Проклятие

Следующие дни превратились для Северуса в затяжной прыжок в бездну. Хогвартс, со своми глупыми смешками в коридорах и занудными лекциями о «светлой магии», казался ему теперь картонной декорацией. Сам Северус начал изменяться — у него отросли волосы, закрывая синяки под глазами из-за недосыпа; и стал похож на призрака ещё больше чем прежде. Настоящая жизнь была там — в особняках, под маской, под ледяным взглядом Темного Лорда. «Твоя жажда — это твой дар, Северус», — шептал ему голос Волан-де-Морта в воспоминаниях, сладостный и ядовитый, как дыхание нагайна. — «Не подавляй её. Маглы и слабые волшебники — лишь глина. Ты — скульптор, который высекает из их криков истину. Помни это, когда будешь смотреть на этих овец в мантиях». Эти слова пульсировали в его висках, когда он сидел на Истории Магии. Он смотрел на затылки сокурсников и представлял, как из кожа легко расходится под заклятием Секстумсемпра. Его пальцы под столом судорожно сжимали палочку, а в горле пересыхало от невыносимого желания услышать хруст костей. Да, с каждым днём Северусу становилось всё труднее сдерживать себя, но на рейдах он старался выкладываться на полную. Ему не хватало того упоительного чувства власти, когда жизнь человека висит на кончике его палочки. На перемене, маленький первокурсник-хаффлпаффец, кругленький и нелепый, случайно врезался в Снейпа, выронив стопку книг. — Ой, простите, сэр… то есть... я не хотел… — пролепетал мальчишка, приседая, чтобы собрать пергаменты. Его голос, тонкий и дрожащий, подействовал на Северуса как щелчок взведенного курка. Мальчик — первокурсник с Хаффлпаффа, нелепый, в мантии, которая была ему явно велика, — суетливо ползал по полу, собирая свои записи. Он был воплощением слабости. Воплощением беззащитности. В голове у Северуса вспыхнуло. Это не был просто гнев — он хотел причинить ему боль, это был какой-то приступ, взращенный ночными пытками на собраниях Темного Лорда. Мир вокруг внезапно потерял краски, оставив только одну — багровую. Звуки коридора: отдаленный смех, шаги, эхо — всё это смолкло, сменившись тяжелым, глухим стуком его собственного сердца. *Тук-тук. Тук-тук.* Северус замер над ним, словно огромная черная птица, нависшая над раненой добычей. Его пальцы судорожно дернулись, ногти впились в ладони. В ноздри ударил запах… нет, не чернил и пергамента. Ему почудился запах страха — сладковатый, металлический, тот самый, что исходил от грязнокровок. «Сломай его», — прошептал внутренний голос, подозрительно похожий на шипение Волан-де-Морта. — «Посмотри, как легко гнется эта шея. Один удар. Один хруст. Ты ведь хочешь этого, Северус. Ты жаждешь этого больше, чем воздуха». Его рука, бледная и костлявая, медленно потянулась вниз. Он видел затылок мальчика, светлые пушистые волосы, беззащитную линию позвоночника. В воображении Снейпа уже рисовалась картина: как он хватает этого щенка за волосы, бьет его лицом о каменную кладку стены, чувствует, как лопается кожа и брызжет теплая, живая кровь. Его губы непроизвольно разошлись в оскале, обнажая зубы. Садистское наслаждение, словно электрический ток, пробежало по его позвоночнику, заставляя кончики пальцев вибрировать. Мальчик, почувствовав неладное, поднял голову. Его глаза расширились. Он увидел не старшекурсника. Он увидел чудовище. Лицо Снейпа было искажено такой первобытной, лютой жаждой, что ребенок оцепенел, выронив собранные листы. — С-сэр?.. — выдохнул он, и в этом звуке было столько чистого, неразбавленного ужаса, что Снейп почти достиг пика своего извращенного восторга. Его пальцы уже коснулись воротника мантии мальчика. Еще секунда — и он бы не просто ударил. Он бы начал рвать, ломать, наслаждаться каждой секундой агонии этого существа. Жажда крови была настолько острой, что во рту появился привкус меди. Но в этот критический миг, когда тьма уже готова была окончательно поглотить его разум, в памяти всплыло воспоминания о Джеймсе в Хогсмиде - расчётливый взгляд, его помощь, хоть и незначительную, которую он уже успел позабыть. Если он сделает это сейчас — здесь, в людном коридоре — всё закончится. Его исключат. Его отдадут в Азкабан. Он потеряет доверие Лорда. Эта мысль обожгла его, как капля кислоты. С диким, гортанным хрипом, который больше напоминал рычание зверя, чем человеческий голос, Северус отпрянул. Он с такой силой оттолкнул мальчишку, что тот с глухим стуком врезался в стену и сполз по ней, задыхаясь от испуга. —Отойди от меня! — выплюнул Снейп, и его голос сорвался на визг. — Сгинь с глаз моих, мерзкий червь! Не дожидаясь ответа, он развернулся и бросился бежать. Его мантия развевалась за спиной, как крылья летучей мыши. Он несся по коридорам, сбивая с ног случайных сокурсников, не слыша их возмущенных криков. Внутри него бушевал пожар. Жажда крови требовала выхода, она жгла его внутренности, требовала жертвы, требовала криков. Его тело ломало, как при лихорадке. «Мне нужно… мне нужно…» — пульсировало в мозгу. Он ворвался в Выручай-комнату, едва дверь успела материализоваться. Внутри было темно и холодно — именно так, как ему было нужно. Он рухнул на колени, впиваясь ногтями в собственные плечи, пытаясь сдержать этот безумный порыв. Но садизм, будто наркотик, не отпускал. Ему нужно было видеть кровь. Он ДОЛЖЕН сейчас кому-то, хоть кому-нибудь вспороть живот, запустить руки в горячую плоть, он хотел причинить боль. Его взгляд метался по комнате, пока не остановился на груде битого хлама в углу. Там, среди обломков шкафа, блестел крупный, острый осколок зеркала. Северус подполз к нему, тяжело дыша. Его руки тряслись так сильно, что он едва смог схватить стекло. Оно было холодным и острым. Идеальным. Он не раздумывал. Он сорвал с себя мантию, обнажая предплечья, уже покрытые старыми шрамами и свежими отметинами от проверок Лорда. Но этого было мало. Ему нужно было самому стать палачом. Он прижал осколок к коже чуть выше запястья. — Ты хочешь крови? — прошептал он, обращаясь к самому себе, к тому зверю, что рычал внутри. — Получай. Он нажал. Стекло с легким хлюпаньем вошло в плоть. Северус зажмурился, и по его лицу разлилось блаженное, почти экстатическое выражение. Боль была острой, чистой. Она вытесняла ту, другую жажду. Он провел осколком длинную, глубокую борозду. Багровая кровь мгновенно заполнила рану и лениво потекла вниз, капая на пыльный пол. Он сделал еще один надрез. И еще. С каждым движением, с каждой новой вспышкой боли, красная пелена перед глазами бледнела. Он наказывал себя за то, что едва сдержал себя. Он кормил свою зависимость собственной кровью, раз уж не мог получить чужую. Через десять минут он сидел, прислонившись к стене, окруженный лужицами собственной крови. Его руки горели, голова кружилась, но приступ прошел. Жажда крови утихла, сменившись привычной, тяжелой меланхолией и ледяным спокойствием. — Иронично, — прохрипел он, глядя на осколок, окрашенный в красный. — Я стал настолько зависим от мучений других, что теперь вынужден мучить себя, чтобы оставаться человеком в глазах этого стада. Он вытер окровавленные руки о подол мантии, не заботясь о чистоте. Тьма внутри него временно насытилась. Но он знал — это ненадолго. До следующего рейда. До следующего крика. До следующего раза, когда он снова станет тем, кем он является на самом деле. Палачом. Садистом. Тенью. Боль в предплечьях еще пульсировала — глухо, в такт сердцебиению. Но эта физическая мука была ничем по сравнению с той изнуряющей, серой усталостью, что скопилась в костях Северуса. Он чувствовал себя старым колодцем, в который слишком долго бросали камни и лили нечистоты. Ему казалось, что если он сейчас не вырвется из своего человеческого тела, оно просто лопнет, не выдержав давления скопившейся внутри тьмы. Трансформация принесла облегчение. Мир сузился до запахов камней и далекого аромата сосновой смолы. В облике кота его грехи казались не такими тяжелыми — у зверей нет совести, у них есть только голод и инстинкт. Но Северус не был обычным зверем. Даже в теле кота он нес в себе груз человеческого отчаяния. Он шел к озеру, выбирая самые густые тени. Его лапы ступали по траве бесшумно, хвост едва заметно подергивался. Он миновал хижину Хагрида, откуда доносился тяжелый храп лесничего, и вышел на берег, где Черное озеро лениво лизало прибрежные камни. Северус уселся под старым дубом, чьи корни, вывернутые временем, напоминали узловатые пальцы великана. Он обернул хвост вокруг лап и замер, превратившись в неподвижное изваяние из обсидиана. Его зеленые глаза, в которых отражалось солнце, были устремлены на темную гладь воды. О чем он думал? О том, что его жизнь превратилась в бесконечный цикл боли. Ночью он причинял её другим, днем — самому себе. Он был зависим от криков, от вида крови, от того мгновения, когда воля жертвы ломается с сухим треском. Но сейчас, в этой тишине, он вдруг остро, до физической тошноты, осознал, как сильно он хочет… простого тепла. Не того жара, что исходит от пыточных костров, а тихого, спокойного тепла человеческого присутствия. Ему хотелось, чтобы кто-то посмотрел на него и не увидел в нем монстра. Чтобы чья-то рука легла на его голову, не опасаясь быть укушенной. «Я — чудовище», — пронеслось в его сознании, и эта мысль была острее любого осколка стекла. — «Я убиваю матерей и пытаю детей, а потом прихожу сюда, чтобы пожалеть себя. Какая мерзость». Он был так глубоко погружен в это самобичевание, что его обычно безупречное чутье подвело его. Он не заметил, как в десяти шагах от него, за выступом скалы, замерла фигура. Джеймс Поттер вышел на берег озера, чтобы проветрить голову. Он накинул мантию-невидимку, но здесь, у воды, сбросил её на камни, наслаждаясь ночным ветром. Он увидел кота почти сразу. Тот самый. Черный, как сама ночь. Джеймс замер, затаив дыхание. Он ожидал, что когда тот подойдёт ближе, кот вскочит, зашипит и снова растворится в темноте, как это было в Хогсмиде. Но животное даже не шелохнулось. В позе кота было что-то настолько неестественно неподвижное, что Джеймсу стало не по себе. Он видел, как солнечный свет золотит шерсть на загривке зверя, видел, как медленно, тяжело вздымаются его бока. Джеймс не сделал ни шага вперед. Он просто стоял, прислонившись к холодному камню, и наблюдал. В его голове не было привычных шуток. Глядя на этого одинокого кота под огромным деревом, он вдруг почувствовал странное родство. Он тоже часто чувствовал себя так — на виду у всех, в центре внимания, но при этом совершенно один со своей совестью после очередных травлей Снейпа. Он не знал, что смотрит на Снейпа. Он не знал, что этот кот — тот самый «Нюниус», которого он так вдохновенно травил годами. Если бы он знал, он бы, возможно, рассмеялся или применил какое-нибудь заклятие. Но сейчас, в неведении, он видел лишь живое существо, которое, казалось, несло на своих маленьких плечах тяжесть всего мира. Северус прикрыл глаза. Ему показалось, что кто-то за ним наблюдает. Он повел ухом, но не обернулся. Ему было слишком тяжело даже для того, чтобы проявить осторожность. Если это хищник — пусть ранит. Если это враг — пусть бьет. У него не осталось сил на борьбу. Джеймс простоял так около десяти минут. Наконец, Джеймс тихо вздохнул. Он поднял мантию-невидимку, еще раз бросил взгляд на черный силуэт под дубом и, стараясь не шуметь, начал отступать к замку. Он уходил с каким-то странным чувством в груди — будто он прикоснулся к чужой тайне, которую не имел права знать. Северус открыл глаза только тогда, когда шаги Джеймса окончательно стихли вдали. Он так и не понял, кто это был. Он просто почувствовал, что напряжение, вибрировавшее в воздухе, исчезло. «Никто не пришел», — подумал он, и в этом была его победа и его самое горькое поражение. — «Никто и не придет». Он поднялся, потянулся, выгибая спину дугой, и медленно побрел обратно к замку. Завтра он снова наденет маску. Завтра он снова будет ждать приказа убивать. Но сегодня… сегодня он просто был черным котом, который на мгновение перестал быть палачом. *** Дни после того инцидента были для Северуса мучительными. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Жажда крови, которую он утолил собственной плотью, вернулась с удвоенной силой, словно хищник, почувствовавший запах добычи. Каждый взгляд, каждый смешок в его сторону вызывал в нем приступ ярости, но он держал себя в руках, помня о том, что нельзя терять контроль над собой в стенах Хогвартса. Он был бомбой замедленного действия, и каждый день приближал его к взрыву. Он шел по коридору, сгорбившись, пытаясь слиться с тенями, когда услышал их голоса. Громкие, наглые, полные беспечного веселья, что резало слух, как скрежет металла. Мародеры. Их смех был для него хуже любого заклятия. — Эй, Нюниус! — раздался голос Джеймса Поттера, полный привычного высокомерия. — Куда это ты так спешишь? Неужели боишься опоздать на свидание с котлом? Или, может, тебя ждет твоя маленькая Лили, чтобы пожаловаться на нас? Северус остановился. Он не хотел этого. Он не хотел конфликта. Он был слишком уставшим, слишком хрупким, чтобы вступать в их игры. Но Джеймс и Сириус уже окружили его, их лица были полны привычного презрения. Ремус стоял чуть поодаль, его лицо выражало легкое неодобрение, но он не вмешивался. Питер, как всегда, прятался за спинами своих друзей, его маленькие глазки лихорадочно бегали. — Что, язык проглотил? — усмехнулся Джеймс, делая шаг вперед. — Или ты снова думаешь о своей любовнице? Может, она уже нашла себе кого-то получше, чем ты, Снейп? Кого-то, кто не пахнет старыми носками и подземельями? Это было последней каплей. Слово "любовница" в сочетании с именем Лили, которую он потерял, которую он предал, вызвало в нем взрыв. Красная пелена, которую он так старательно сдерживал, накрыла его. Он больше не видел Джеймса Поттера. Он видел всех тех, кто смеялся над ним, всех тех, кто унижал его, всех тех, кто отвернулся от него. Он видел лица тех, кого он пытал, и тех, кто пытал его. Все слилось в единый, невыносимый образ. — Отойдите от меня, — прошипел Северус, его голос был низким, почти звериным, и в нем слышалась такая глубина ненависти, что даже Джеймс на мгновение вздрогнул. — Ой, какой грозный! — Джеймс вытащил палочку, его глаза горели азартом. — Может, покажешь нам, на что ты способен, Нюниус? Или ты только умеешь прятаться в своих подземельях, грязный червяк? Может, ты научился чему-то новому у своих дружков-Пожирателей? Хахаха, что сделал такое удивлённое лицо? Ты думал мы не знаем что один из ЭТИХ? — Джеймс с омерзением выделил последнее слово. — Расскажи нам, как вы там развлекаетесь, а? Подставляете свои дырки Темному Лорду? Последние слова Джеймса прозвучали как удар грома. Они были сказаны с насмешкой, но попали прямо в цель. Северус почувствовал, как его кровь закипает. Он вспомнил крики жертв, запах крови, собственное извращенное наслаждение. И теперь Джеймс, этот самодовольный идиот, смеялся над этим. — Ты… ты ничего не знаешь, Поттер, — прошипел Северус, его палочка уже была в руке, поднята, словно змея, готовая к броску. — Ты ничего не понимаешь в настоящей силе. — О, неужели? — Джеймс усмехнулся, его палочка тоже была наготове. — Может, просветишь нас, Нюниус? Покажешь нам свою «настоящую силу»? Или ты снова будешь только скулить и прятаться? Это было слишком. Северус не мог больше сдерживаться. Он выхватил палочку, и в его голове вспыхнуло единственное заклинание, которое он знал лучше всего, заклинание, которое он создал сам, заклинание, которое приносило ему наслаждение, заклинание, которое было его местью всему миру. — Сектумсемпра! — выкрикнул он, и вложил в этот крик всю свою ненависть, всю свою боль, всю свою ярость, всю тьму, что жила в его душе. Заклинание вырвалось из его палочки, словно невидимый клинок, острый, как бритва, и быстрый, как молния. Джеймс, привыкший к тому, что Снейп лишь огрызается, не успел среагировать. Он поднял палочку, чтобы отразить удар, но было слишком поздно. Заклинание попало ему прямо в руку. Джеймс вскрикнул. На его руке, словно по волшебству, мгновенно появился глубокий, кровоточащий порез. Кровь хлынула фонтаном, окрашивая его мантию в багровый цвет, словно он только что вышел из бойни. Джеймс отшатнулся, его лицо побледнело, а глаза, полные шока и боли, уставились на Северуса. Его палочка выпала из ослабевшей руки и с глухим стуком упала на пол. Сириус, Ремус и Питер замерли. Они никогда не видели, чтобы Снейп использовал такую темную магию. Они никогда не видели, чтобы Джеймс был ранен, да еще и так серьезно. Ужас застыл на их лицах. Северус смотрел на Джеймса, на его окровавленную руку, на его шокированное лицо. И в этот момент что-то сломалось. Внезапно, вся его жажда крови, вся его ярость — все это исчезло, сменившись ледяным ужасом. Он увидел не просто жертву. Он увидел Джеймса. Человека, которого он ненавидел, но который был частью его мира, частью его прошлого. Он увидел его глаза, полные боли, и в этих глазах не было ненависти, не было презрения. Было только удивление и боль. Чистая, неразбавленная боль. «Что я наделал?» — пронеслось в его голове. Он не мог продолжать. Он не мог добить его. Он не мог наслаждаться этой болью. Это было не то. Это было неправильно. Он развернулся и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, его сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он бежал от Джеймса, от его компании, от самого себя. Он бежал от того, кем он стал, и от того, кем он не хотел быть. Он выбежал из Хогвартса, не останавливаясь, пока не достиг берега Черного озера. Привычным движением он превратился в черного кота. Боль от трансформации уже была не такой ощутимой, но она не могла заглушить ужас, который он чувствовал. Он был монстром. Но он не мог причинить боль Джеймсу. Почему? Почему именно сейчас, когда он наконец-то получил то, чего так долго желал, его внутренний демон отступил? Он подошел к дубу, чтобы зарыть свою одежду, но замер. Под деревом, прислонившись к стволу, сидел Джеймс Поттер. Его лицо было бледным, а рука, из которой все еще сочилась кровь, была прижата к груди. Он не плакал, не кричал. Он просто сидел, глядя в пустоту, его глаза были полны шока и какой-то странной, невысказанной печали. Северус, в облике кота, замер. Его шерсть встала дыбом. Он чувствовал страх. Страх быть пойманным. Он медленно, осторожно, начал приближаться к Джеймсу. Он держал большое расстояние, готовый в любой момент броситься бежать. Он боялся, что Джеймс заметит его, что он узнает его, что он набросится на него. Джеймс поднял голову. Его глаза, полные боли и усталости, уставились на черного кота. Он не узнал его. Он не знал, что это Снейп. Он просто увидел кота. — Эй, малыш, — прошептал Джеймс, его голос был хриплым, почти беззвучным. — Ты опять здесь? Северус замер. Он ожидал гнева, проклятий, но услышал лишь усталость, и что-то похожее на… понимание. — Не бойся, — сказал Джеймс, заметив, как кот держит дистанцию. — Я тебя не трону. Я… я просто немного устал. От шуток. От драк. От… от всего. Он посмотрел на свою руку, затем снова на кота. — Ты, наверное, думаешь, что я идиот, да? — усмехнулся Джеймс, и в его усмешке не было привычной наглости, только горечь. — Я всегда думал, что я самый сильный. Самый быстрый. Самый лучший. А потом… потом я получил по заслугам. От Снейпа. От Нюниуса. И это… это больно. Не только рука. Все болит. Я заслужил. Он устремил взгляд куда-то вдаль, будто что-то вспоминая. — Я не должен был нападать на него, — продолжил Джеймс, словно исповедуясь перед немым слушателем. — Я всегда… всегда был таким. Думал, что мне все дозволено. Что я могу делать все, что захочу. Что я могу издеваться над ним, унижать его… Он замолчал, его взгляд скользнул по темной воде озера. — Шесть лет, малыш, — его голос стал тише, почти шепотом. — Шесть чертовых лет я мучил его. Называл Нюниусом. Выставлял на посмешище. И все потому, что он… он был другим. Он был умнее. Он был… Лили его любила. Северус вздрогнул. Имя Лили, произнесенное Джеймсом, пронзило его, как кинжал. Он впился когтями в землю. — Я всегда думал, что это весело, — продолжил Джеймс, и в его голосе появилась нотка горечи. — Думал, что он заслуживает этого. Что он сам виноват. Но… но когда я увидел его лицо сегодня… когда он выкрикнул это заклинание… Я увидел в его глазах не просто ненависть. Я увидел боль. Такую боль, которую я сам никогда не испытывал. И тогда я понял. Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. — Я жалею об этом, малыш, — прошептал Джеймс, и эти слова, произнесенные им, были настолько неожиданными, настолько искренними, что Северус почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. — Я жалею о каждом унижении. О каждом заклинании. О каждом слове. Я жалею, что не попытался понять его. Что не попытался… быть другом. Кот поднял голову, его зеленые глаза были широко раскрыты. Джеймс Поттер жалеет? Джеймс Поттер, который был воплощением его ненависти, его боли, его унижения, теперь сидел здесь и всё это говорил перед ним, перед котом, перед ним, Северусом Снейпом, и говорил, что жалеет? — Причина? — Джеймс усмехнулся, и в этой усмешке не было привычной наглости, только самоирония. — Причина в том, что я увидел себя в нем. Я увидел, каким я могу стать. Таким же озлобленным. Таким же одиноким. Таким же… несчастным. Я всегда думал, что я герой. А сегодня… сегодня я понял, что я просто хулиган. И это… это отвратительно. Он замолчал, глядя на свою окровавленную руку. — И еще… — Джеймс поднял глаза на кота, и в них была такая глубина, которую Северус никогда не видел в нем раньше. — Лили. Она всегда говорила мне, что я должен быть лучше. Что я должен быть добрее. Что я должен… уважать других. А я… я не слушал ее. Я думал, что она просто не понимает. Но она понимала. Она всегда понимала. И теперь… теперь я понимаю, что она была права. Северус, в облике кота, сидел неподвижно. Его мир перевернулся. Джеймс Поттер, его заклятый враг, его мучитель, его соперник, сидел здесь, раненый его же заклинанием, и исповедовался, жалея о своих поступках, жалея о том, что он был таким, каким был. И причиной этого раскаяния была Лили. Лили, которую они оба любили, каждый по-своему. Кот медленно поднялся. Он подошел чуть ближе к Джеймсу, но все еще держал безопасное расстояние. Он не знал, что делать. Он не знал, что сказать. Он не знал, как реагировать на эту речь, на это раскаяние, на эту неожиданную человечность. Джеймс посмотрел на кота. — Ты можешь и не подходить ко мне, малыш, — прошептал он. — Я тебя не трону. Я… я просто хотел, чтобы кто-то послушал. Кто-то, кто не будет осуждать. Северус, в облике кота, сел на землю, не сводя глаз с Джеймса. Они сидели в молчании. Джеймс, погруженный в свои мысли о раскаянии и потерянных возможностях. Северус, погруженный в свои мысли о ненависти, которая вдруг оказалась не такой уж и чистой, о тьме, которая вдруг показалась не такой уж и всепоглощающей. Смешно, не правда ли? Два врага, разделенные лишь парой метров, сидели вместе, в тишине ночи, каждый в своем аду, но теперь этот ад был немного другим. Он был пропитан горечью раскаяния, неожиданной человечностью и вопросами, на которые ни у кого из них не было ответов.