Проклятие

*в этой главе есть немного упоминаний пыток.* Ночь пришла, густая и черная, как чернила, пролитые на пергамент, но для Северуса она была не просто ночью, а бездонной пропастью, куда он падал без остановки. Каждый шорох, каждый скрип половиц в комнате, где он лежал, не смыкая глаз, казался эхом криков из того проклятого подземелья. Запах крови, который, казалось, въелся в его кожу, в его волосы, в его самые легкие, стоял в ноздрях, отравляя воздух, делая каждый вдох мучительным. Перед глазами, словно навязчивая галлюцинация, стояло лицо той девочки, ее стекленеющие глаза, полные невыносимой боли, и, что самое страшное, безумный, искаженный горем взгляд ее матери. Совесть, этот мерзкий, извивающийся червь, начала свою работу. Она грызла его изнутри, не давая покоя, шептала о том, что он сделал, о том, кем он стал. Но даже ненависть, эта привычная броня, что защищала его от мира, дала трещину. Сквозь нее просачивались образы, которые он не мог понять, словно фрагменты чужого сна, вклинившиеся в его собственное сознание. Странные, сюрреалистичные обрывки, как картины безумного художника. Он видел себя, стоящего на краю бездонной пропасти, а внизу, в тумане, мелькали лица. Лицо Лили, но не то, что он знал, а искаженное болью, страданием, отчаянием. Лицо Джеймса, но не насмешливое, а… испуганное? И чье-то еще, незнакомое, но такое знакомое, словно он видел его во сне тысячу раз, словно это лицо было частью его самого. Он пытался ухватиться за эти образы, понять их, но они ускользали, словно песок сквозь пальцы, оставляя после себя лишь тревожное, липкое послевкусие, предчувствие чего-то ужасного. Наконец, под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь узкие щели подземелья, он забылся тревожным сном, полным теней и неясных, угрожающих шепотов. Утро принесло с собой не только рассвет, но и тяжелый, давящий груз реальности, который обрушился на него, словно каменная глыба. Когда он спустился в Большой Зал, его глаза были красными от недосыпа, а лицо – бледным, как мел. Совы уже кружили под зачарованным потолком, разнося свежие номера "Ежедневного Пророка", словно вестники чужих трагедий, что вот-вот станут его собственными. Одна из них, с важным видом, словно зная о его вчерашних деяниях, опустила газету прямо перед ним, на тарелку с недоеденной овсянкой. Заголовок кричал, словно раненая птица: "Ужасная трагедия в особняке Блэквудов! Женщина найдена в состоянии глубокого шока и безумия!" Северус почувствовал, как кровь стынет в жилах, превращаясь в лед. Его пальцы дрогнули, когда он развернул газету, словно боялся увидеть там свое собственное отражение. Под заголовком – фотография. Нечеткая, размытая, словно сделанная сквозь пелену слез, но он узнал ее. Это была та самая мать. Ее глаза, даже на фотографии, были полны безумия, того самого безумия, которое он сам посеял. "...Мракоборцы обнаружили миссис Эвелин Блэквуд в ее особняке, в состоянии глубокого шока и полного безумия. Женщина беспрерывно повторяла одну и ту же фразу: "Моя дочь… Моя девочка… Они забрали ее… Они убили ее…" Ее крики были слышны даже за пределами особняка, наводя ужас на соседей. Пострадавшая была немедленно доставлена в больницу Святого Мунго для магических недугов и травм, где, несмотря на все усилия целителей, несмотря на самые мощные зелья и заклинания, скончалась от сердечного приступа, вызванного невыносимым горем и шоком. Целители утверждают, что ее сердце просто не выдержало такой боли. Обстоятельства произошедшего остаются загадкой, но Министерство Магии уже начало полномасштабное расследование, обещая найти виновных и предать их суду..." Газета выпала из его рук, шурша, словно сухие листья. Скончалась. От горя. Его рук дело. Не заклинание, не кинжал, а его собственная жестокость, его собственное равнодушие, его собственное стремление угодить Темному Лорду. Холодная волна ужаса прокатилась по его телу, заставляя его дрожать. Он убил ее, как и её дочь. Не напрямую, но убил. И эта мысль, словно ледяной шип, вонзилась ему в сердце, причиняя невыносимую боль. — Северус, мой мальчик! Ты что-то бледноват сегодня, словно привидение из Запретного Леса! Почему ты вчера целый день отсутствовал? Быть может, ты переборщил с ночными экспериментами по зельям? – над ним навис профессор Слизнорт, его пухлое лицо выражало смесь любопытства, легкого беспокойства и, возможно, даже некоторого подозрения. Он прищурился, словно пытаясь прочесть мысли Северуса. Северус быстро поднял газету, скомкав ее в руке, словно пытаясь спрятать улику. — Живот болел, профессор, – пробормотал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно, как можно более убедительно. – Не выспался. Всю ночь мучился. Слизнорт хмыкнул, его глаза пробежались по скомканной газете, затем вернулись к лицу Северуса. — Ну, береги себя, мой дорогой. Здоровье – это главное. Особенно для такого талантливого зельевара, как ты. Нам нужны твои мозги свежими и ясными. Он похлопал Северуса по плечу, его взгляд задержался на нем чуть дольше, чем обычно. Северус кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал на себе взгляды других студентов, но не мог разобрать их. Все казалось размытым, нереальным, словно он смотрел на мир сквозь толщу воды. Только одна мысль пульсировала в его голове, словно набатный колокол: "Он убил целую семью, даже если эта семья и была из двух человек, но он убил их." Он сделал свой выбор, и теперь ему предстояло жить с его последствиями. Но как? Как продолжать существовать в Хогвартсе, притворяясь обычным студентом, когда его руки были запятнаны кровью, а душа – мраком? Его беспокойство росло с каждым днем. После каждого тайного сборища Пожирателей Смерти, после каждого рейда, он возвращался в Хогвартс, чувствуя себя чужим, грязным, словно невидимая печать лежала на нем. Он боялся, что кто-то заметит, кто-то увидит в его глазах отблеск того, что он видел, того, что он совершил. Страх разоблачения, страх быть пойманным был постоянным спутником. Именно тогда, в эти мучительные дни, идея, зародившаяся в как-то вечером, начала крепнуть, обрастать деталями, превращаясь из смутного предчувствия в четкий план. Ему нужен был способ бесследно исчезать, беспалебно возвращаться. Ему нужна была маскировка, которая была бы настолько совершенной, что никто и никогда не смог бы ее разгадать. Он начал свои поиски. Ночами, когда все спали, он пробирался в библиотеку, словно тень, скользя между стеллажами, выискивая книги, которые могли бы дать ему ответы. Он читал о маскировке, о иллюзиях, о зельях, но ничто не казалось достаточно надежным, достаточно совершенным. Все это было лишь временным решением, а ему нужно было нечто большее, нечто, что изменило бы саму его сущность. И вот, в одном из самых пыльных, самых забытых уголков Запретной Секции, среди фолиантов, пахнущих древностью и запретной магией, он нашел ее. Книга без названия, в переплете из грубой кожи, с пожелтевшими страницами, исписанными мелким, убористым почерком. На первой странице, выведенной витиеватой вязью, было лишь одно слово: "Метаморфозы". Его сердце забилось быстрее. Он знал, что это то, что он искал. С дрожащими руками он начал читать. Книга описывала древнее и сложное искусство Анимагии – способности превращаться в животное по собственному желанию. Это было не просто заклинание, не просто иллюзия. Это было полное изменение формы, полное слияние с животной сущностью. Процесс был описан во всех деталях. «Во-первых, требовалось невероятное терпение и концентрация. В течение месяца, каждый день, на рассвете, нужно было держать во рту лист мандрагоры, не глотая его, не выплевывая. Это должно было очистить разум и подготовить тело к трансформации. Во-вторых, в течение всего этого месяца нельзя было видеть солнце. Ни единого луча. Это означало, что Северусу придется проводить все свое время в подземельях, в тени, избегая любого контакта с дневным светом. В-третьих, в течение всего этого времени нужно было произносить одно и то же заклинание на рассвете и на закате: "Amato Animo Animato Animagus". И каждый раз, произнося его, нужно было представлять себя в облике животного, которое ты хочешь принять. Не просто представлять, а чувствовать его шерсть, его когти, его инстинкты. В-четвертых, когда начнется гроза, и ты почувствуешь, что твое сердце бьется в унисон с громом, нужно было произнести заклинание еще раз, держа палочку у сердца. И тогда, если все было сделано правильно, произойдет трансформация. И, наконец, самое главное – нужно было выбрать животное. Животное, которое отражало бы твою истинную сущность, твою внутреннюю природу. Животное, которое было бы твоим тотемом, твоим вторым "я".» Северус читал, и каждая строчка, казалось, проникала ему под кожу. Это было именно то, что ему нужно. Идеальная маскировка. Идеальный способ исчезнуть. Идеальный способ стать невидимым в трудные моменты. Он закрыл глаза. Какое животное? Какое животное отражало бы его? Ненависть, одиночество, скрытность, острота ума… И тут, словно вспышка молнии, в его сознании возник образ. Кот. Тихий, незаметный, скользящий в тенях, с глазами, что видят все, но не выдают ничего. Кот, который может быть ласковым, но в любой момент готов выпустить когти. Кот, который независим и сам по себе. Да. Это было идеально. Он начал. Первый день был самым сложным. Лист мандрагоры был горьким, вяжущим, и Северусу приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не выплюнуть его. Он прятался в самых темных уголках подземелий, избегая солнечного света, словно вампир. Он сообщил Волан-де-Морту, что тот может приходить только ночью, за что заслужил очередную порцию Круциатуса, но Темный Лорд всё таки разрешил ему приходить ночью, а не вечером, когда солнце ещё светило. Каждое утро и каждый вечер он произносил заклинание, представляя себя котом. Он чувствовал, как его тело становится легче, гибче, как его зрение обостряется, как его слух улавливает малейшие шорохи. Он представлял, как его шерсть становится черной, как его когти выпускаются из подушечек лап, как его хвост изящно изгибается. Дни превращались в недели. Он стал еще более замкнутым, еще более отстраненным. Его друзья, если их можно было так назвать, – Пожиратели Смерти – замечали его странное поведение, но не задавали вопросов. Они привыкли к его скрытности. Джеймс и его шайка, к его удивлению, тоже на время оставили его в покое, словно их забавляло его новое, еще более мрачное настроение. Однажды, когда он сидел в своей комнате, погруженный в медитацию, в окно ударила молния. Гром раскатился по небу, сотрясая стены Хогвартса. Северус почувствовал, как его сердце забилось в унисон с громом, словно сама природа призывала его. Он схватил свою палочку, прижал ее к сердцу и, закрыв глаза, произнес заклинание, вкладывая в него всю свою волю, всю свою ненависть, всю свою надежду: "Amato Animo Animato Animagus!" Мир вокруг него поплыл. Он почувствовал, как его кости сжимаются, как его мышцы сокращаются, как его кожа покрывается шерстью. Боль была острой, но он выдержал ее, сосредоточившись на образе черного кота. Его зрение изменилось, стало более острым, способным видеть в темноте. Его слух обострился, улавливая малейшие шорохи. Он почувствовал, как его нос улавливает запахи, которые раньше были недоступны. Когда трансформация завершилась, он открыл глаза. Перед ним, на полу, лежала его одежда. Он поднял лапу. Черная, мягкая, с острыми когтями. Он был котом. Черным котом. Он осторожно спрыгнул с кровати. Его движения были легкими, бесшумными, грациозными. Он подошел к зеркалу. В нем отражался не Северус Снейп, а изящный, черный кот с ярко-зелеными глазами, в которых горел огонь интеллекта и скрытой тьмы. Он мяукнул. Звук был странным, непривычным, но он был его. Он был свободен. Свободен от своего человеческого облика, свободен от подозрений, свободен от того, чтобы быть узнанным. Он был тенью, скользящей в ночи, наблюдающей, но невидимой. Теперь он мог возвращаться в Хогвартс после самых ужасных рейдов, после самых кровавых сборищ, и никто не узнает. Никто не заподозрит в этом черном коте, что бродит по коридорам, того, кто только что был частью чего-то ужасного. Он был Северусом Снейпом, но он был и черным котом. И эта двойственность давала ему силу. Силу выживать. Силу скрываться. Силу продолжать свой путь во тьме. Дни сливались в недели, недели – в месяцы, и то, что когда-то было шоком, ужасом, невыносимой болью, медленно, но верно превращалось в рутину. Рейды, сборища Пожирателей Смерти, пытки, крики, проверки в конце каждой недели сознания от Волан-де-Морта окклюменцией – все это стало частью его повседневной жизни, такой же обыденной, как уроки зельеварения или прогулки по Хогвартсу. Границы между миром света и миром тьмы, между Северусом-студентом и Северусом-Пожирателем, стирались, размывались, пока не исчезли вовсе. Первоначальный ужас, совесть, что грызла его изнутри, – все это постепенно угасало, вытесняемое чем-то новым, чем-то холодным и острым. Он научился отключать эмоции, запирать их в самые потаенные уголки своей души, словно в темницу. Лица жертв перестали вызывать в нем сострадание, их крики – отвращение. Вместо этого, в нем начало зарождаться странное, извращенное любопытство, а затем и нечто большее – предвкушение. Он стал ждать рейдов. Ждать с нетерпением, с тем же трепетом, с каким ребенок ждет рождественских подарков. Это было похоже на наркотик, на запретное удовольствие, от которого он уже не мог отказаться. Чужая боль, чужие страдания – все это стало для него источником странного, темного удовлетворения. Он был не просто исполнителем приказов, а творцом боли, художником мучений. Его анимагическая форма – черный кот – стала его убежищем, его маской. После каждого рейда, когда его человеческое тело было пропитано запахом крови и дыма, когда его глаза горели нездоровым огнем, он превращался. Черный кот, бесшумно скользящий по коридорам Хогвартса, был идеальным прикрытием. Никто не заподозрил бы в этом грациозном животном того, кто только что был частью ужаса. Он мог наблюдать за студентами, за преподавателями, за Джеймсом и его шайкой, и никто не знал, кто он на самом деле. Это давало ему чувство власти, чувство превосходства. *** Ночь была безлунной, черной, как смоль. Поместье МакМилланов, старинное, величественное, стояло в окружении вековых деревьев, как призрак. Пожиратели Смерти, словно тени, проскользнули внутрь. Их целью была семья МакМилланов, известные сторонники мракоборцев, чистокровные, но они не подчинились воле Темного Лорда. Северус двигался впереди, его палочка была наготове. Он уже не чувствовал страха, только предвкушение. Внутри него горел холодный огонь. — Разделитесь!– прошипел Долохов. – Никого не щадить! Пусть их крики станут предупреждением для других! Северус ворвался в гостиную. Там, прижавшись друг к другу, дрожали мистер и миссис МакМиллан и их двое детей. Глаза детей, полные ужаса, были устремлены на него. — Авада Кедавра! – прозвучал чей-то голос, как догадывался Северус, это был Рудольфус, и мистер МакМиллан рухнул на пол, его глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение вечного ужаса. Северус же на против — не стал убивать. Убийство было слишком быстрым, слишком легким. Он хотел большего. Он хотел боли. — Круцио! – его голос был низким, почти мурлыкающим. Миссис МакМиллан забилась в конвульсиях, ее крики эхом разнеслись по поместью. Дети, словно оцепенелые, смотрели на мать, их лица были искажены ужасом. — О, не так быстро, – прошептал Северус, наклоняясь к ней. – Мы только начали. Ты ведь хочешь, чтобы твои дети запомнили этот вечер, не так ли? Запомнили, как их мать молила о пощаде. Он не просто произносил заклинание. Он играл с ним. Он чувствовал, как энергия боли течет через его палочку, как она проникает в тело жертвы, вызывая невыносимые мучения. Он варьировал интенсивность, то усиливая ее до предела, то ослабляя, давая жертве краткую передышку, лишь для того, чтобы снова обрушить на нее волну боли. Он видел, как ее мышцы сводит судорогой, как ее тело выгибается неестественным образом, как из ее рта вырываются хриплые, прерывистые стоны. — Ты чувствуешь это, дорогая? – его голос был шепотом, но в нем слышалась стальная нотка. — Чувствуешь, как каждая клеточка твоего тела кричит? Как твои кости ломаются, как твои нервы горят? Это искусство, не так ли? Искусство причинять боль. Он переключился на другое заклинание, менее известное, более изощренное. — Секстумсемпра, – прошептал он, но не в полную силу, не для того, чтобы убить, а для того, чтобы причинить боль. О да, это было то самое заклинание, которое он сам же придумал и испытал уже на многих маглорождённых. На теле миссис МакМиллан появились тонкие, как бритва, порезы. Кровь начала сочиться, медленно, но верно, окрашивая ее одежду в багровый цвет. Она закричала, ее голос был полон ужаса и отчаяния. — О, не волнуйся, – прошептал Северус, наслаждаясь ее криками. – Это не смертельно. Пока. Но это напоминание. Напоминание о том, что ты не можешь спрятаться. Напоминание о том, что мы можем добраться до тебя в любой момент. Он продолжал пытать ее, медленно, методично, наслаждаясь каждым ее криком. — Да-а-а я знаю о чём ты думаешь. Я знаю о чём думаете все вы. — Северус приблизил лицо под маской как можно ближе к детям. — Вы думаете что я псих. Но я и есть... псих! АХАХАХ!!! — он безумно рассмеялся, облизав засохшие губы. Он видел, как в глазах детей мелькает что-то похожее на гнев, сменяясь ужасом. Он видел, как их маленькие тела дрожат от страха, как их лица бледнеют, как их глаза наполняются слезами. И в этом зрелище он находил странное, извращенное удовлетворение. После рейда, когда все вернулись, Волан-де-Морт сидел на своем троне, его глаза, словно два раскаленных угля, пробегались по лицам Пожирателей Смерти. — Вы хорошо поработали, – прошипел он, его голос был подобен шелесту змеи. – Но один из вас превзошел всех. Один из вас показал истинную преданность, истинную жажду тьмы. Один из вас доказал, что его душа черна, как сама ночь. Его взгляд остановился на Северусе, и в нем мелькнуло что-то, похожее на одобрение, на восхищение. — Северус,– голос Темного Лорда был полон одобрения, – Ты превзошел мои ожидания. Твоя изобретательность в причинении боли… Твоя способность наслаждаться страданиями других… Твоя хладнокровность, твоя методичность… Это редкость даже среди нас, среди тех, кто посвятил себя тьме. Ты не просто исполняешь приказы. Ты творишь. Ты – истинный Пожиратель. И это делает тебя ценным. Очень ценным. Ты не просто убиваешь. Ты ломаешь. Ты уничтожаешь. И это гораздо более эффективно. Пожиратели Смерти зашептались. Некоторые смотрели на Северуса с завистью, другие – с опаской, их глаза были полны уважения и страха. Он чувствовал их взгляды, но ему было все равно. Слова Волан-де-Морта были для него лучшей похвалой, лучшим подтверждением того, что он на правильном пути, на пути, который он сам себе выбрал. — Продолжай в том же духе, Северус, – сказал Волан-де-Морт. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Потенциал стать одним из моих самых верных, самых жестоких слуг.И это прекрасно. Ты – мое оружие. И я буду использовать тебя. Северус склонил голову, его сердце наполнилось странным, темным восторгом. Он чувствовал, как тьма внутри него разрастается, как она поглощает последние остатки света. Он был жестоким. И ему это нравилось. Он ждал следующего рейда, следующей возможности причинить боль, следующей возможности насладиться чужими страданиями. Это стало его смыслом, его целью, его удовольствием. Он был готов к новым "подвигам". Он был готов к новым "шедеврам" боли. И мир, казалось, был готов предоставить ему бесконечное количество холстов для его темного искусства.