Блэк в объятиях тьмы

      Шестой год выдался абсолютно не примечательным, но в данный момент Гарри это, мягко говоря, не особенно беспокоило. Он сидел на заднем сиденье новёхонького, с иголочки вылизанного дядиного автомобиля, блестящего, как только что отполированный гроб, и скорбно пялился в окно, наблюдая, как деревья сливаются в одно зелёное, уныло мельтешащее пятно.              За всё это не слишком продолжительное время, проведённое в обществе любимейших родственничков, никто даже не попытался завязать разговор — максимум, чего он удостоился, так это яростного взгляда за излишнюю медлительность на платформе Кингс-Кросс. Но и это, по правде, его особо не тронуло. В этом доме молчание в принципе чаще воспринималось как подарок судьбы, нежели как лишний повод для дискомфорта.              Весь год он не высовывался и не лез в подвиги, не раскрывал заговоры, не нарушал школьный устав. Он просто по-человечески горевал по крёстному, с которым едва успел как следует познакомиться, — впрочем, оттого, возможно, и было больнее. Чтобы не слететь с катушек, зарывался в книги: читал всё подряд — от алхимии до любовных романов про вампиров, просто чтобы чем-нибудь занять голову. "Историю Хогвартса" он, однако, принципиально игнорировал. Потому что если уж из всей этой чертовщины что-то и можно было контролировать, так это — какие именно страницы ты ни за что не откроешь.              Если Гарри и мог быть благодарен за что-то, так это за то, что Дадли скинул камень как минимум, и теперь — во всяком случае, он очень на это рассчитывал — Дурсли вернутся к нормальному питанию. Честно говоря, Гарри не понимал, зачем тётя Петуния вообще посадила всю семью на диету, если для них это было ненормальным явлением. Впрочем, у Дурслей всегда находились свои исключения из правил.              Поездка протекала в глухом, почти гробовом молчании. Дадли рядом с ним нервно ёрзал, а дядя через зеркало заднего вида бросал на него мрачные взгляды, в которых явно читался укор и какая-то извращённая гордость за собственную мученическую стойкость. Однако, ни слова. И Гарри был, пожалуй, даже рад.              Он уже несколько недель не раскрывал рта — в прямом, не в переносном, смысле. Рон с Гермионой за это время стали почти телепатами, с полужеста считывая, что именно у него на уме, и этого было более чем достаточно. Не то чтобы у него были какие-то особенные причины, требовавшие обета молчания. Ему просто не хотелось говорить. Вообще. Какой смысл раскрывать рот, если тебе, в сущности, нечего сказать?              Прошёл уже год, а смерть крёстного по-прежнему отдавалась ноющей болью где-то под рёбрами. Чем-то вроде камня, осевшего на солнечном сплетении, неподъёмного и не поддающегося ни уговорам, ни заклинаниям.              Как только они подъехали к дому на Тисовой улице, Гарри молнией выскочил из машины — будто за ним гнались все демоны Преисподней — и, схватив из багажника сундук, да так резко, что тот едва не врезался в бордюр, — потащил его по дорожке к парадной двери, ожидая, пока дядя Вернон подойдёт следом. Тот же нарочито не торопился, очевидно, наслаждаясь звуками натужного кряхтения и скрипа колёс.              Гарри не стал ждать, пока его сундук по традиции отправят в кладовку под замок — а то и не один, — повесят табличку "временно потерян", и направился сразу в комнату, плюхнувшись на кровать, как мешок с драконьим навозом. Через какое-то время нужно будет заняться ужином, но пока оно не пришло, а раз не пришло — он будет лежать. И дышать. И слушать тишину, впервые за весь день не вызывающую у него никаких ассоциаций с гробами и могилами.              Лето обещало быть долгим и болезненно одиноким. Гарри глубоко вздохнул, морально готовясь. Но разве можно надышаться перед смертью?

ɤɣɤ

      В тот вечер Гарри попытался приготовить довольно сложное жаркое с молодым картофелем, морковью и луком, поскольку тётя Петуния, в своей извращённой заботливости, сочла необходимым составить подробнейшее меню на лето — завтраки, обеды, ужины, десерты, гарниры и даже вид конкретного, по всей вероятности одобренного Министерством, пудинга. А умеет ли вообще Гарри готовить это дракклово жаркое, заранее, разумеется, никто уточнить не удосужился. Очевидно, Дадли таки сняли с диеты. Какое счастье.              — Жаркое просто ужасно, — пожаловался кузен с театральным надрывом и тут же, не моргнув глазом, наложил себе ещё одну порцию.              Гарри молча согласился. Это действительно было ужасно. Но, впервые за долгое время, он не испытал ни стыда, ни раздражения, вспомнив, что ему, как обычно, второе не полагается. Неочевидные плюсы принудительной голодовки: невкусно — и плевать.              Мерлин, ему бы следовало выпустить книгу с таким названием.              — Чертовски ужасно, — подчеркнул Дадли, как бы напирая на интенсивность своих гурманских страданий.              — Следи за языком, Дидди, — прошипела Петуния, откусывая кусочек картофеля.              Дадли её, разумеется, не услышал — или сделал вид, — вместо этого он набил рот ещё большим количеством мяса, и принялся пережёвывать его с настолько преувеличенным усердием, что можно было подумать, это он, а не Гарри, стоял у плиты весь вечер. Очевидно, это была какая-то новая форма извращённой мести. Ему и в голову не пришло, что Гарри ничуть не оскорбился, когда ему любезно сообщили, что жаркое не входит в число его фирменных блюд.              — Даддерс прав, — подал голос Вернон, для убедительности бросив на Гарри раздражённый взгляд. — Никогда ещё жаркое не было таким сухим.              Гарри по-прежнему не проявлял интереса к разговору, сосредоточившись на активном пережёвывании своего скудного рациона — в который, по счастью, не входило жаркое. Возможно, если бы Петуния сочла нужным позволить ему воспользоваться своей поваренной книгой, он нашёл бы хоть какие-нибудь подсказки. Однако, на этот раз даже он не мог не согласиться с тем, что в кои-то веки у Дурслей к нему достаточно обоснованные претензии, если элегантно опустить всё тот же момент с недостатком инструкций.              Но Гарри было всё равно. Абсолютно. Он никогда не был шеф-поваром и со стороны Дурслей было полным безумием ожидать от него обратного.              “Если вам это не нравится, — сердито подумал он, — оторвите свои ленивые задницы и сделайте сами”.              Он, к слову, уже пользовался подобным доводом. Ровно год назад. И результатом стала битва в Отделе Тайн. Тем не менее, он сделал всё сам, даже если всё пошло наперекосяк — сам принял решение, сам залез в передрягу, сам потерял Сириуса. Сейчас же он с удовольствием перекладывал вину за произошедшее на директора Дамблдора, потому как если бы старик не вёл себя как одноклеточный сфинкс и не игнорировал его весь год, всего этого бы не произошло. А может и произошло бы. И всякий раз, доходя в своих рассуждениях до этой точки, Гарри возвращался к учёбе, благо, она знатно отвлекала от тягостных мыслей.              Иногда Гарри писал письма Сириусу, в которых рассказывал обо всём, что хотел бы сделать, расспрашивал о тонкостях культуры волшебников, размышлял, как могла бы сложиться жизнь, если бы всё не пошло так, как пошло. Эти письма он прятал под фальшивым дном своего сундука, зачарованным одним предприимчивым семикурсником Когтеврана прошлой осенью, поскольку когда дело доходило до сути, то бишь до непосредственной доставки адресату, отправлять их было некому.              Однажды, когда недельный запас горя уже был израсходован, домашних заданий, а вместе с ними и хоть сколько-нибудь интересных книг, которые можно было бы почитать — ни вообще чего-либо, чем можно было бы заняться, — не осталось, он попробовал отправить одно из писем с Хедвиг. Она вернулась только через три дня и выглядела очень измождённой. Письмо, всё так же привязанное к её лапке, подтвердило его подозрения, что она была ужасно растеряна и провела довольно много времени в поисках усопшего. Видимо, мертвецы не только не рассказывают сказки, но и не получают корреспонденцию.              Хедвиг никогда прежде не допускала оплошностей, и Гарри переживал, не беспокоит ли её эта неудача. Он задавался вопросом, почему она вообще попыталась это сделать: совы, по-видимому, сразу понимают, если письмо не доставляемо. Он чувствовал себя ужасно из-за того, что заставил её пройти через это, но потом понял, что отправка письма, по крайней мере, имела хоть какой-то положительный эффект, потому что на той неделе он больше не горевал.              Тем не менее, Хедвиг продолжала возмущаться насчёт своей неудачи, но всё же умудрилась выразить соболезнования в связи с потерей Гарри. Тогда он дал ей совиное угощение и почесал пёрышки за старания.              Наевшись досыта, он вышел из-за стола, убрал за собой тарелку и направился наверх, в свою спальню. Сундук лежал у изножья кровати, пустая клетка Хедвиг стояла у окна — питомица отправилась на ночную охоту. Он плюхнулся на кровать и достал одну из своих книг, которые перед отъездом из Хогвартса зачаровал таким образом, чтобы те выглядели как вполне ординарные, ничем не примечательные магловские издания.              Таким образом, вместо сундука, полного учебников, справочников и волшебных романов, Гарри имел коллекцию из тридцати семи экземпляров “Дэвида Копперфильда” в твёрдом переплёте и первых изданиях. Он подумывал дополнить её книгами Терри Пратчетта, но большой пользы это бы не принесло, поскольку Дурслей с одинаковой силой бы раздражало как и содержание его учебников, так и фантазии Пратчетта.              Глава седьмая — пожалуй, самая интересная и, в то же время, самая запутанная в его новой любимой книге “Смерть в мире волшебников: куда мы попадаем, когда умираем?” — гласила, что лишь некоторые волшебники и ведьмы могут превращаться в призраков после смерти, хотя многие маглы уверяли, что время от времени сталкивались с ними. Эта информация не вносила никакой ясности. Либо подавляющее большинство маглов, якобы видевших приведений, пересказывало одну и ту же историю, услышанную от кого-то другого, либо статистика авторов была крайне неточна.              Вопрос, который сильнее всего мучил Гарри и который чёртова макулатура упорно отказывалась внятно разъяснить, заключался в том, почему одни люди становятся призраками, а другие просто исчезают, хотя книга клялась и божилась, что вся эта теория про "незаконченные дела" — полная чушь. “Смерть в мире волшебников” была одной из книг в зачарованной коллекции, которую Гарри доставал при каждом удобном и не очень случае уже несколько недель кряду. Впрочем, абсолютно без толку — он по-прежнему оставался далёк от постижения хотя бы части смысла её содержания. На самом деле он просто хотел знать, где его родители и Сириус.              Вечером того же дня, когда Гарри был на десятой главе и снова ни на йоту не приблизился к пониманию того, что происходит с душами мёртвых волшебников, в его комнату коротко и громко постучали. Он оторвался от чтения и поднял голову, чтобы посмотреть на открывающуюся дверь. Петуния с кислым видом уставилась на него из дверного проёма. Наверное, из-за жаркого. Её взгляд скользнул по обложке, и Гарри явственно ощутил, как ей явно не терпится высказаться по этому поводу — тётя была не настолько глупа, чтобы поверить, что он читает именно это. Кто там? Диккенс? Ну право слово, кого он собрался обманывать? — но от комментариев воздержалась.              — Завтра мы едем с Дидди покупать новую мебель для его комнаты, а также подарки в честь его хороших отметок. Ты должен прибрать чердак, чтобы освободить место для старой. Я ожидаю, что к нашему возвращению всё будет готово. Это ясно?              — Вполне, — пожал плечом Гарри и вернулся к “Дэвиду Копперфильду“. Петуния нахмурилась, но молча вышла, закрыв за собой дверь.              На следующее утро Гарри проснулся в шесть, приготовил завтрак, — на порядок приличнее ужина накануне: по крайне мере, рецепт яичницы с беконом ему был отлично знаком, — и если не с ликованием, то, как минимум, с удовлетворением наблюдал, как Дурсли в полном составе отбывают на целый день. Целый день. Возможно, обстоятельства были и не самыми удачными, если вспомнить про количество предстоящих домашних дел, но с другой стороны уборка стала для Гарри чем-то вроде медитации. Проторчать весь день на пыльном и душном чердаке, копаясь в мусоре? Да без проблем, если за это он целый день не будет иметь дело с дражайшими родственничками.              Чердак был душным, пыльным и абсолютно предсказуемым — очевидно, что в середине июля на нём будет стоять просто нестерпимая жарища. Гарри, не долго думая, стащил с себя старую футболку и отбросил в сторону: смысла перегреваться ещё больше, чем предписывали обстоятельства, не было. Он решил начать с дальнего угла и методично продвигаться к выходу, по пути собирая хлам, подметая пол и стирая слои вековой пыли — в общем, просветлялся через труд, как монахи, только без просветления.              Через два часа он был насквозь мокрый, липкий и покрыт чёртовой пылью, просочившейся, казалось, даже в мозги. Он откинул влажные волосы со лба тыльной стороной ладони — тем самым усугубив ситуацию, поскольку его руки были такими же потными и грязными, — и уселся перед старым, совершенно непрезентабельного вида сундуком, подумав, что это неплохое место для смерти.              Он остро нуждался в перерыве, но больше половины пространства уже удалось разгрести, и голос в голове — очевидно, тот же самый, который когда-то убедил его отправиться в Министерство Магии — шептал, что, может, стоит дожать. У двери стояли два доверху набитых мусором мешка и несколько сломанных предметов мебели, смахивающих на декорации к спектаклю “Нищета и Запустение”. Чердак теперь выглядел значительно цивильнее, Гарри — значительно более варварски. Он в очередной раз скривился от неприятного ощущения мелкой пыли на липкой мокрой спине. Казалось, что она была везде, в том числе и во рту.              С преувеличенным вздохом Гарри открыл сундук и подтащил к себе очередной мешок. Заглянул внутрь с недоверием — Петуния, как оказалось, оставила на кухонном столе дополнительные инструкции с разъяснением, как именно сортировать бумаги. Что ж, это определённо займёт некоторое время. Сундук оказался доверху набит воспоминаниями о её детстве — во всяком случае, судя по содержимому. Хотя представить, что эта желчная особа когда-то была ребёнком, — всё равно что вообразить Драко Малфоя, ведущим дневник о своих нежных чувствах. Но выбора не было, и Гарри потянулся внутрь.              Маленький плюшевый белый тигрёнок — на выброс. Старая бутылка газировки из зелёного стекла с логотипом “Петуния’с Поп” — туда же, не глядя. Маленькая копия Статуи Свободы — к чёрту, с особой благодарностью. Перевязанная ленточкой пачка любовных писем от некоего Сэма — на выброс с крайней степенью отвращения. Журнал сплетен с Генри Уинклером на обложке — сохранён, но исключительно потому, что у Гарри скоро закончится “Смерть в мире волшебников”, а развлекаться чем-то всё же надо.              — Иди лесом, Петуния, — пробормотал он и в очередной раз вслепую протянул руку в сундук.              Он уже почти добрался до дна — осталось только разобрать пару бумажных залежей и добить несколько потрёпанных книг. Среди них был ежегодник — точнее, ежегодник за тысяча девятьсот шестьдесят пятый — тысяча девятьсот шестьдесят шестой учебный год в Академии Святого Джона в Нью-Йорке. Гарри сдвинул брови в медленном, напряжённом замешательстве и бросил взгляд на свалку из только что осуждённых на утилизацию предметов.              Тигр был сшит в Индонезии, но компания “Петуния'с Поп” базировалась в Филадельфии, а маленькая статуэтка, очевидно, была из Нью-Йорка. Всё это напоминало какой-то музей забытых иллюзий. Медленно, словно в трансе, Гарри открыл обложку ежегодника, рассматривая “Хорошего лета, Петуния!”, выведенное детским кривоватым почерком, и маленькие цветочки, нарисованные вокруг надписи розовыми чернилами. Он пролистал вступительные страницы и остановился на чёрно-белой фотографии детсадовской группы мисс Гудвин. Там, между Джорджем Эджертоном и Мелиссой Фаунтс, стояла крошечная девочка с длинными, возможно, нечёсаными волосами и маленьким вздёрнутым носиком — Лили Эванс, не более пяти лет от роду.              Гарри тупо уставился на магловскую фотографию. Дышать стало гораздо труднее, как будто кто-то внезапно выкачал из комнаты весь воздух. Его мать ходила в детский сад в магловском Нью-Йорке. Поспешно, потому что продолжать смотреть на это незнакомое, слишком живое, слишком нормальное фото матери было невыносимо, пролистал несколько страниц. Дойдя до фото первого класса мисс Дженкинс, он обнаружил, что смотрит на другое знакомое лицо. Петуния Эванс, сидящая между Кевином Дорси и Кэти Гордон.              — Какого ёбаного хера… — выдохнул Гарри, вернувшись на страницу с матерью.              Чем дольше он вглядывался, тем отчётливее понимал: все, кто твердил, что он — копия отца, явно либо были слепы, либо никогда не видели Лили Эванс в этом возрасте. У него было её лицо. Её подбородок. Её скулы. Даже волосы, хоть и чёрные, выглядели одинаково непослушно. Хотя он, конечно, надеялся, что та просто не расчёсывала их в порыве детского бунтарства и они не всегда выглядели столь ужасно.              У Гарри было не так много фотографий с того возраста — иногда он случайно попадал на задний план очередной семейной фотографии Дурслей, — но он ещё хорошо помнил, как выглядел, и, если не считать тёмных волос и очков, он совершенно не походил на Джеймса Поттера.              От мысли, что он, возможно, просто мужская копия своей матери — с той же формой ушей, с той же выправкой подбородка, с тем же, чёрт подери, выражением глаз — стало как-то... не по себе. Правда, нос совсем не походил ни на папин, ни на мамин, но, с другой стороны, он вполне мог унаследовать его от дедушки или бабушки.              Перед домом хлопнула дверца машины, и Гарри, в панике очнувшись, поспешно сгреб всё обратно в сундук, захлопнув крышку аккурат в тот момент, когда внизу щёлкнул замок. Дадли завизжал своим капризным голосом, спрашивая, когда уже будет ужин. Гарри глянул на часы и понял, что провёл наверху весь день. Он был настолько поглощён ежегодником, что совершенно забыл о том, что нужно закончить домашние дела, или о том, что ему слишком жарко, или… вообще обо всём.              — Мальчишка!              Гарри вылетел с чердака и, перепрыгивая через ступеньки, спустился на площадку второго этажа, где его уже поджидал дядя с выражением лица, будто застукал личного врага на месте преступления.              — Вот ты где. Закончил уборку?              Гарри досадливо поморщился.              — Почти, дядя Вернон. Осталось совсем немного.              Вернон зарычал. Он выглядел так, будто вот-вот был готов разразиться очередной гневной тирадой насчёт "неблагодарных ленивых нахлебников", но осёкся, поймав взгляд Петунии, как раз поднимавшейся по лестнице с пакетом покупок.              — Очень хорошо, — мрачно процедил дядя. — Ты должен приготовить ужин и закончить, пока мы едим. Затем ты перенесёшь старые вещи Даддерса на чердак.              Гарри кивнул и поспешил вниз, намереваясь приступить к очередным вынужденным кулинарным экспериментам. Сегодня тёте Петунии приспичило поесть спагетти с фрикадельками и чесночный хлеб. А он, к несчастью, не итальянская бабушка. Пасту он готовить не умел — либо аль денте в стиле "жевательная резинка", либо каша для маглов в коме. Гарри, с покорным вздохом смирившегося со своей судьбой человека, достал из шкафчиков все необходимые ингредиенты и поставил кастрюлю с водой на огонь.              Через несколько минут вода закипела, а Гарри остро осознал, насколько сейчас ему не хватало магии. Вот прям один аккуратный взмах палочкой — и вечер тут же перестаёт быть томным. Он высыпал макароны в бурлящую воду и, на ходу вытирая руки, метнулся наверх — доделывать уборку, пока фрикадельки не объявили гастрономическое ЧП. Там оставалось-то совсем немного, и он решил, что если поторопится, то управится за десять-пятнадцать минут.              Чердак к вечеру был уже не таким душным, но всё равно, работая в темноте, Гарри быстро снова покрылся потом. Он таскал мешки, подметал, клялся на все известные имена в Министерстве Магии и возвращал полкам хоть какое-то подобие порядка. Закончил быстро — минут за десять, максимум. Он уже собирался спускаться, но взгляд снова зацепился за злополучный сундук.              Нет… нет, он вернётся сюда позже и просмотрит всё остальное — уже после того, как расправится с ужином. Если он что-нибудь сожжёт, то наверняка дорого поплатится за это, а так, у него будет вся ночь, чтобы как следует просмотреть всё после того, как он закончит остальные дела. Сейчас было не время. Он задержался ещё на секунду-другую, прежде чем заставил себя вернуться вниз и закончить уже с этой долбанной пастой.              На плите кипел соус, а макароны выглядели уже достаточно готовыми. Гарри выключил газ и поставил в духовку форму с чесночным хлебом. Ещё пять минут. Всего пять минут, пока хлеб подрумянится, и тогда он сможет вернуться на чердак. От нетерпения он даже успел накрыть на стол и разложить всё остальное по трём тарелкам, когда таймер наконец сработал.              Дурсли чинно устроились за столом, когда Гарри принёс тарелки и дополнительные миски со спагетти. Дадли отпустил в его адрес пару ехидных насмешек, дядя Вернон старался делать вид, что Гарри вовсе не существует, но в конце концов был вынужден признать его присутствие, когда обнаружил, что ему нужен тёртый сыр к макаронам.              — Принеси пармезан, мальчишка, — пробурчал он. Гарри так и сделал, а когда стало ясно, что больше никому ничего не нужно, тихо ретировался.              На чердаке уже было даже почти уютно. Гарри решительно проигнорировал старый сундук, отдав предпочтение стопке папок в углу, красноречиво намекавших, что он планировал их рассортировать. Это было последнее препятствие перед тем, как он начнёт переносить туда старые вещи кузена.              Самым тяжёлым и громоздким оказался шкаф. К тому же, и его, и кровать пришлось сначала разобрать, чтобы хоть как-то сдвинуть с места, что ещё сильнее выбесило Гарри, и так ощущавшего себя как на иголках в предвкушении продолжения потрошения внутренностей старого сундука. В общей сложности ему потребовалось два часа, чтобы поднять всё наверх, и ещё два, чтобы собрать всю новую мебель.              Изначально он думал, что грузчики занесут всё в дом и соберут на следующий день, но, очевидно, забыл о том, что бедняга Дадличек не сможет провести ночь на диване. Когда Гарри закончил, на часах уже было десять вечера. Дурсли как раз заканчивали ужин и собирались ложиться спать.              Ему оставалось только ждать, пока они уснут.              Он не включал свет и не шумел, надеясь, что они скоро отрубятся и он сможет пробраться обратно на чердак. Прошло полтора часа, прежде чем звуки из комнаты Дадли наконец прекратились, и Гарри не стал терять времени даром.              Пробираясь по узкой шаткой лестнице, ему начало казаться, что ночью дверь, ведущая на чердак, была гораздо дальше, чем днём. Каждый шаг звучал как взрыв, а каждый вздох — как крик. Если бы его застали ночью вне своей комнаты, гневу дяди Вернона и тёти Петунии не было бы предела. Скорее всего, они лишили бы его еды минимум на неделю — что, впрочем, не оказало бы ощутимого эффекта, ведь сейчас его и так кормили всего два раза в день, и то неполноценно, если подумать.              Наконец, он добрался до чердачной двери и медленно, чуть затаив дыхание, повернул ручку, про себя в очередной раз хваля судьбу — или, скорее, тот злорадный каприз Петунии, что летом вынудил его смазать абсолютно все дверные петли в доме, включая те, которыми, по скромному мнению Гарри, никто никогда не пользовался.              Дверь, к его нескрываемому удовлетворению, даже не пискнула, и он юркнул внутрь, стараясь прикрыть её за собой с такой осторожностью, будто за стенкой обитали не тётушка с дядей, а целый взвод дементоров в отставке.              Чердак, разумеется, размещался аккурат над супружеской спальней Дурслей, а значит, теперь Гарри предстояло продемонстрировать чудеса беззвучного перемещения, какие по плечу разве что призраку с дипломом акробата. Впрочем, Гарри вполне мог бы посоревноваться с пресловутым призраком — вот уж в чём-в чём, а в искусстве шныряния украдкой и ночных вылазок опыт у него был просто богатейший.              Мысль о Сириусе, как он внезапно осознал, за весь день не посетила его ни разу — вся его умственная деятельность была направлена на построение гипотез различной степени правдоподобности вокруг содержимого этого таинственного сундука.              Ну, если подумать, некая логика в этом всё же была.              По-прежнему стоя возле двери, Гарри внезапно ощутил себя главным героем нуарного детектива, того, что неизменно заканчивает рассказ в луже крови под дождём. Или, если быть честным до конца, персонажем фильма ужасов категории “никогда не смотри туда, куда тянет свет”. Потому что да, конечно — сундук располагался ровно в том единственном месте, куда проливался лунный свет, падающий так демонстративно, будто режиссёр хотел сэкономить на декорациях.              Он бы, пожалуй, рассмеялся, если бы мог позволить себе такую роскошь, как издать звук — но, учитывая соседство снизу, это было бы сродни самоубийству, только без философской подоплёки.              Гарри уселся перед сундуком, открывая его с большой осторожностью. На самом верху лежал уже знакомый ему ежегодник, и Гарри, не теряя времени на вторичное прочтение, отложил его в сторону — тот явно не был единственным из всех секретов его тётушки.              Он даже не предполагал, что эти секреты окажутся настолько интригующими.              Первая же пачка бумаг, вытащенная им на бледный лунный свет оказалась аккуратно перетянутой стопкой газетных вырезок — судя по шапке, из некоего нью-йоркского издания, внешне неотличимого от магловской жёлтой прессы. И только содержание выдавало её принадлежность к миру магии. Или, как минимум, к миру шокирующих сенсаций.       

“ИЗБРАННЫЙ МИНИСТР НОВОЙ АНГЛИИ ДЖИМ ЭВАНС ОБЪЯВЛЯЕТ О ПОМОЛВКЕ СЫНА

[Нью-Йорк] — Избранный Министр, Джим Эванс, и его супруга Джанет официально объявили о помолвке своего сына, Фрэнка Эванса, с Лорел Дормант — недавней выпускницей Академии Магии Новой Англии.

Невеста, единственная дочь всемогущего главы Аврората Джорджа Дорманта и его супруги Лесли, уже получила родительское благословение. Как сообщают источники, сам мистер Дормант, вот уже 29 лет служащий в Нью-Йоркском Министерстве Магии, публично одобрил союз, заявив, что «не мог бы быть счастливее за Лорел».

Это радостное событие, совпавшее с предвыборной гонкой, несомненно добавит популярности Джеймсу Эвансу, и без того ведущему в рейтингах. Торжественная церемония назначена на середину апреля, а число гостей, по предварительным данным, составит около пятисот, включая видных чиновников Министерства Магии и выпускников Академии.”

“ФРЭНК ЭВАНС ЗАЯВИЛ О ПЛАНАХ БАЛЛОТИРОВАТЬСЯ В МИНИСТРЫ

[Нью-Йорк] — Фрэнк Эванс, сын знаменитого бывшего Министра Джима Эванса, ушедшего в отставку в прошлом году, объявил о своём намерении баллотироваться на пост Министра…”

“МИНИСТР НОВОЙ АНГЛИИ УХОДИТ В ОТСТАВКУ

[Нью-Йорк] — После двенадцати лет службы в Министерстве Новой Англии горячо любимый всеми нами Фрэнк Эванс в минувшую пятницу объявил о своём уходе в отставку первого числа следующего месяца. Министр Эванс занял этот пост после ухода на пенсию своего отца, Джима Эванса, и продолжил несколько важных и широкомасштабных филантропических и магических проектов по всей Новой Англии, начатых ещё прежним Министром.

Заместитель Министра, Маргарет Пратчер, будет исполнять обязанности Министра де-факто до следующих выборов в мае.

В пятницу днём Министр Эванс сообщил в пресс-релизе, что планирует перевезти свою семью в Англию сразу после окончания срока действия своих полномочий.”

“БЫВШИЙ МИНИСТР И ЕГО ЖЕНА ЗВЕРСКИ УБИТЫ

[Манчестер] — Бывший Министр Магии Новой Англии, Фрэнк Эванс, был убит вместе со своей женой Лорел в своём доме в Манчестере вчера вечером. В живых остались две дочери, девятнадцатилетняя Петуния и восемнадцатилетняя Лили.

Мистер Эванс, проработавший в Министерстве Новой Англии двенадцать лет, переехал в Англию после того, как сложил с себя полномочия Министра в марте тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года…”

      Гарри, выронив статью, отшатнулся, будто газета внезапно зашипела и принялась источать яд. Пятясь назад, он предательски налетел на вешалку, крайне громоздкую металлическую конструкцию, как назло, стоявшую прямо посреди комнаты. Грохот, последовавший за столкновением, мог бы быть сравним со взрывами в каком-нибудь типичном голливудском боевике, но Гарри вряд ли бы отреагировал и на артобстрел — единственное, на чём в данную секунду был сосредоточен его мозг, так это на осознании того факта, что его мать вовсе не была маглорождённой. Она была родом из Америки. Со всеми вытекающими.              Чистота крови, разумеется, его не волновала ни на грош — но вот тот крохотный факт, что у его семьи имеется полноценная, тщательно заархивированная история, о существовании которой он понятия не имел, внезапно оказался куда болезненнее, чем любые вопросы наследственности. Он уставился на бумагу, чуть помятую от крепко стискивающих её дрожащих пальцев. Его глаза были широко распахнуты.              Топот, раздавшийся за спиной, напоминал бег быка. Гарри обернулся в аккурат тот момент, когда дверь на чердак распахнулась, и в проём, не удосужившись даже постучать, ввалились его тётушка и дядюшка — каждый в собственной степени ужаса и возмущения.              — Ты что творишь, паршивец?! — прорычал Вернон, раздувая ноздри до состояния предынфарктного быка, только что увидевшего красную тряпку.              Позади него Петуния со страхом смотрела на разбросанные бумаги. Её глаза лихорадочно перебегали с Вернона и Гарри на газетные вырезки и обратно, пока Гарри, в свою очередь, судорожно подыскивал слова.              — Я… я…              Но попытка с треском провалилась: Вернон, утвердившись в роли разъярённого быка, уже надвигался, не слишком скрывая своих кровожадных намерений. Гарри в панике отступал, в процессе разбрасывая всё, что имело несчастье оказаться под ногами, пока не прижался к стене, судорожно мечтая стать её частью.              — Ты не будешь шастать по дому, когда тебе взбредёт в голову, искать приключения на задницу и устраивать такой шум, что полрайона вздёрнется, — орал дядя, пока его лицо приобретало на удивление изысканный баклажаново-пурпурный оттенок. — Мы с твоей тётей, если ты не в курсе, спим по ночам. А если мне придётся снова тебя запереть, чтобы ты наконец перестал соваться, куда не просят, — так тому и быть. И мне плевать, что там думают твои ненормальные друзья, — он практически выплюнул это последнее слово              Гарри сделал шаг назад, но деваться ему было уже некуда — спина была прижата к стене. Дядя набросился на него и, схватив за воротник футболки, потащил вниз по лестнице — Гарри спотыкался на каждой ступеньке, Петуния семенила за ним — и швырнул в дверь его спальни, вышибая из него дух.              Гарри упал на лопатки, больно ударяясь затылком о жёсткий деревянный пол. Подобравшись, он бросился к своей кровати, но Вернон не собирался на этом останавливаться.              — Петуния, принеси верёвку из чулана, — приказным тоном бросил он. Петуния издала неприятный охающий звук и на мгновение заколебалась, но, когда дядя прорычал: — Сейчас же! — поспешила прочь.              Гарри вновь обнаружил себя припёртым к стенке — ей Мерлин, ему пора бы уже научиться избегать этого положения — что ж, во всяком случае на этот раз, к его невыразимому облегчению, ноги не болтались в пустоту с перевёрнутого сундука, так что, пока он и дядя Вернон мерялись выжидательными — или выжигающими — взглядами, тётя Петуния успела спуститься вниз и вернуться с верёвкой в руках.              Гарри и не думал капитулировать, особенно сейчас, когда ставки, кажется, заключались в его собственном достоинстве и, возможно, паре передних зубов. Окинув комнату цепким взглядом, в поисках хоть какой-нибудь, даже самой никудышной, лазейки, он обнаружил, что, увы, проёма, подходящего для бегства, не наблюдалось. Тогда, решив, что благородная тактика “пойти напролом” вполне ему сейчас подойдёт, он метнулся прямо на Вернона — разумеется, лишь для того, чтобы получить от судьбы — и дядиного кулака — хлёсткий, абсолютно не нужный сейчас урок о законах физики.              Приземлившись, да ещё как — лицом вверх, щедро раскинув конечности по полу, Гарри удостоил дядюшку самым яростным и ненавистным взглядом, на который в данную минуту был способен. Способен, как оказалось, он был не на многое, так как на раскрасневшемся лице Вернона не дернулся ни один мускул, если не считать и так подёргивающегося от гнева глаза.              Как и в любой другой самый неподходящий момент, палочки у него при себе не оказалось, что, впрочем, должно было перестать его удивлять ещё года три назад. Куда он вообще мог её засунуть? Вероятно, под половицу под кроватью, сразу же после возвращения из Хогвартса, но сейчас был несколько не тот момент, чтобы тренировать память, к тому же отказывающуюся ему содействовать.              Гарри сделал попытку мысленно призвать её — действительно, почему бы не добавить к списку сегодняшних неудач ещё и провал с беспалочковой магией? Как и следовало ожидать, предмет, никогда прежде не отличавшийся особым послушанием, так и не проявился из небытия, или где он там был.              Дядя Вернон — возможно, единственный человек на свете, чье лицо способно выражать одновременно омерзение, раздражение и угрюмую решимость, — удостоил Гарри взглядом, которым, вероятно, провожают подлецов на эшафот.              — Ах ты, мерзавец, — заорал Вернон так, что стёкла дрогнули. — Ещё одна выходка — вылетишь на улицу, даже пикнуть не успеешь! И чтоб до утра ни звука, понял, паразит?! — дядя, хрипя и сопя, хлопнул дверью так, будто намеревался навсегда отделить Гарри от остального человечества. Впрочем, почему “будто”? Так оно и было.              Последним штрихом в этой жалкой картине стало тревожное, мелькнувшее в дверном проёме, лицо тёти Петунии — достаточно растерянное, чтобы Гарри не питал особых иллюзий насчёт своих находок: к моменту, когда ему удастся покинуть заточение, от статей не останется и следа. Оставалось лишь слушать, как дядя Вернон возится с замками, продевая через них верёвку для пущей надёжности.              Вздохнув так тяжело, что потолок едва не задрожал, Гарри — от отчаяния — решительно попытался заснуть, хотя, разумеется, ни один уважающий себя сон, даже самый кошмарный, не стал бы приближаться к дому номер четыре в такие минуты.       

ɤɣɤ

       Очередное пробуждение встретило Гарри мраком, безразличием четырёх стен, тоской и одиночеством. Заперт — сюрприз! — как и положено домашней скотине, посаженной на ночь в стойло. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать тщетность каких-либо надежд на освобождение — дверь, даже после отчаянного рывка за ручку, осталась непоколебимой. Темень снаружи полностью отражала внутреннее состояние Гарри, а очки, как обычно, исчезли в где-то пространстве, и искать их в такой мгле значило бы только лишний раз убедиться, что зрение вообще избыточная роскошь для тех, кто заперт за семью замками в самом буквальном смысле.              Что там, кстати, его разбудило? Абсолютно неважно, даже если это был внезапно вспыхнувший на кухне пожар, это никак бы не повлияло на вероятность его освобождения, максимум — на продолжительность жизни, но такому исходу Гарри был бы даже рад. Пара минут — и глаза, приспособившись, начинали различать очертания мебели и заодно его жалкого существования, а челюсть, наверняка состоящая из одного сплошного свежего синяка, услужливо не давала забыть о том, что всё-таки есть на свете вещи понадёжнее чёртовых замков на двери — кулак Вернона, например.              Хедвиг по-прежнему не было, воздух был удушающе вязким и неподвижным, а тишина просто мертвецкой. Гарри тяжело, почти нарочито демонстративно вздохнул, будто этот театральный жест мог придать живости окружающей обстановке — чёрта с два, конечно, но на фоне отсутствия иных развлечений театр одного актёра становился не самым худшим способом борьбы с надвигающимся безумием вследствие изоляции и крайней мрачности мыслей. Если бы ещё удалось собрать эти мысли в кучку и придумать, как отсюда вырваться… но рисковать палочкой сейчас — особое удовольствие для тех, кто мечтает получить письмецо из Министерства Магии о нарушении “Указа о разумном ограничении волшебства несовершеннолетних” вместо утреннего кофе, который, впрочем, и так ему не светил. Нет уж, пожалуй, он оставит подобные попытки для более просветлённых или, напротив, более мрачных времён.              Минуты спустя послышался глухой шорох. Гарри сонно повернул голову и обнаружил Хедвиг, вернувшейся с ночной охоты; та, не утруждая себя церемониями, приземлилась прямо ему на бедро, оставляя на пижаме, а заодно и на коже, несколько саднящих от острых когтей борозд. Гарри, процедив сквозь зубы что-то из области “спасибо, родная, очень кстати”, аккуратно снял сову с бедра и пересадил на руку, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию.              — Тише, девочка, — едва слышно выдохнул он, — спугнёшь местную фауну, и в доме опять начнётся канитель.              В ответ на это замечание Хедвиг одарила его взглядом, за который в совином мире, возможно, уже выдают премии за крайнюю степень презрения — что-то среднее между “вообще не мои проблемы” и “ты, что, настолько отупел тут взаперти, что стал держать меня за дуру?”              — Придётся пережить ещё несколько кругов этого ада, — бросил он в пустоту, не особенно рассчитывая на совиное сочувствие. Хедвиг, как и предполагалось, не обращая внимания на его причитания, с достоинством спрыгнула с его руки, подлетела к письменному столу и, не теряя ни минуты, выудила клювом из кипы бумаг перо с обрывком пергамента.              — Дельная мысль, — усмехнулся Гарри.              Письмо Рону, в представлении Гарри, должно было стать не просто путём к спасению, а прямо таки настоящей волшебной палочкой — за неимением возможности использовать действительно настоящую, — превращающей запертую каморку в билет на свободу. Торопливо и судорожно выведя пару строк, он не успел поставить последнюю точку, как Хедвиг нетерпеливо цапнула у него из рук записку, подпрыгнула к окну и исчезла в ночи. Она точно знала, куда лететь. Она всегда знала.              В очередной раз, скорее из упрямства и собственной вредности, бросив испепеляющий взгляд на запертую дверь, Гарри с тяжёлым вздохом откинулся на кровать и закрыл глаза, надеясь, что ему удастся обмануть реальность и снова уснуть.              В животе заурчало, а голос в голове с издёвкой произнёс: “Н-да, от голодной смерти ты подохнешь явно раньше, чем от собственного безумия. Вряд ли они удосужатся хоть разок тебя покормить”.              Следующие два дня прошли точно так же.       

ɤɣɤ

       В следующий раз Гарри разбудил странный звук — непривычный, скребущий, будто кто-то когтями возился по двери. Послышалось приглушённое ругательство, а потом — характерный, чуть влажный хруст, будто перерезали туго натянутую верёвку. Гарри открыл глаза, всё ещё лежа в постели. Зрение, как и положено после дурного сна, было мыльным и абсолютно бесполезным. Он уставился в сторону двери, где в полутьме вырисовывалась неясная тёмная фигура, и попытался сфокусировать взгляд.              “Пожиратели Смерти“, — мелькнуло вяло. Очень возможно. В его нынешнем состоянии его бы и Хедвиг победила, причём без помощи когтей. Но Гарри было плевать. Абсолютно. Он был так голоден, что даже мысль о потенциальном похищении показалась обнадёживающей: уж кто-кто, а сторонники Тёмного Лорда, возможно, предложили хотя бы суп.              Но где-то в глубине сознания обнаружился голос разума: “Вероятнее всего, это не Пожиратели. Это ты просто бредишь. У тебя галлюцинации на фоне хронической голодовки и эмоционального выгорания“.              Палочка всё ещё была спрятана под половицей, аккурат под кроватью. Если это действительно Пожиратели — ну, всё, тогда игра окончена. Выигрывает тот, кто был более сытым.              Тем временем фигура в мантии сделала несколько шагов вперёд, осмотрелась по сторонам и остановилась, заметив Гарри. Взгляд под капюшоном застыл на нём, и Гарри с некоторым удивлением отметил, что глаза у ночного визитёра будто расширились — если, это, конечно, были глаза. В его нынешнем подслеповатом состоянии Гарри не мог бы при всём желании точно сказать.              — Гарри, — прошептала фигура, делая шаг вперёд. Голос был до боли ему знаком. Но нет — это не мог быть тот голос. Тот человек был мёртв.              Фигура между тем вытащила палочку из рукава, и Гарри дёрнулся, когда её направили прямо ему в лицо. Прозвучал тихий шёпот заклинания — и в следующий момент очки мягко опустились на его нос. Его очки. Фокус вернулся, и он обнаружил лицо напротив себя.              Гость скинул капюшон, захлопнул за собой дверь.              — Сириус, — прохрипел Гарри, резко подавшись вперёд, как будто это могло хоть что-то изменить. Его крёстный — или, на худой конец, его тщательно сконструированная галлюцинация — кивнул и улыбнулся.              Улыбка была почти нормальной. Почти. Он определённо сходил с ума. Или уже сошёл. Нет, ну это уже диагноз: если в комнате с тобой стоит покойник и выглядит на удивление бодро, значит, да — пора в санчасть, и желательно в ту, где хотя бы суп подают вовремя.              Вместо того чтобы спросить хоть что-то разумное — как он выжил, где был всё это время, почему сейчас, и почему, чёрт возьми, Гарри лежит в постели, глядя на ожившую смерть в халате, — его рот самовольно произнёс:              — Где ты достал палочку?              — Во Франции, — пожал плечами Сириус, будто речь шла о чём-то вроде багета. Гарри кивнул. Очень разумно. Вполне логично. Перед глазами плыло, мозг плыл вслед за ними, и только лёгкая пощёчина вернула его в привычный пейзаж реальности.
— Не отключайся, парень, — хмуро сказал Сириус.              Гарри, честно говоря, не мог решить, жив он или уже списан в чёрный список полубезумцев. Может, Рай действительно где-то во Франции, и вся эта усталость — просто пробка на парижской развязке. С другой стороны, столько всего рассказывали про Францию, но проверить ему так и не довелось. Теоретически она могла оказаться и Адом. Он пожалел, что не дочитал “Смерть в мире волшебников”, хотя был уверен, что там ничего не говорилось о стране круассанов.              В какой-то момент Гарри опустил взгляд и обнаружил, что у него, кажется, стало четыре руки, двадцать пальцев и, по ощущениям, примерно столько же ног. Либо бред достиг нового уровня сложности, либо до обморока оставалось не больше пары вдохов.              — Вставай, парень, — скомандовал крёстный с удивительным, граничащим с неприличным для данной ситуации, самообладанием. Гарри почти не почувствовал, как его подняли и осторожно подвели к окну.              — Где все твои вещи? Это всё, что есть? В сундуке?              — Палочка под половицей, — пробормотал Гарри.              Сириус с лёгкостью опытного контрабандиста скользнул под кровать и спустя пару секунд вынырнул с охапкой вещей, среди которых и правда оказалась палочка — как ни странно, в целости и сохранности. Гарри вздохнул с облегчением — на случай, если всё происходящее окажется не бредом, а, скажем, какой-нибудь ловушкой. Хоть с чем-то в руках умирать приятнее.              — Ладно, двигаем. Портключ наготове. Сядь на свой сундук и протяни руку.              — Куда мы?.. — выдохнул Гарри, послушно усаживаясь на сундук.              У него не было сил ни спорить, ни даже по-настоящему удивляться. Если это сон — пусть он будет с хорошим концом, а если смерть… ну, хотя бы он не помрёт в постели дома номер четыре на Тисовой улице. В конце концов, ему казалось, что он заслуживает более достойной развязки.              Сириус тем временем подхватил пустую клетку Хедвиг, окинул её тоскливым взглядом и выудил из кармана старую зажигалку Зиппо, Моргана его знает зачем. “Прикурить он, что ли, напоследок собрался?” — рассеянно подумал Гарри.              — Площадь Гриммо, двенадцать, — сказал он, и в тот же миг всё исчезло.

ɤɣɤ

       — Он настроен на меня — переместит куда угодно, стоит только сказать, — пояснил Сириус, как только они шмякнулись в гостиной. Гарри ощутил, как пол под животом пошатнулся. Но, несмотря на тошноту и всё ещё сотрясающее тело послевкусие перемещения, сомнения, которые у него оставались (а их было, мягко говоря, дохрена), начали сыпаться одно за другим: дом всё ещё был под Фиделиусом, а значит, это действительно та самая чёртова Гриммо, а не гипотетическая ловушка или посмертное видение, где смерть приветствует его в тапочках и с тёплым чаем.              Пожиратели Смерти сюда бы просто не добрались. Даже с портключом. Даже если бы очень старались.              Хотя… это всё равно не доказывало, что Сириус не был мёртв. И не отменяло вероятность, что он либо окончательно тронулся, либо давно умер, а его мозг подкидывает посмертные галлюцинации.              — Он у меня с детства. Нашёл в своей старой комнате пару лет назад — и оставил, на всякий случай. Никогда не знаешь, когда тебе может срочно понадобиться экстренный, полулегальный, а лучше бы вообще запрещённый, портключ, — добавил Сириус с видом человека, явно знающего, о чём говорит. А ещё с видом того, кому глубоко плевать, что говорит Устав Международной Конфедерации Магов по этому поводу.              — Я тоже такой хочу, — выдавил Гарри, его отчаянно тошнило.              Портключ абсолютно не помог его и без того удручающему состоянию, он не вдохнул в него свежести или бодрости — хотя с его стороны было крайне наивно полагать, что всегда ненавидимый им способ перемещения на этот раз вдруг сделается целебным, — и Гарри чувствовал себя так, словно его сначала вывернули наизнанку, а потом завернули обратно — но не туда. Возможно, он действительно был мёртв. А если не мёртв, то уж на пару лет он за эти чёртовы секунды точно постарел.              Сириус усмехнулся, покачал головой и ответил почти ласково:              — Не выйдет. У меня, правда, есть запасной. Раньше он принадлежал Регу, — добавил он после паузы, и голос его слегка дрогнул. — Но он работает только для членов семьи Блэк.              Не дав Гарри додумать, сколько вообще всего ещё есть у семьи Блэк на экстренный случай побегов, Сириус исчез наверху лестницы и вернулся уже с рюкзаком за спиной и ключом на шее.              — Давай, парень, — поторопил он, — нам нужно валить отсюда сейчас же. Я тебя только что официально похитил, и совсем не горю желанием оставлять лишние улики, пока Дамблдор не даст мне письменное разрешение на опекунство и личную ответственность. А до тех пор это — первое место, которое начнёт прочёсывать Орден.              Гарри кивнул и, протянув руку, сжал предплечье Сириуса, — не то чтобы он осознавал происходящее до конца, но любые попытки сопротивляться магической логистике грозили перерасти в фатальные — и крепко зажмурился, когда портключ активировался во второй раз за вечер. Ощущения, как обычно, были чем-то средним между тошнотой и агонией — вселенная выдёргивала тебя за волосы (теперь Гарри ещё больше восхищался бароном Мюнхгаузеном и его полумифическими болотными приключениями, а ведь он ещё и лошадь, кажется, на себе тащил) и со всей дури вышвыривала в следующий пункт назначения, не спрашивая, готов ли твой вестибулярный аппарат вообще к таким нагрузкам. Внутренности привычно перекрутились в узел, и в следующий миг они исчезли.              На сей раз — чтобы материализоваться перед воротами огромного, мрачного особняка, целиком выложенного из камня цвета безнадёги. Впрочем, Гарри было побоку на этот особняк. Первым делом он вдохнул так, будто бы собирался помирать не сходя с места, а когда сей фокус у него не удался, тогда да, тогда он решил всё же оглядеться.              Дом выглядел так, будто даже летучие мыши не рискнули бы поселиться под его крышей. На его фоне номер двенадцать на площади Гриммо казался эдаким увеселительным заведением для пожилых волшебников с манией величия. Можно сказать, практически разноцветным цирком.              Особняк, сложенный из серого, тёмного камня, был ветхим и ни капли не походил на семейное гнездо, в его представлении. Зато воздух здесь был ощутимо прохладнее, и Гарри сообразил, что они, должно быть, оказались где-то к северу от Лондона. Миль на двадцать, если не больше.              За особняком виднелся край утёса, над которым плавно перекатывались холмы, укрытые дикой растительностью. Воздух был густо пропитан запахом морской соли, и где-то внизу — далеко внизу — бушевали волны, с хрустом врезаясь в прибрежные скалы, а над всем этим безумием кружили стаи чаек, вторящих шуму моря. Местность, если рассматривать её глазами туриста, выглядела почти живописно — если, конечно, не брать в расчёт дом, стоящий посреди этой зелени, как немая угроза всему хорошему, что только могло вырасти на этих холмах. Хотя, стоит признать, что в этой угрюмой громадине было своеобразное величие и некая готическая красота…              — Где мы? — нарушил тишину Гарри, оглядываясь и жадно вдыхая полной грудью свежий воздух.              Сириус одарил его сардонической полуулыбкой, совершенно не вязавшейся с его уставшим лицом. Гарри пригляделся — и хотя в глазах по-прежнему плыло — даже его весьма посредственного зрения хватало на то, чтобы заметить, что крёстного изрядно помотали все эти спасательные операции и двойные скачки с портключами. А может, Сириус просто был мёртв. Мертвецы, в конце концов, редко выглядят бодро. Но, видимо, крёстный счёл, что мёртв или во всяком случае при смерти был сам Гарри — что не было неправдой, строго говоря — потому что в ту же секунду из его кармана материализовалась бутылка сливочного пива и пачка чипсов впридачу. Сириус быстро сунул их ему в руки.              — Ривер-Хаус, — сказал Сириус и кивнул в сторону особняка. — Чуть к западу от Эдинбурга, на Чёрной реке. Ещё одно поместье Блэков. Маглы, понятное дело, ничего этого не видят — разве что саму реку, и то, если повезёт. Дезиллюминационные барьеры творят чудеса, — добавил он и вдруг, сам от себя не ожидая, улыбнулся почти по-настоящему. — Здесь вырос мой отец.              Гарри, не прекращая хрустеть чипсами (во рту всё ещё ощущался мерзковатый привкус от магического перемещения), бросил на Сириуса косой взгляд:              — Твои мать и отец оба были Блэками? — уточнил он, подозрительно прищурившись. — Просто… Просто портрет твоей матери постоянно вопит, что этот дом принадлежит её предкам, — добавил Гарри, заметив, что Сириус явно не спешит развивать тему и изображает максимально невозмутимое лицо. — Я уж было решил, что твой отец взял её фамилию.              Он замолчал, когда не получил в ответ никакой реакции. Затем крёстный коротко хохотнул, покачал головой и фыркнул, мол, только ленивый и глухой мог такого не знать:              — Они были троюродными братом и сестрой, — произнёс он, будто речь шла о вполне заурядной ситуации, не заслуживающей иронии или дополнительных пояснений.              — Верно, — хмыкнул Гарри, нахмурившись с лёгким запозданием. Ситуация, мягко говоря, странная, но не самая дикая в его послужном списке. После драки с василиском и разговора с мёртвыми родителями в тени турнирного кубка, эта сцена с крёстным, старым ключом и морской панорамой уверенно держалась где-то чуть ниже середины рейтинга дичи.              — Ну что ж, — Сириус оживлённо хлопнул в ладоши. — Раз так, не станем терять времени, — и, выудив ключ, снял его с шеи и воткнул в замок, висевший на воротах, таких старых, что ржавчина на них, казалось, уже успела обзавестись потомством. Он пробормотал нечто, отдалённо похожее на заклинание или проклятие на гэльском языке — Гарри разобрал в этом наборе согласных только намерение кого-то выгнать и что-то взорвать, хотя он никогда не мог похвастаться знанием языков, так что даже это, при желании, можно было бы счесть достижением.              Ворота протяжно взвыли с настолько душераздирающим скрипом, что тот был вполне способен разбудить всех призраков округи, и, после непродолжительного, но абсолютно ужасающего концерта ветхих петель, наконец распахнулись, впуская их на гравийную дорожку, усеянную камнями, по которым невозможно было пройти, не рискуя лишиться почки — Гарри спотыкался на каждом третьем камне и пару раз даже чуть не растянулся. Впрочем, возможно он напрасно грешил на дорожку и гравий — сливочное пиво и чипсы навряд ли могли мгновенно исцелить его от истощения, обезвоживания и практически смертельного шока.              Чем ближе они подходили к дому, тем отчётливее ощущался запах соли в ветре, и Гарри впервые за весь вечер — а точнее, впервые за очень и очень много дней — поймал себя на том, что улыбается по-настоящему.              Сириус тем временем приложил ладонь к тяжёлой деревянной двери, которая, похоже, многое повидала на своём веку, и выдал ещё один пароль, звучащий как будто бы чуть мягче, чем первый, хотя вряд ли это что-то меняло для такого дома.              Гарри вдруг понял, что если уж суждено окончательно сойти с ума, то по крайней мере стоит делать это в компании крёстного, посреди сада, ветра и этого архитектурного воплощения депрессии, а не гнить в одиночестве на Тисовой улице. По меркам последних лет это, безусловно, был значительный прогресс.       

ɤɣɤ

      Внутри стоял густой мрак, казалось, всё пространство давно сдалось на милость пауков и слоистых теней. Каждый их шаг отзывался гулким, совершенно оглушительным эхом, а когда Сириус с облегчением сбросил рюкзак на пол, звук получился такой, будто приземлили чемодан с камнями. Хмурясь, он огляделся, явно пытаясь соотнести сегодняшнее запустение с собственными призрачными воспоминаниями о детстве.              — Я не был тут с тех пор, как был мальчишкой… — протянул он. — Похоже, после меня сюда и вовсе никто не совался, — и попытался улыбнуться, но вышло скорее нечто противоположное — неловкое и горькое.              Гарри, вполне проникшись атмосферой, ответил примерно тем же — сострадание у него получалось всё более профессионально, если учесть, сколько времени в этом году он провёл, успешно изображая всевозможные эмоции.              Внутреннее убранство полностью соответствовало ожиданиям: обветшалые стены, мебель, казалось, державшаяся исключительно по привычке, и такое количество пыли, что в носу моментально защекотало, а где-то в подсознании всплыла аллергия на старые семейные тайны. Гарри с трудом сдержался, чтобы не чихнуть прямо в это бренное величие, но Сириус оказался менее сдержан — тряхнул головой, вдохнул и чихнул так смачно, что где-то в углу что-то глухо бухнуло.              — Не думаю, что кто-то из старых домовых эльфов ещё жив, — буркнул он, поочерёдно называя по памяти какие-то имена, — Тодди, Снути, Сталварт… — Гарри готов был поклясться, что в голосе крёстного была вполне конкретная надежда на то, что кто-то да выскочит из подвала с ведром и тряпкой наперевес.              Но никто не вышел. Видимо, если эльфы и остались, то только в качестве музейных экспонатов или воспоминаний. Перспектива самостоятельно тянуть на себе всю хозяйственную часть явно не радовала никого — Гарри мысленно отметил, что он уже достаточно наубирался за это лето. Более чем, спасибо большое.              — Жаль, что Добби здесь нет, — задумчиво протянул Гарри и тут же подскочил как ошпаренный — с резким хлопком прямо перед ним материализовался Добби, живой, целый и, как всегда, переполненный служебным рвением.              — Гарри Поттер звал Добби? — запищал он, складывая руки в замок перед собой. — Чем Добби может служить Гарри Поттеру, сэру?              Гарри на секунду замер, слишком ошарашенный тем фактом, что эльф реально появился, чтобы сразу сообразить, радоваться этому чуду или искать глазами выход на случай очередного подвоха. Он косо глянул на Сириуса — тот, кажется, был доволен. До неприличия доволен. Таким, каким Гарри его не видел никогда. В смысле, реально никогда. Даже когда он, будучи ещё официально живым, сбежал из Азкабана.              — Отлично! — радостно потёр руки крёстный.              Гарри, справившись с осознанием того, что это действительно Добби и он действительно здесь, выдохнул:              — Добби, почему ты не в Хогвартсе?              Его проигнорировали.              — Добби, да? — Сириус, тем временем, уже переключился на деловой тон. — Прекрасно. А ты не знаешь, может где-нибудь завалялся ещё какой-нибудь эльф, который был бы не прочь поработать?              Добби задумался, шевеля губами и перебирая, судя по всему, в голове весь свой круг общения, прежде чем отчеканить с тем же энтузиазмом:              — Добби не знает ни о каких эльфах, желающих работать, сэр. Добби не очень любят. Домовые эльфы считают, что Добби плохой домовик, но Добби счастлив…              — Возможно, кто-нибудь хочет установить связь? — лениво перебил Сириус, глядя на Добби с выражением лица, по которому ясно читалось, что на сегодня уже вполне достаточно всякого рода безумия.              — Добби знает двух эльфов, мистер Блэк, сэр, — моментально сориентировался домовик. — Молодые. Пара.              Сириус, который, кажется, прямо таки мечтал заполучить хоть какую-нибудь рабочую силу — желательно самодвижущуюся и немногословную, — довольно хмыкнул и, с тем же лёгким равнодушием, поинтересовался:              — Ты знаешь, где они? — домовик быстро закивал. — Не мог бы ты сбегать и узнать, не хотят ли они связать себя с нами? — Добби ещё раз покивал, махнул ушами по полу в поклоне и с таким же резким хлопком исчез.              — Не думал, что ты вообще захочешь обзавестись домовиком, — не слишком уверенно пробормотал Гарри, косясь на грязные просторы холла, в котором самому драить полы и заклинать пыль хотелось меньше всего на свете. Сириус только равнодушно пожал плечами, мол, очевидно же.              — Если не сделать этого сейчас, они рано или поздно смогут сдать нас кому-нибудь, — заметил он, всё ещё как бы между делом, — да и, согласись, перспектива вычищать здесь всё вручную не прельщает даже самого упёртого благотворителя. Я-то, по крайней мере, не настолько святой.              Гарри не нашёл в себе ни сил, ни желания спорить с такой логикой — впрочем, протестовать против лишней помощи и ему самому казалось верхом безрассудства. Он подошёл к одному из широких грязных окон на южной стороне, солнце где-то за мутным стеклом лениво подсвечивало сад — не то чтобы Гарри успел изучить здесь что-то кроме пыльной приёмной и скрипучих половиц прихожей, но если северные окна окажутся хотя бы вполовину такими же величественными и если стекло, конечно, отскоблить до прозрачности, то вид на залив будет… ну, впечатляющим. По крайней мере, по стандартам людей, чьи окна выходили на Тисовую улицу и всерьёз считавших “садом” ту замученную клумбу под окнами. Конечно, если кто-то вообще когда-нибудь отмоет эти стёкла.              Поймав себя на том, что заворожённо наблюдает за двумя бабочками, устроившими танцы над увядшим розовым кустом прямо под окнами, Гарри почти расслабился. И в тот момент, когда мысли наконец начали рассыпаться в пустоту, за спиной раздались три оглушительных хлопка подряд. Рука сама собой дёрнулась к палочке, прежде чем мозг разобрал, что в помещении снова появился Добби, но уже с подкреплением.              Перед ним стояли два эльфа: один, явно женского пола, с такими ушами, что ими можно было бы укрывать грядки от морозов, и маленьким носиком-пуговкой; на ней была розовая грелка для чайника и кружевная наволочка, перевязанная голубой лентой, в целом придававшие ей вид немного слащавой, но очень решительно настроенной поварихи. Второй, очевидно, её кавалер — с длинным носом и в тёмно-зелёной наволочке, отдалённо смахивающей на тогу. На общем фоне оба смотрелись, прямо скажем, весьма стильно, — по крайней мере, если судить по домовичьим стандартам, а уж Гарри, в этом вопросе пребывающий в совершеннейшем неведении, мог бы только одобрительно кивнуть, и то, если бы его кто-то спросил.              — Добби привёл эльфов к мистеру Блэку, сэр, — торжественно объявил Добби, приосанившись и поправив на ушастом ухе вязаный носок с узором аргайл. — Домовые эльфы из Ирландии, сэр. Их семья… умерла. Завещания не оставили. Домовые эльфы не знали, куда идти. Помогали Добби заправлять кровати в Хогвартсе.              Гарри, который по-прежнему не совсем понимал, должен ли он радоваться перспективе стать работодателем для целой мини-общины, присоединился к Сириусу, опустившись на корточки перед эльфами и слабо им улыбнувшись. Домовики, тем временем, нервно переминались с ноги на ногу, и изо всех сил старались выглядеть презентабельно, если судить по тому, с каким упорством они каждый раз перехватывали свои наволочки.              — В таком случае… — голос Сириуса стал мягче, — как вас зовут?              — Фред, сэр, — представился эльф и ткнул в бок свою спутницу, и Гарри только сейчас заметил, что живот у эльфийки был чуть округлым: то ли ужин не задался, то ли крошечный эльф собирался присоединиться к вечеринке в самое ближайшее время. — У Джинджер скоро появится маленький эльф.              Гарри моргнул. Потом ещё раз. А потом увидел, как Сириус озорно наблюдает за ним.              — Фред и Джинджер, а? — переспросил он, усмехаясь, по всей видимости, какому-то забавному совпадению, известному ему одному. — Приятно познакомиться. Я — Сириус Блэк, а это мой крестник, Гарри Поттер. Мы собираемся обосноваться в этом доме, и нам бы не помешала помощь: уборка, готовка, обслуживание, возможные ремонты и всё, что только может выпасть на долю двух магов с хронической усталостью. Хотите ли вы связать себя с этим местом? Мы будем… более чем рады вам обоим. И маленькому эльфу тоже, когда он появится, конечно, — добавил он, чуть приподняв брови и ухмыльнувшись, будто бы лично собирался принимать роды.              Гарри на мгновение ослеп от мощи трёх сияющих эльфийских улыбок: Добби источал собой невероятную гордость, а Джинджер явно балансировала на грани истерического счастья. Фред глубоко вдохнул, с трудом удерживая широкую улыбку, и с благоговейной серьёзностью кивнул. Решение было принято.              — Да, сэр. Фред, Джинджер и будущий маленький эльф с великой радостью хотят стать домовыми эльфами для мастера Блэка и молодого хозяина, — торжественно объявил Фред и вид у него при этом был такой, будто только что завершил сделку века, впрочем, возможно, так оно и было.              Гарри почувствовал лёгкое покалывание, и вопросительно взглянул на Сириуса — мол, и где церемониальные разрезания ладоней или как там в Благороднейших и Древнейших семействах принято.              — И всё? — переспросил с плохо скрываемым недоверием.              Сириус невозмутимо пожал плечами:              — А что ты ждал? Жертвоприношения? Я ведь и не утверждал, что этот процесс хоть чем-то сложнее смены наволочек. Всё, что требуется, — согласие сторон, — и, развернувшись, одарил Добби улыбкой. — Спасибо, дружище.              Джинджер с Фредом синхронно ахнули, а Добби, не дожидаясь новых поводов для почестей, важно сложил пальцы и выдал:              — Добби любит Гарри Поттера, сэр. Добби сделает всё для Гарри Поттера, сэр. Или для крёстного отца Гарри Поттера, сэр, — с этими словами он щёлкнул пальцами и исчез, оставив Гарри и Сириуса с двумя встревоженными домовиками.              Гарри остался стоять рядом с крёстным, наблюдая за тем, как два оставшихся эльфа с настороженным интересом осматривают приёмную. Они негромко цокали языками, и Гарри не сомневался, что прямо сейчас в их головах рождался примерно следующий план: “гобелены — отмыть, стены — отреставрировать, всё остальное — сжечь”.              — Ну что ж, — вздохнул Сириус, поворачиваясь к Фреду и Джинджер. — Думаю, для начала будет вполне достаточно, если вы разберётесь с кухней и приведёте в порядок две спальни. А, и ужин, разумеется, — тут же добавил он, доставая из кармана пригоршню галлеонов, протягивая её новым “работникам”.              Он передал монеты и объяснил, где находится ближайшая волшебная деревня, после чего они исчезли, хором прокричав “Да, Мастера Блэки, сэры” и прихватив с собой рюкзак Сириуса.       

ɤɣɤ

      Час спустя Гарри и Сириус сидели на краю северного сада, молча глядя на залив — на тот случай, если совы вдруг вздумают штурмовать их идиллию письмами, хотя никто по-прежнему так и не удосужился прислать ни строчки, хотя совы должны были без труда найти Ривер-Хаус, независимо от того, был тот ненаносимым или нет.              Гарри лениво предположил, что Дурсли, вероятно, до сих пор ещё не заметили его исчезновения (что, учитывая их легендарную внимательность, не казалось фантастикой), и, чуть подёргав плечами, попытался представить себе выражение лица директора, когда тот поймёт, что Гарри Поттер сбежал с Тисовой улицы, а Сириус Блэк, вопреки всем канонам здравого смысла и даже элементарной статистики, оказывается, жив-здоров и вовсю разводит бурную деятельность.              Впрочем, это размышление — а точнее, неизбежная тревога на эту тему — только подтолкнуло его к вопросу, который он, строго говоря, и сам не спешил задавать с момента их прибытия. Не то чтобы он особенно жаждал окончательно удостовериться, что всё происходящее — не очередная галлюцинация на фоне истощения, но уж если с ума сходить, то лучше делать это под присмотром крёстного.              Когда Джинджер позвала их на ужин, Гарри решил — всё, хватит. Время настало.              Он как раз собирался переступить порог, когда Сириус внезапно обернулся Бродягой, сбил его с ног и навалился сверху всей своей мокрой, гулко дышащей тушей. Гарри заорал и рассмеялся одновременно отчаянно отбиваясь и хрипло повторяя: “Плохой пёс! Плохой!”, Сириус, в свою очередь, неистово вылизывал его лицо, словно всерьёз собирался отметить возвращение на кухню целым ритуалом из собачьих нежностей.              — Пойдём уже, — фыркнул крёстный, снова оборачиваясь человеком. Он был весь в поту, в пыли, и тяжело дышал, будто только что сбегал марафон до Эдинбурга и обратно исключительно на нервах, а не повозился пару минут в траве.              Они сели за стол. Оглядевшись, он обнаружил, что кухня приобрела несколько более презентабельный вид и, пусть и не отдраена, но хотя бы не вызывала желания извиниться перед Хозяйственным Отделом Министерства. Гарри оторвался от созерцания интерьеров и оценки качества уборки и наконец позволил себе рассмотреть содержимое тарелок — он особенно проникся этим моментом, ведь последний раз он ел по-настоящему ещё до своего триумфального побега с Тисовой улицы, причём сильно до.              — Почему ты не мёртв? — спросил он, не удосужившись изобразить хотя бы видимость застольной беседы или, на худой конец, плавной словесной прелюдии.              Сириус замер с вилкой на полпути ко рту. Поднял брови. Его выражение лица было примерно таким же, каким, наверное, было бы у любого другого нормального человека, услышавшего вопрос “почему ты не динозавр” или “почему не летаешь по ночам с зонтиком”.              — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Сириус, явно готовый поспорить с фактом достоверности своей безвременной кончины. — С чего ты вообще решил, что мне пора туда?              Гарри вперил в него пристальный взгляд.              — Ты провалился в Арку в Отделе тайн. Я это видел, Сириус. Я видел, как ты умирал.              Сириус медленно откусил кусок ростбифа. Прожевал. Проглотил.              — Ну, смотри, — начал он снисходительно. — Когда Нюниус поручил мне тебя вытащить, я решил, что это он так шутит. Или что с ним что-то не то, хотя с ним всегда было что-то не то. Впрочем, если задуматься, у Дамблдора и Нюниуса был совершенно эпический вид удивления, когда я вдруг появился на площади Гриммо на прошлой неделе. Я тогда решил, что они просто ждали меня не раньше, чем через месяц.              — Они вообще ничего не сказали? — уточнил Гарри, всё ещё сомневаясь, не произошла ли во всём этом какая-нибудь крайне изощрённая и, несомненно, магическая путаница.              — Ничего, — пожал плечами Сириус. — Если я и правда мёртв, то, во-первых, спасибо, что сообщил, а во-вторых, мне хотелось бы знать, что, во имя мерлиновых яиц, навело тебя на эту мысль.              — Я видел, как ты умирал, — повторил Гарри, полностью забыв о существовании ужина, тарелки, столовых приборов и пищевого тракта как концепции. — Это было в июне, в конце моего пятого курса. Ты пришёл в Отдел Тайн. Беллатриса кинула в тебя заклятие, и ты… ты упал в Арку.              Сириус не то чтобы опечалился — он вообще, расхохотался, но этот смех… его нельзя было назвать весёлым.              — Белла? — переспросил он, и Гарри осторожно кивнул. — Как иронично — мерзкая старушка никогда меня не любила. Я подозреваю, что это как-то связано с Люциусом, — добавил он, чуть склонив голову и махнув рукой, — но это всё, что я готов сказать по данному вопросу, особенно перед едой.              Он замолчал, но Гарри продолжал смотреть на него столь же непреклонно, как и минуту назад. Сириус сдался. И в ту же секунду вся прежняя бодрость с лица его куда-то подевалась, будто её стёрли салфеткой.              — Ладно, хорошо, сдаюсь, — пробормотал он, пожимая плечами. — Я ничего об этом не знаю. Я даже в Англии тогда не был. Всё, что мне известно: я вернулся только на прошлой неделе, провёл пятнадцать минут в состоянии парового котла, сверкая глазами на Нюниуса и споря с Дамблдором через камин на Гриммо, и вроде бы всё. А потом, как дементор без предупреждения, появляется Снейп и заявляет, что получил от тебя письмо. И что мне срочно, незамедлительно и желательно без пижамы надо тащиться тебя спасать.              — Почему, чёрт возьми, Хедвиг отнесла записку именно Снейпу? — Гарри, к своему стыду, чувствовал, что начинает впадать в ступор. — Я думал, она понесёт её к Уизли.              Сириус пожал плечами, будто его это вообще не касалось, что, если честно, немного раздражало.              — Возможно, она выбрала ближайшего человека, который мог бы тебе помочь. Лондон-то поближе к дому твоей тёти, чем Девон, — предположил он после довольно затяжной паузы, и Гарри показалось, что в этой теории есть что-то крайне сомнительное, слова “помочь” и “Снейп” по определению не могли стоять в одном предложении, когда речь шла о профессоре зелий.              — Если ты был жив всё это время, — Гарри не собирался отпускать эту тему, — тогда почему Хедвиг не смогла тебя найти?              Сириус приподнял бровь:              — Ты что… всерьёз отправлял письма мертвецу?              Гарри уставился на него взглядом, в цивилизованном обществе приравнивавшимся к пощёчине.              — Ладно, ладно! — примирительно поднял руки Сириус. — Может, она и не смогла бы. Я был в Нью-Йорке — это в Америке, если ты вдруг забыл. Почти год.              У Гарри медленно, очень медленно отвисла челюсть, и он потратил совершенно неприличное количество времени, прежде чем наконец поднять её и задать вполне логичный вопрос:              — А Дамблдор знал?              — Да, конечно, — отозвался Сириус. — И Нюниус тоже. Не думаю, что кто-то ещё был в курсе, я ведь ездил по делам Ордена.              Гарри пытался сообразить, должен ли чувствовать облегчение, злость или вообще что-нибудь осмысленное, но внутри было пусто. Он просто молча переваривал услышанное, а Сириус между тем преспокойно вернулся к ужину — жевал ростбиф, как ни в чём не бывало, будто это не его только что вытащили из могилы в прямом эфире.              Что-то не давало ему покоя, внутренний голос подсказывал, что он должен был вспомнить нечто важное об Америке, но вот что? Что-то, что, как водится, утекало сквозь пальцы по мере усилий вспомнить, и, разумеется, в нужный момент делало вид, будто его никогда не существовало.              У него было слишком много вопросов, чтобы выбрать первый, и уж тем более — второй. Почему, чёрт подери, Дамблдор и Снейп позволили ему целый год верить, что Сириус мёртв? Почему никто не сказал? Почему никто не подумал, что, может быть, неплохо было бы предупредить ребёнка, что его последний родной человек всё-таки не канул в бездну? Снейпа, допустим, можно было заставить молчать, но Дамблдор? Он же главный моральный авторитет! Он же сам себе Министерство, сам себе Суд и Сова! Он должен был сказать. Должен был. Но не сказал. И позволил ему год жить в уверенности, что Сириус мёртв. Целый год! Он думал, что Сириус мёртв, целый год!              Гарри чувствовал, как этот ком вопросов давит где-то под рёбрами, не позволяя ни дышать свободно, ни уж тем более формулировать хоть какой-то логичный упрёк — и тут у него в голове всплыла мысль, и он задал вопрос, не успев его толком обдумать:              — Кто тогда провалился сквозь Завесу? — спросил он, сам удивляясь, насколько спокойно это прозвучало. — Если тебя там не было… значит, это был кто-то другой?              Сириус пожал плечами. Как будто впервые серьёзно задумавшись об этом, он всё же ответил, не глядя прямо:              — Понятия не имею, парень. И я не думаю, что Дамблдор знает.