не отставала, поэтому без ответа никогда не оставляла его. 

***

Для Регулуса Блэка Офелия Нотт с самого начала была загадкой, заключенной в оболочке из безупречных манер и тихого упорства. Она была иной — не крикливой, не жеманной, не стремящейся обратить на себя внимание, как многие ее сверстницы. Ее стихией была библиотечная тишина, а не шумные вечеринки в общей гостиной; ее успехи были результатом кропотливого труда, а не данью амбициям. В этом она была его собственным отражением, и это сходство одновременно притягивало и настораживало.  Но в отличие от него, за ее безупречным фасадом скрывалась не холодная уверенность, а что-то хрупкое, тщательно оберегаемое. Она была крепостью с поднятыми мостами, и никого, даже Нарциссу, не впускала за свои стены. Их дружба была приятной, но сдержанной; кузина знала «кем» является Лия, но не «кто» она на самом деле. Регулус с детства любил загадки, и Офелия Нотт стала для него самой сложной и интригующей из всех. Она вызывала в нем жгучий интерес. И пока он украдкой наблюдал за ней — за тем, как она закусывала губу, сосредоточенно переводя руны, или как ее глаза загорались редким, искренним огоньком в споре на уроках защиты от Темных искусств, — он начал замечать не только скрытую мощь ее интеллекта, но и ее физическую привлекательность. Его юношеская кровь, хоть он и старался обуздать ее благородным воспитанием, не могла не отозваться на ее изящную фигуру, которая к шестому курсу обрела четкие, женственные линии. Нет, Регулус не позволял себе вульгарно пялиться. Он был Блэком, а не каким-то возбудимым четверокурсником. Но он подмечал детали, словно собирал пазл, частичкой которого она была. Например, он заметил, что Лия никогда не распускала волосы. Всегда — две аккуратные французские косы, лежащие на плечах, или строгий хвост. И когда она появлялась с хвостом, для Регулуса это был маленький праздник. Он мог видеть, как длинные, густые, волнистые каштановые пряди мягко колышутся при ходьбе, отбрасывая медные отсветы при свете факелов. Он задавался вопросом: они волнистые по своей структуре или оттого, что она часто заплетает косы? Он даже представлял, какими они должны быть на ощупь — тяжелыми и шелковистыми. Это было глупо, но почему-то Регулус все равно об этом думал.  Он изучил и другие ее маленькие тайны, о которых она и не подозревала. Как, стоя у окна в коридоре, она на мгновение закрывала глаза, подставляя лицо редкому солнечному лучу, будто впитывая его силу. Как она, погруженная в свои мысли, слегка дергала ногой, будто тело само реагировало на ее почему-то тяжелые размышления. И самое главное — как она всегда, когда нервничала или чувствовала себя неуверенно, теребила край своей юбки или заламывала руки за спиной, сжимая пальцы до белизны в суставах. Именно этот последний жест заставил его задуматься серьезнее. Потому что Лия Нотт, с ее ледяным самообладанием, не должна была так часто нервничать. Что могло заставлять ее испытывать такой страх, который она так отчаянно пыталась скрыть ото всех? Этот вопрос не давал ему покоя, превращая простое любопытство в нечто более острое, почти навязчивое. Он ловил себя на том, что его взгляд самопроизвольно ищет ее в толпе, не для того, чтобы полюбоваться ее профилем, а чтобы проверить — спокойны ли ее руки. И каждый раз, замечая знакомое движение, в нем шевелилось странное, почти инстинктивное желание... подойти и спросить. Спросить, что ее тревожит. Спросить, все ли в порядке. Но он пока не решался. Вместо этого он собирал эти моменты, как драгоценные улики, все больше убеждаясь, что самая большая тайна Офелии Нотт — это не ее ум и не ее красота, а та боль, которую она так мастерски прятала от всего  мира. 

***

Пасхальные каникулы, длившиеся всего два дня, стали для Лии коротким, но концентрированным адом. Позволить себе не приехать было невозможно. Она не могла лишить отца его излюбленного ритуала — выискивать в ее жизни малейшие изьяны, которые в иной, здоровой реальности, не стоили бы и выеденного яйца. Но адекватность никогда не была сильной стороной мистера Нотта. За ужином, в звенящей тишине столовой, где слышен был лишь стук серебряных приборов, он начал атаку. Его голос прозвучал обманчиво спокойно, как лезвие, скользящее по шелку. — Офелия, напомни-ка, почему на Зельеварении лучшим студентом является Регулус Блэк, а не ты? Лия почувствовала, как у нее похолодели кончики пальцев. Она знала этот тон. За ним скрывалось недовольство. — Регулус Блэк — тоже староста, — тихо, почти шепотом, начала она, глядя на свою тарелку. — Его успехи блестящи, и профессор Слизнорт ценит его методичность. — Я не спрашивал о достоинствах Блэка! — его голос, словно хлыст, рассек воздух. — Я хочу знать, почему моя дочь, отпрыск одного из лучших зельеваров своего времени, не может добиться превосходства? Это позор! Позор для всего нашего имени! Лия судорожно сомкнула веки, ее пальцы впились в кожаную обивку стула до белизны в костяшках. Каждый мускул ее тела напрягся в ожидании. — Я... я одна из лучших на курсе по многим предметам, — попыталась она защититься, и ее собственный голос показался ей жалким и слабым. — Но не по Зельеварению? — он отрезал, как будто это был единственный значимый предмет в мире.  — Нет… — прошептала она, чувствуя, как предательские ком подступает к горлу. — Почему? — он наклонился вперед, и его тень накрыла ее. — Не знаю, просто… — Лия уже готова была расплакаться под натиском отца.  — Что «просто»? Профессор Слизнорт обмолвился, что ты бываешь рассеяна. Путаешь ингредиенты! Чем ты, скажи на милость, так увлечена, что не можешь следовать простейшим инструкциям в книге? Его крик заставил ее вздрогнуть всем телом. Это был один-единственный раз. Один проклятый раз, когда она перепутала корень златоглазки с побегом пламецвета, потому что провела всю ночь без сна, в леденящем душу предчувствии, мысленно перебирая все свои возможные провинности, пытаясь выстроить хоть какую-то защиту перед встречей с отцом. Ирония была в том, что сама эта подготовка и привела к роковой ошибке. — Но это же всего лишь один предмет. Всего лишь один промах. Я же все равно получила тогда неплохую оценку, — пыталась оправдаться Лия с дрожью в голосе.    — Ты смеешь мне перечить? Только я тут решаю, что считать промахом, а что нет! — он с силой ударил по столу. — И почему ты до сих пор не попала в клуб Слизнорта?  — Он приглашает туда только мальчиков, — прошептала девушка.  — И это еще один твой недостаток, — с упреком произнес он. — Однако, насколько мне известно, в его клуб недавно вошла Лили Эванс. Грязнокровка. Ты слышишь!? Какая-то грязнокровка смогла попасть в его клуб, а ты нет!  Лия закрыла глаза, с горечью вспоминая то ощущение, когда она узнала, что чертову Эванс пригласили в клуб. Лия сама не понимала, чем она хуже? Но ответа никто дать не мог.  — На сегодня ужин для тебя закончен. За мной! — приказал отец и встал из-за стола.  Лия послушно поднялась, ее ноги были ватными. Она бросила короткий, украдкой взгляд на мать. Та сидела, опустив глаза в тарелку, ее лицо было бледным полотном стыда и бессилия. Их связь давно была методично разорвана отцом, который считал материнскую ласку развращающей. Все, что оставалось леди Нотт, — это посылать дочери молчаливые взгляды, поллые отчаяния, которые были слабым утешением. Они прошли в отцовский кабинет. Дубовая дверь с глухим щелчком захлопнулась за ее спиной, звук этот прозвучал как приговор. Лия стояла, опустив голову, закусив губу до металлического привкуса крови, пытаясь сосредоточиться на этой маленькой боли, чтобы подготовиться к большой. Последовал резкий, знакомый звук разстегиваемого ремня. Первый удар обжег спину через тонкую ткань блузки, вырвав из горла сдавленный, короткий вскрик. Второй, третий... К четвертому удару ее ноги подкосились, и она осела на холодный паркет, поджав колени. Она не сопротивлялась, не умоляла — это лишь усугубляло бы расправу. Вместо этого она просто рыдала, заглушая собственные рыки в ладонях, в то время как кожаный хлыст с свистом рассекал воздух, оставляя на ее лодыжках багровые полосы. — Хватит этих всхлипов! — рычал отец, не прекращая. — Нотты должны быть сильнее боли! И так же внезапно, как и началось, все закончилось. В комнате повисла тяжелая, пыльная тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, судорожными вздохами. Он никогда не позволял ей залечивать раны. Синяки и ссадины должны были служить ей напоминанием. Уроком. Лия выбралась из кабинета на одеревеневших ногах, каждый шаг отзывался в теле свежей волной жжения. Единственной светлой мыслью, маячившей вдали, как спасительный берег, был завтрашний отъезд в Хогвартс. С этой мыслью она рухнула на кровать, даже не в силах переодеться и взглянуть на исполосованную кожу. Она уже наизусть знала, какие узоры оставит на ее теле очередной урок «совершенства».

***

Вернувшись в Хогвартс после пасхальных каникул, Лия со странным чувством ожидала ночного дежурства с Регулусом. Эти совместные обходы стали для нее островком странного спокойствия. С Блэком можно было отстраненно обсуждать что угодно — от свойств корня мандрагоры до абсурдности школьных правил, не боясь навязчивости или лишних вопросов. В этот раз Регулус, как всегда, был воплощением сдержанной аристократичности, его черты были освещены мерцающим светом факелов. Лия же чувствовала себя скованно. Каждый шаг отзывался в спине глухой, ноющей болью — настойчивым напоминанием о недавней «воспитательной беседе» с отцом. Она старалась дышать ровно и мелко, чтобы не тревожить свежие раны. — Слизнорт сегодня был особенно воодушевлен, — заметил Регулус, перебирая в руках волшебную палочку. — Кажется, ты сегодня превзошла саму себя на Зельях. Жди приглашения в клуб.  — После того, как он пригласил туда Эванс, мое желание туда попасть поубавилось, — тихо отозвалась Лия, закусывая губу, когда неловкий поворот корпуса вызвал обжигающий приступ боли под лопаткой. — Да уж, такого низкого поступка я от него не ожидал, — поджал губы Блэк, вспоминая о вынужденном теперь обществе грязнокровки на вечерах Слизнорта. — Но ты в любом случае лучше нее. У Слизнорта, видимо, просто помутнение рассудка в полнолуние. Все-таки возраст уже не тот… Уголки губ Лии дрогнули в слабой улыбке. Неужели Блэк только что попытался сделать ей комплимент, да еще и в своей фирменной, колючей манере? Обдумать это она не успела. В следующее мгновение сильная рука обхватила ее за талию, резко прижав к холодной, шершавой поверхности стены. Испуганный возглас застрял у нее в горле — он был так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу, тень от его темных волос, падающую на лицо. — Ты что творишь?! — попыталась она вырваться, но он был сильнее. — Тссс, — его дыхание обожгло ее щеку. Он прижал ладонь к ее губам, а указательный палец другой руки поднес к своим, приказывая молчать. Затем он медленно кивнул в сторону темного ответвления коридора. — Слушай. Лия замерла, пытаясь уловить звук сквозь бешеный стук собственного сердца и пульсирующую боль в спине, которая обострилась от резкого движения. Она слышала лишь навязчивый шум в ушах и собственное прерывистое дыхание. Слезы непроизвольно выступили на глазах — унизительная смесь испуга, внезапной беспомощности и физического страдания. Регулус нахмурился, увидев влажный блеск в ее глазах. Его брови сдвинулись, в пронзительно-серых глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем — что-то острое, тревожное. — Что с тобой? — тихо выдохнул он, почти шепотом, ослабляя хватку. — Хватит прижимать меня к стене! — она с силой оттолкнула его, и на этот раз он отступил, его руки поднялись в примирительном жесте. Он поднял брови, удивленный и задетый ее резкостью. Он точно знал, что не прикладывал почти никакой силы. — Я слышал звуки из класса Трансфигурации, — пояснил он, не отрывая изучающего взгляда от ее бледного лица. — Подозрительные. Не говоря ни слова, Лия направилась в указанную сторону, выпрямив спину с таким усилием, что мышцы свело судорогой. Регулус последовал за ней, его взгляд, тяжелый и неотступный, был прикован к ее лопаткам, как будто он пытался увидеть сквозь ткань причину ее боли. Дверь в класс была приоткрыта. Лия аккуратно заглянула внутрь — и тут же отпрянула, будто ее ударили. Двое студентов-когтевранцев, переплетенные в страстных объятиях, предавались плотским утехам прямо на учительском столе. Она шагнула назад, натыкаясь спиной на твердую грудь Блэка. — Что там? — его шепот прозвучал прямо у ее уха, губы едва коснулись мочки. Он пытался заглянуть через ее плечо и разглядеть, что так смутило девчонку.  С его позиции было не видно ничего, поэтому он мягко отстранил ее, обогнул и распахнул дверь шире. Увиденное вызвало у него лишь циничную усмешку. Мгновенно его поза изменилась — спина выпрямилась, плечи расправились, черты лица застыли в маске холодного аристократического превосходства. — Нарушение комендантского часа и... неподобающее поведение в стенах школы, — его голос прозвучал громко, металлически и безжалостно, разрезая тишину класса. Влюбленная пара вздрогнула и бросилась к своей разбросанной одежде. — Минус тридцать баллов с Когтеврана. Каждому. И если я еще раз замечу вас за подобным занятием, следующей инстанцией будет декан Флитвик. Понятно? Когда смущенные и отчитанные нарушители, бормоча извинения, пулей вылетели из класса, Регулус и Офелия молча продолжили свой путь. Воздух между ними сгустился, наполненный невысказанными вопросами и напряжением. Дойдя до своих комнат, Регулус остановился. — Лия, насчет того, в коридоре… — начал он, глядя куда-то мимо ее плеча. — Если я толкнул тебя слишком сильно... я не хотел... Он искал слова, хотя прекрасно знал, что не прикладывал почти никакой силы. Но вид ее влажных глаз не давал ему покоя. Офелия не дала ему договорить.  — Все в порядке, Блэк. Не за что извиняться. Спокойной ночи. И прежде чем он успел что-либо возразить, она резко развернулась и скрылась за дверью в девичью спальню, щелкнув замком. Регулус остался стоять в пустом коридоре, чувствуя странное беспокойство, которое он не мог объяснить. За дверью Офелия, прислонившись лбом к прохладному дереву, тяжело дышала. Боль в спине стала невыносимой. Она не могла больше терпеть эту агонию, поэтому решила утром аккуратно пробраться в лазарет.  Поднявшись на рассвете, Лия с бешено стучащим сердцем прокралась в лазарет. К счастью, Мадам Помфри не было на месте. Дрожащими пальцами Лия вытащила из шкафчика маленький глиняный горшочек с мощной заживляющей мазью и, прижимая его к груди, пулей вылетела обратно. Она понимала, что дойти обратно до подземелий, нанести мазь, а потом успеть на первый урок — невозможно. Слишком долгий путь. В голове мелькнуло единственное безопасное место — заброшенный туалет на третьем этаге. Там ее точно никто не потревожит. Разве что призрак Плаксы Миртл, и то, если та не шаталась по трубам, устраивая потопы. Погруженная в свои мысли, Лия даже не заметила, что за ней пристально следила пара пронзительных серых глаз. Регулус, чутко спавший и услышавший скрип двери ее комнаты, поднялся и быстро собрался, инстинктивно направляясь за девушкой. Маленький ночной инцидент не давал ему покоя, а ее раннее пробуждение вызывало вопросы. До уроков еще было довольно долго.  Он не мог определить, что им двигало. Любопытство? Забота? Кто знает. Но эта девчонка, обычно такая собранная и неприступная, казалась теперь ему хрупкой и… потерянной.  Он видел, как она зашла в лазарет и вышла, оглядываясь по сторонам. Регулус притаился за углом, так чтобы она его не видела. Ему было интересно, что она тут лазила ни свет ни заря, так еще и озиралась по сторонам, как настоящая воришка.  Он проследил, как она скользнула в заброшенный женский туалет. Он подошел к двери и замер. Заходить туда было сверхнекультурно, нарушение всех границ. Но с другой стороны, это место было заброшенным, и она явно занималась там чем-то секретным. Тайным, что, как он чувствовал, было связано со вчерашними слезами. Регулус тихо, почти беззвучно, приоткрыл тяжелую дубовую дверь. То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть в жилах. Офелия сидела на кафельном полу, прислонившись спиной к стене кабинки. Ее джемпер и галстук были небрежно брошены рядом. Белая рубашка была расстегнута на несколько верхних пуговиц, обнажая ключицы и тонкую серебряную цепочку с маленьким, почти незаметным сапфировым кулоном — каплей холодного цвета на ее бледной коже. Его взгляд машинально скользнул вниз — черная школьная юбка задралась, открыв оголенные ноги почти до бедер. И он бы, наверное, задержал на них взгляд, если бы не одно жуткое «но». На ее лодыжках, которые обычно были скрыты высокими гетрами, горели ужасные отметины — темно-бордовые, почти фиолетовые полосы, четко очерченные и припухшие, переходящие в желто-зеленые разводы старых, не до конца заживших синяков. Она, не замечая его, сосредоточенно и с болью в глазах втирала в них вязкую, пахнущую травами мазь. От этого зрелища — ее хрупких, изящных ног, изуродованных следами жестокости, — у него перехватило дыхание и сжались кулаки. Не в силах молчать, он вошел внутрь. Звук его шагов гулко отозвался в пустом помещении. — Откуда у тебя эти синяки? — его голос прозвучал резко, без предисловий, сорвавшись с губ против его воли. Офелия вздрогнула так, будто ее ударили плетью. Она подскочила на ноги, глаза ее, широко распахнутые, были полны животного ужаса и вспыхнувшего мгновенно гнева. — Блэк? — ее голос сорвался на высокую, испуганную ноту. — Что ты здесь делаешь?  Он проигнорировал ее вопросы, его взгляд был прикован к ее ногам, к этим ужасным свидетельствам боли. — Это полосы от ремня? — настаивал он, делая шаг вперед, его собственное сердце бешено колотилось. — Тебя кто-то бьет? — Салазар, Блэк! — выпалила она, и ее голос дрожал от ярости, смешанной с унижением. — Тебя что, никогда родители не наказывали?  Регулус отвел взгляд в сторону, его лицо на мгновение стало каменным. Он вспомнил холодную, строгую, но всегда словесную дисциплину в своем доме. Физическое насилие... это было недостойно. — Нет, — тихо, но четко ответил он. — Никогда. — Тогда ты гребаный счастливчик! Поздравляю! — ее слова прозвучали с горькой, ранящей иронией. — А теперь проваливай! Но он не уходил. Он стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от следов жестокости. Мысль о том, что это сделали с ней, с этой сильной, упорной, идеальной в учебе девушкой, вызывала в нем тошнотворную волну гнева. Да идея о том, что кто-то вообще поднял руку на девочку, а уж тем более на Лию, приводила его в ярость.  — Это твой отец, да? — выдохнул он, зная, что переходит все мыслимые границы, но не в силах был остановиться. Ему нужно было знать. — Проваливай, Блэк! Это тебя не касается! — она почти кричала, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства. Ее постоянное, отстраненное «Блэк» задело его за живое. Будто у него не было имени. Он же к ней по фамилии не обращается. Вообще-то, Регулус использует чересчур фамильярное обращение к ней, что немного странно, учитывая, что они не друзья. Однако девушка еще ни разу его не осекла. А значит, не возражала.  — Да, пожалуй, пойду, — сказал он с внезапной, хорошо отрепетированной ледяной спокойностью. — А по дороге заскочу к Дамблдору и сообщу, что одна из его студенток подвергается систематическому домашнему насилию. Страх, чистый и бездонный, мелькнул в ее глазах, смыв весь гнев. Она побледнела еще сильнее. — С ума сошел? Не смей! Все, что происходит в семье — остается в семье, тебе ли не знать? Он знал. Кодекс чистоты крови, фамильная честь, неприкосновенность семейных тайн — все это вбивалось в него с молоком матери. И конечно, он никогда не пошел бы к Дамблдору — это было бы величайшим предательством. Но ему отчаянно не хотелось, чтобы она переживала это в одиночку. — И черт, Блэк, закрой дверь, не дай бог кто-то будет мимо идти, — выдохнула она, сломленная, ее плечи бессильно опустились. Только сейчас он заметил, что все еще стоит в проеме. Он механически закрыл дверь и сделал несколько шагов внутрь. Лия фыркнула, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Вообще-то, я думала, ты закроешь дверь с другой стороны. Потом ее поза смягчилась, плечи опали. Она выглядела смертельно уставшей. — Но ладно... если ты все-таки здесь, то... можешь помочь мне. Регулус опешил. Это было последнее, чего он ожидал. Его удивление достигло пика, когда ее тонкие, изящные пальцы потянулись к пуговицам рубашки, начиная расстегивать дальше. Похоже, раны были не только на ногах. Увидев его застывшее, шокированное выражение лица, она устало вздохнула, и в ее глазах мелькнуло разочарование. — О, ладно, забудь, что я сказала. Сама справлюсь. Она направилась к зеркалу, заглядывая за спину и анализируя, насколько ей будет неудобно и несколько болезненно нанести мазь самой.  Регулус, не говоря ни слова, перехватил инициативу. Он закрыл расстояние между ними за два шага и мягко, но не оставляя возражений, выхватил у нее из рук горшочек с мазью. Его пальцы на мгновение коснулись ее ладони, и она вздрогнула. — Спина, да? — его голос прозвучал низко и почти сурово. — Ты не сможешь сама. Разворачивайся.  И, к собственному удивлению, Офелия послушно развернулась к нему спиной и медленно, заставляя себя через боль, спустила рубашку с плеч. Она осталась в одном лишь тонком бюстгальтере цвета слоновой кости, и ее кожа покрылась мурашками от холода и смущения. Регулус замер. Дыхание застряло у него в горле, сердце пропустило удар. Вся ее спина, от изящных лопаток до тонкой талии, была испещрена теми же ужасными, темно-багровыми полосами, некоторые из которых уже начали желтеть по краям. Это было в тысячу раз хуже, чем он мог предположить. Что-то острое и холодное, как лезвие ножа, вонзилось ему в грудь. Медленно, боясь сделать ей еще больнее, он зачерпнул немного прохладной, пахнущей мятой и шалфеем мази. Его пальцы, всегда такие уверенные и ловкие, теперь дрожали, когда он коснулся ее израненной кожи. Он начал втирать мазь, касаясь ее увечий с невероятной, почти священной бережностью, как будто прикасался к чему-то хрупкому и бесценному. Офелия вздрогнула от первого прикосновения, ее мышцы напряглись, но затем, под ласковыми, настойчивыми движениями его рук, ее тело постепенно расслабилось. Внутри нее что-то приятно защемило и затрепетало — странное, теплое, почти болезненное чувство, рожденное от контраста между этой неожиданной нежностью и грубой силой, к которой она привыкла. — За что? — тихо, почти против воли, спросил Регулус, не отрываясь от своей работы. — За что отец тебя бьет? Она мгновенно напряглась. — За промахи, — коротко, отрывисто бросила она. — Какие? — не унимался он, его пальцы продолжали свое осторожное движение. — Регулус, не нужно, — ее голос прозвучал устало и почти умоляюще. — Это мое дело. Не надо лезть мне в душу. Он кивнул, поджав губы, и продолжил свое дело, но напряжение в воздухе не исчезло. Затем он наклонился чуть ближе, его губы оказались в сантиметре от ее уха, и его шепот прозвучал тихо, интимно и почти насмешливо: — Так ты, значит, маленькая воришка? Намек был прозрачен. Она украла мазь из лазарета. Офелия усмехнулась, коротко и беззвучно, и подняла на него глаза. Взгляд их встретился. Регулус старался смотреть только ей в лицо, но подростковые гормоны, подогретые невероятной близостью, ее полуобнаженным состоянием и доверием, которое она ему оказала, взяли верх. Его взгляд, против его воли, на долю секунды соскользнул вниз, на изгиб ее груди, приподнятой кружевным лифом бюстгальтера, на гладкую, бледную кожу плеч. Офелия тут же покраснела, и на этот раз румянец был не от гнева, а от внезапного, острого смущения. Она мягко, кончиками пальцев, отклонила его лицо назад, чтобы он смотрел только на ее спину. Ее прикосновение было легким, как пух, но обжигающим. — Давай не отвлекайся, — прошептала она, и в ее голосе послышалась неуверенность и что-то еще, что заставило его сердце биться чаще. Регулус пытался скрыть зарождающуюся улыбку и с новым рвением принялся втирать мазь. Когда он закончил, ее кожа слегка блестела под тонким слоем лекарства. Она уже потянулась за рубашкой, но он остановил ее, положив руку ей на плечо. — Вообще-то, — сказал он, и его голос вновь обрел привычную, слегка насмешливую нотку, — нужно минут десять-пятнадцать, чтобы мазь полностью впиталась. Иначе весь эффект насмарку. Она замерла, ее рука так и осталась висеть в воздухе. — И что, — ее голос прозвучал сдавленно, — ты предлагаешь мне вот так стоять перед тобой все это время? Конечно, мысль прогнать Блэка у нее даже не возникла. Он бы просто напросто не ушел, опять начав упираться как баран.  — Ну, если хочешь, можешь повернуться, — ответил он, и в его голосе вновь зазвучала привычная насмешливая нотка. — Я не буду против.  Он усмехнулся, но, видя, как она вся сжимается от смущения, добавил серьезнее, почти нежно: — Ну или... отвернусь я. И ты будешь смотреть все это время на мою спину. — Второе, — быстро, почти сразу выдохнула Офелия, с облегчением. Регулус кивнул и развернулся, опираясь бедром о край раковины. Тишина повисла между ними, но на этот раз она была не неловкой, а скорее задумчивой. Через несколько минут Офелия тихо сказала:  — Спасибо. Регулус просто кивнул, зная, что она видит его движение. Потом, глядя на потрескавшуюся плитку перед собой, спросил:  — И часто тебе так достается?  Она устало прикрыла глаза.  — Нет. Я же в школе большую часть года. Так что отвечаю за свои промахи я только на каникулах. Его сжало от боли. Больно и противно было осознавать, что это происходит с ней. С красивой, умной, отзывчивой, иногда вредной и надменной Лией. С девочкой, которая идеально училась и была примерной ученицей. И вот такой ей, идеальной, еще за что-то доставалось? — Вот только не жалей меня, ладно? — ее голос прозвучал как предупреждение. — И не думал, — отозвался он. Это была ложь. Он жалел ее. Не с унизительной жалостью, а с яростным, защитным чувством. Ему хотелось уберечь ее от этого. — Ага, хорошо, поверю, — сказала она. — Но если увижу хоть каплю жалости в твоих глазах, я тебя прибью, Блэк. Он усмехнулся ее бойкости, и это чувство было странно приятным. — Хорошо, что ты мазь украла. Будет чем залечить мои будущие увечья.  Офелия рассмеялась. Коротко, искренне, по-настоящему. И Регулус, стоя спиной к ней, впервые с необычной ясностью отметил, какой у нее красивый смех — чистый, звонкий, совсем не похожий на ее обычный сдержанный голос. И в этот момент он понял, что эта тайна, которую он теперь носил с собой, была гораздо тяжелее, чем он мог предположить.

***

Воздух между ними все еще вибрировал от откровений, но теперь эта вибрация была иного рода — неловкой, но пронизанной нитями нового, хрупкого понимания. Идти рядом по коридорам, заполняющимся студентами, было странно. Офелия чувствовала на себе невидимую метку — будто каждый может увидеть сквозь ее одежду следы мази и его прикосновений. Регулус же, напротив, шагал с привычной надменной осанкой, но его взгляд теперь иначе скользил по окружающим, будто он сравнивал их незамысловатые проблемы с тем, что узнал о ней. Невысказанное висело между ними тяжелым покрывалом. И именно Регулус, к своему собственному удивлению, решил это покрывало приподнять. Не касаясь главного — тех ужасных багровых полос на ее коже. Он завел беседу, легкую и отстраненную, но движимую внезапным, настойчивым желанием... отвлечь ее. Вернуть тому хрупкому балансу, что был между ними до этого, хоть крупицу нормальности. — А не расскажешь ли мне, — начал он, глядя прямо перед собой на спины двух первокурсников-пуффендуйцев, — почему староста девочек Слизерина, образец академического совершенства, почти никогда не удостаивает своим присутствием матчи по квиддичу? Неужели зрелище высочайшего спортивного мастерства недостойно ее внимания? Вопрос прозвучал настолько неожиданно и буднично, что Офелия на секунду запнулась. Она взглянула на него искоса, пытаясь разгадать подвох в его невозмутимом профиле. — Ну... — она пожала плечами, чувствуя, как привычная защитная броня ее безупречной репутации автоматически встает на место. — Я нахожу более интересные занятия, чем квиддич. Ну, знаешь, более продуктивные, чем наблюдение за тем, как четырнадцать человек носятся на метлах за мячами.  Регулус коротко ухмыльнулся, и этот низкий, слегка хрипловатый звук заставил кровь прилить к ее щекам. — Продуктивных? — произнес он, и в его бархатном голосе зазвучала та самая ядовитая, снисходительная нотка, которую она, к своему удивлению, начала скорее терпеть, чем ненавидеть. — Это ты про засиживание в библиотеке над древними трактатами?  Офелия обиженно поджала губы. Она и правда была той еще заучкой, но это было вынужденно. Каждая прочитанная страница, каждая высшая оценка были кирпичиками в стене, которая, как она надеялась, могла защитить ее от отцовского гнева.  — Ну да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сижу в библиотеке и читаю книжки. Но это не значит, что это скучно. Это, вообще-то, развивает гораздо больше, чем квиддич. Регулус улыбнулся одним левым уголком губ, глядя куда-то в пространство перед собой, пока она, насупившись, что-то бурчала себе под нос про «узколобых спортсменов». — Я просто над тобой подтруниваю, не обижайся, — сказал он, и в его тоне впервые за сегодня прозвучала не притворная, а настоящая, легкая уступчивость. — Я не считаю чтение книг скучным. Напротив. Но квиддич, вообще-то, тоже развивает. Реакцию, стратегическое мышление, командный дух.  Офелия фыркнула, проходя под аркой, ведущей в главный холл.  — Ага, если в него играть, а не сидеть на трибунах, попивая сливочное пиво и орать до хрипоты. — На трибуне можно испытать гамму захватывающих эмоций, — парировал он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек азарта. — Поболеть за свой факультет. Прочувствовать игру. Это не просто бессмысленное времяпрепровождение.  Офелия устало вздохнула, сдаваясь. Спорить с Блэком о квиддиче было все равно что спорить с гоблином о золоте — бесполезно.  — Ладно, ладно, признаю свою непросвещенность, — проворчала она, отводя взгляд. — Квиддич — это очень... захватывающе. Просто... у меня никогда не было особого резона туда ходить. Они уже почти дошли до массивных дубовых дверей Большого зала, откуда доносился гул голосов и соблазнительный запах жареного бекона. Регулус внезапно замедлил шаг, заставив и ее приостановиться. Он смотрел куда-то поверх голов толпящихся студентов, и его следующая фраза прозвучала с нарочитой, почти театральной небрежностью, которая, однако, не могла скрыть тщательной подобранности каждого слова: — А если тебя пригласит на матч ловец команды, ты придешь? Офелия резко остановилась, заставив идущего сзади расторопного студента с Когтеврана с разбегу налететь на нее и, пробормотав извинения, вильнуть в сторону. Она удивленно моргнула, изучая его идеальный, невозмутимый профиль. Его лицо было маской спокойствия, но он упорно избегал смотреть на нее прямо, и легкое напряжение читалось в линии его сжатых губ. — Как-то... чересчур пафосно прозвучало твое «пригласит ловец команды», Блэк, — заметила она, и в ее голосе снова зазвучала знакомая ему, почти успокаивающая своей привычностью, язвительность. — Прямо как официальное приглашение на бал.  Он промолчал, лишь чуть заметнее сжал челюсть. Глупая, невыносимо гордая девчонка. Они стояли в самом эпицентре утренней суеты — мимо них сновали студенты, смеялись, звали друг друга, но между ними повисла тягучая, звенящая пауза, отгораживающая их от всего мира. Он уже почти решил, что зря начал этот разговор, как вдруг она нарушила молчание. — Хорошо, — сказала она просто, пожимая плечами, будто соглашаясь на дополнительную домашнюю работу. А потом, словно спохватившись, добавила, глядя незатейливо на свой идеальный маникюр: — Если ты так настаиваешь.  Регулус закатил глаза с таким драматизмом, будто репетировал это перед зеркалом все свои шестнадцать лет. — О да, я просто умоляю тебя осчастливить меня своим присутствием, — проворчал он саркастически, отводя взгляд, чтобы скрыть непроизвольную улыбку, пытавшуюся пробиться сквозь маску раздражения. — И да, надеюсь, ты не думаешь, что я буду как все твои поклонницы кричать «Блэк, ты лучший!» и глупо хлопать в ладоши? — насмешливо проговорила она, пародируя чей-то писклявый голосок.  — Даже не смел надеяться, — прошептал он, наклоняясь к ней чуть ближе, так что она могла почувствовать его дыхание возле своего уха.  Она мгновенно отвернулась, пытаясь скрыть подступающий румянец.  — Что-то я с тобой совсем заболталась, — бросила она, направляясь в Большой зал. — Завтрак скоро закончится.   Блэк усмехнулся, покачав головой. Офелия все еще была для него загадкой, но загадкой, которую он потихоньку, но начал разгадывать. Шаг за шагом. Вдруг на него накатила более тревожная мысль. Ясное, четкое осознание: если он пригласил девчонку на матч, то проиграть он не может. Точка. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Победа была теперь не просто вопросом факультетской гордости. Она стала чем-то гораздо более личным.