Проклятие

Утро в спальне Гриффиндора наступило нежно, почти робко. Первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь высокие окна, окрашивая каменные стены в золотистые и багровые тона. Питер уже давно встал, его кровать была аккуратно заправлена, и лишь легкий запах вчерашнего сливочного пива напоминал о его присутствии. Джеймс Поттер, ворочаясь в своей постели, никак не мог отделаться от навязчивых мыслей о Снейпе, которые, словно черные вороны, кружили в его сознании. Он чувствовал себя разбитым, словно всю ночь сражался с невидимым врагом. А за красными шторами, в маленьком, уютном коконе, Сириус и Ремус просыпались медленно, нехотя. Они все еще лежали, тесно прижавшись друг к другу, их тела переплелись во сне. От Сириуса пахло теплом и мускусом, от Ремуса — старыми книгами и легким ароматом трав. Первым открыл глаза Ремус. Он поднял голову и посмотрел на спящего Сириуса. Лицо Блэка было расслабленным, без привычной маски озорства, и в этот момент он казался таким уязвимым, таким нежным, что у Ремуса сжалось сердце. Он нежно провел пальцами по волосам Сириуса, откидывая их со лба. Сириус застонал и открыл глаза. Его взгляд, сначала затуманенный сном, прояснился, и на лице появилась та самая, неповторимая улыбка, которая заставляла Ремуса забывать обо всем на свете. — Доброе утро, Лунатик, — прошептал Сириус, его голос был хриплым и сонным. Он потянулся и крепче обнял Ремуса, прижимая его к себе. — Это всё по-настоящему? Или мне все приснилось? Ремус рассмеялся, и этот смех был легким, почти невесомым, наполненным счастьем. — Вполне реально, Бродяга. Они лежали так еще несколько минут, наслаждаясь тишиной и близостью. Но реальность медленно, но верно просачивалась сквозь щели в шторах. — Нам нужно поговорить, — сказал Сириус, его голос стал серьезнее. Ремус кивнул, его улыбка померкла. Он знал, что это не просто мимолетное увлечение. Это было нечто большее, нечто, что изменит их жизни. Сириус и Ремус выбрались из кровати, накинули мантии и, стараясь не шуметь, чтобы не тревожить Джеймса, выскользнули из спальни. Они спустились в гостиную, которая в это раннее утро была еще пуста. Камин горел, отбрасывая на стены причудливые тени, и в воздухе витал запах дыма и старой кожи. Они сели на диван у камина, тесно прижавшись друг к другу. — Значит... — начал Сириус, его голос был непривычно серьезным. — Это не просто так, да? Ремус посмотрел на него, и в его глазах читалась такая глубокая любовь, что Сириус почувствовал, как его сердце сжимается. — Нет, Сириус. Это не просто так. Это... это все. Сириус кивнул. Он взял руку Ремуса и переплел их пальцы. — Я... я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни с кем. Ты... ты особенный, Лунатик. Ты видишь меня насквозь, и все равно... все равно любишь. — И ты меня, Бродяга, — ответил Ремус, его голос дрогнул. — Ты единственный, кто не боится моих... особенностей. Ты принимаешь меня таким, какой я есть. Они помолчали, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга. Затем Ремус снова заговорил, его голос был тихим, почти шепотом. — Мы должны быть осторожны, Сириус. Ты знаешь, как люди относятся к... таким отношениям. Особенно здесь, в Хогвартсе. Сириус нахмурился. Он знал, что Ремус прав. Мир был жесток, и их любовь могла стать мишенью для насмешек, осуждения, а то и чего похуже. — Мы будем скрывать это, — сказал Сириус, его голос был твердым, решительным. — Никто не узнает. Кроме... Он посмотрел на Ремуса, и в его глазах читался вопрос. — Кроме Джеймса, — закончил Ремус. — Если он спросит. Он наш лучший друг. Он должен знать. Сириус кивнул. Он доверял Джеймсу больше, чем кому-либо другому. Джеймс мог быть заносчивым и безрассудным, но он был верен своим друзьям до конца. — Хорошо, — сказал Сириус . — Если он спросит, мы скажем. Но пока... пока это будет наш секрет. Наш маленький мир. Ремус улыбнулся, и эта улыбка была самой прекрасной, что Сириус когда-либо видел. — Наш маленький мир, — повторил он. Сириус наклонился. Их губы снова встретились, и этот поцелуй был нежным, полным обещаний и надежды. Это был поцелуй, который скреплял их тайну, их любовь, их будущее. Поцелуй, который говорил: «Мы вместе. И мы справимся со всем». Они отстранились друг от друга, их глаза сияли. В этот момент они чувствовали себя самыми счастливыми людьми на свете. Мир за пределами гостиной мог быть полон опасностей и предрассудков, но здесь, в их маленьком уголке, они были в безопасности. — Значит, мы... встречаемся? — спросил Сириус, его голос был полон надежды. Ремус рассмеялся. — Да, Бродяга. Мы встречаемся. И это самое лучшее, что когда-либо случалось со мной. Сириус притянул его к себе для еще одного поцелуя, более глубокого и страстного. Он чувствовал, как его сердце переполняется любовью к этому удивительному человеку, который был рядом с ним. Они провели остаток утра, сидя у камина, разговаривая обо всем и ни о чем, строя планы на будущее, смеясь и целуясь. Каждый поцелуй был обещанием, каждое прикосновение — подтверждением их любви. Они знали, что впереди их ждут трудности, но они были готовы встретить их вместе. А в это время, в спальне, Джеймс Поттер наконец-то встал. Он подошел к окну и посмотрел на заснеженный Хогвартс. Мысли о Снейпе все еще кружили в его голове, но теперь к ним примешивалось и что-то другое — странное чувство одиночества, которое он никогда раньше не испытывал. Он чувствовал, что мир вокруг него меняется, и он сам меняется вместе с ним. Он еще не знал, что его лучшие друзья только что начали новую главу в своей жизни, главу, полную тайны, любви и обещаний. Он еще не знал, что его собственная жизнь тоже скоро изменится, и что его сердце будет разрываться между ненавистью и чем-то, что он боялся признать. *** После того вечера в Хогсмиде, когда образ Снейпа, освещенного витриной «Сладкого королевства», впился в его сознание, Джеймс Поттер почувствовал, что что-то внутри него необратимо изменилось. Привычные шутки казались плоскими, смех — фальшивым, а даже квиддич не приносил прежнего восторга. Он стал чаще уходить от шумной компании, от навязчивой Киры Конёвой, от Лили. Джеймс чувствовал себя опустошенным, словно из него выкачали весь воздух, оставив лишь пустую оболочку. Его ноги сами несли его к Черному озеру, к тому старому, могучему дубу, под которым он еще день или два назад, впервые встретил странного черного кота. Тогда это было просто мимолетное любопытство, но теперь... Он садился под раскидистыми, узловатыми ветвями, чьи листья, даже зимой, казались полными древней мудрости, смотрел на темную, как чернила, гладь воды, которая отражала лишь его собственное одиночество, и пытался разобраться в хаосе своих мыслей. Снейп. Этот образ преследовал его, словно навязчивый призрак. Джеймс пытался понять, почему он вдруг стал видеть в нем не просто «Нюниуса», объект для насмешек, а что-то большее, что-то... притягательное. Он злился на себя за эти мысли, за это предательство своей многолетней ненависти, но они, словно назойливые мухи, кружили в его голове, не давая покоя. Именно в один из таких дней, когда Джеймс сидел под дубом, погруженный в свои размышления, почти слившись с окружающей природой, из-за ствола дерева, словно сотканный из самой тени, появился тот самый черный кот. Он был крупным, с блестящей, угольно-черной шерстью, которая казалась бархатной на ощупь, и пронзительными зелеными глазами, которые, казалось, видели его насквозь, проникая в самые потаенные уголки его души. Кот был немного пугливым; просто сел в нескольких шагах от Джеймса и уставился на него, словно ожидая чего-то, словно читая его мысли. Джеймс, сам не зная почему, почувствовал к нему странное расположение, почти родство. В этом коте было что-то дикое, независимое, неукротимое, но в то же время... одинокое. Как и он сам. — Привет, приятель, — прошептал Джеймс, протягивая руку, словно предлагая мир. Кот не шелохнулся, лишь медленно моргнул, его зеленые глаза вспыхнули, как изумруды в полумраке. Так просидев некоторое время, он ушёл. На следующий день в тоже время Джеймс пришел к дубу уже не с пустыми руками. Он принес небольшой кусочек копченой рыбы, завернутый в пергамент, который пах дымом и морем. «Коты любят рыбу, верно?» — подумал он, руководствуясь самыми примитивными представлениями о кошачьих пристрастиях. Он положил рыбу на землю, на плоский, замшелый камень, и отошел на несколько шагов, давая коту пространство. Кот появился из-за дуба, его движения были грациозными и бесшумными. Он подошел к рыбе, понюхал ее, затем брезгливо отвернулся, его нос сморщился, и он посмотрел на Джеймса с таким выражением, словно тот предложил ему дохлую крысу, а не деликатес. В его зеленых глазах читалось такое глубокое разочарование, что Джеймс невольно вздрогнул. Джеймс был озадачен. — Не нравится? — спросил он, и кот в ответ лишь фыркнул, его усы дернулись, а зеленые глаза сверкнули, словно в них плясали крошечные огоньки. — Ну ладно, извини. Я не эксперт по кошачьим вкусам. Видимо, ты гурман. Джеймс выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара. Они сидели молча, смотря на озёрную гладь, пока Джеймс первым не встал и стремительным шагом направился в сторону Хогвартса. На следующий день Джеймс принёс коту ягоды, но тот опять отказался. — Знаешь, я сегодня весь день чувствовал себя так, будто я в замедленной съемке. Все бегают, кричат, Кира опять пыталась подсунуть мне какую-то валентинку... а я просто хотел уйти. Сюда. К тебе.Сириус и Ремус... они теперь вместе, — Джеймс горько усмехнулся, глядя на темную воду. — Я рад за них, правда. Они светятся так, что больно смотреть. Но когда я вижу, как они шепчутся по углам, я чувствую себя... лишним. Будто я остался на перроне, а поезд ушел. И Лили... Она теперь видит того Джеймса, который подвешивал Снейпа за лодыжки. И я не могу ее винить. Я сам себя за это ненавижу. Кот замер. Северус поднял голову, вглядываясь в лицо Поттера. Он видел, как по щеке Джеймса скатилась одинокая слеза, мгновенно замерзнув на холодном ветру. — А сегодня я видел Снейпа в коридоре, — продолжал Джеймс, и его рука непроизвольно потянулась к коту, начиная медленно поглаживать его между ушами. — Он выглядел ужасно. Бледный, как призрак, руки дрожат... Я хотел подойти. Хотел спросить, не нужна ли ему помощь. Но я испугался. Испугался, что он плюнет мне в лицо, и будет прав. Знаешь, приятель, я ведь только сейчас понял, какой я был мразью. Мы думали, это игра. А он... он будто каждый день умирает. И самое страшное — я ловлю себя на мысли, что хочу его защитить. Хочу забрать его из той тьмы, в которую он уходит. Северус почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Эти слова ранили его сильнее, чем Круциатус. Поттер, его мучитель, его вечный враг, сидит здесь и плачет из-за него? Жалеет его? Хочет защитить? Это было невыносимо. Это было прекрасно. Кот издал тихий, надрывный звук, похожий на стон, и прижался всем телом к ладони Джеймса. Поттер вздрогнул, его пальцы зарылись глубже в густой мех. — Ты единственный, кому я могу это сказать, — прошептал Джеймс, закрывая глаза. — Если бы Сириус узнал, что я думаю о Снейпе... что я считаю его не таким уж и уродливым в его этой мрачной гордости... он бы решил, что я сошел с ума. Но я не могу иначе. Глупо, да? Северус закрыл глаза. Он чувствовал тепло руки Джеймса, чувствовал его запах — травы, ягод и пряностей — и на мгновение позволил себе забыть, кто он такой. Здесь, под этим дубом, не было Пожирателя Смерти и героя школы. Были только два одиночества, соприкоснувшиеся в темноте. — Завтра я принесу тебе, чего-нибудь другого, — пообещал Джеймс, поднимаясь и вытирая лицо рукавом мантии. — Жди меня, ладно? Не оставляй меня здесь одного. Кот проводил его долгим, немигающим взглядом. Когда фигура Джеймса скрылась в тумане, Северус еще долго сидел на камне, чувствуя на своей шкуре фантомное тепло чужих пальцев. Он знал, что завтра он снова придет. И не только ради еды. *** Утро следующего дня было для Северуса Снейпа пыткой. Не физической, как обычно, а куда более изощренной, проникающей в самые глубины его измученной души. Слова Поттера, его слезы, тепло его руки, зарывшейся в шерсть кота, — все это кружилось в голове Северуса, как ядовитый туман, отравляя его привычную ненависть. Он едва спал, ворочаясь на жесткой кровати в своей холодной комнате, и даже привычное превращение в кота не принесло облегчения. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, и это бесило его до дрожи. Ярость клокотала в нем, смешиваясь с чем-то новым, пугающим. Урок зельеварения с профессором Слизнортом должен был стать отдушиной, возможностью погрузиться в привычную рутину, где логика и точность были единственными богами, а эмоции не имели власти. Но сегодня Слизнорт, с его вечным стремлением к драматизму и пафосу, решил преподнести студентам нечто особенное, нечто, что выходило за рамки обычных рецептов и ингредиентов. — Сегодня, мои дорогие дамы и господа, — провозгласил профессор, его голос был полон театрального пафоса, от которого у Северуса сводило зубы, — мы приступаем к изучению одного из самых могущественных и загадочных зелий в мире магии! Зелья, которое не создает настоящей любви, о нет! Оно лишь вызывает сильное, почти навязчивое влечение, одержимость! Я говорю, конечно же, об Амортенции! По классу пронесся взволнованный шепот, смешанный с хихиканьем и мечтательными вздохами. Северус лишь скривился, его губы сжались в тонкую линию. Любовь. Влечение. Какая чушь. Он был выше этого. Он был Пожирателем Смерти, а не влюбленным идиотом, чье сердце трепещет от какого-то зелья. Слизнорт указал на большой, дымящийся котел, стоявший на центральном столе. Из него поднимался спиралевидный пар, переливающийся перламутровыми оттенками, словно живой, мерцающий шелк. — Амортенция, как вы знаете, пахнет по-разному для каждого человека, — продолжал Слагхорн, потирая свои пухлые руки. — Она источает аромат того, что привлекает вас больше всего! Подойдите, мои дорогие, и вдохните! Не стесняйтесь! Студенты, толкаясь и хихикая, с горящими глазами потянулись к котлу, словно мотыльки на огонь. Северус остался на своем месте, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым, как маска. Он не собирался участвовать в этом фарсе. Он знал, чем пахнет для него Амортенция: запахом старых книг, свежесваренных зелий, возможно, запахом Лили, который он когда-то так боготворил, но который теперь казался далеким и чужим. Первой подошла Лили Эванс. Она склонилась над котлом, ее рыжие волосы рассыпались по плечам, словно огненный водопад. Ее глаза закрылись, и на лице появилось мечтательное выражение, словно она видела самый прекрасный сон. — Я чувствую... — прошептала она, ее голос был полон нежности, — запах свежескошенной травы... новой пергаментной бумаги... и... и средством для полировки рукояти метлы. Северус почувствовал укол в груди, острый, как лезвие. Метла. Конечно. Джеймс Поттер. Всегда Джеймс Поттер. Затем подошел Джеймс. Он небрежно сунул руки в карманы, пытаясь выглядеть равнодушным, но его взгляд был прикован к котлу, словно к гипнотизирующему пламени. Он вдохнул, и его глаза расширились. На его лице появилось такое странное, смущенное выражение, что Северус невольно напрягся, чувствуя, как его внутренний Кот ощетинивается. — Я чувствую... — начал Джеймс, его голос был непривычно тихим, почти неуверенным, — запах... зелий. И сырости. Как в подземельях. И... и эклеров. Фисташковых эклеров. Северус почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем за билось в бешеном ритме. Это были его запахи. Нет, это просто совпадение. Это было невозможно. Этого не может быть. Поттер отступил от котла, его взгляд метался по классу, пока не остановился на Северусе. В его глазах читалось смятение, шок, и что-то еще, что Северус не мог понять, но что заставило его почувствовать себя пойманным, словно в ловушке. Между ними, через весь класс, протянулась невидимая, но осязаемая нить, сотканная из запахов и невысказанных вопросов. Наконец, настала очередь Северуса. Он не хотел подходить, его ноги казались свинцовыми, но Слизнорт, заметив нежелание Северуса, подтолкнул его, его пухлая рука легла на плечо Северуса. — Ну же, Северус! Не стесняйтесь! Что же привлекает нашего самого талантливого зельевара? Неужели вы боитесь узнать правду о своих желаниях? Северус, сжав зубы так, что заныли скулы, подошел к котлу. Он склонился над ним, стараясь не вдыхать слишком глубоко, пытаясь контролировать свои чувства, свой разум. Он ожидал почувствовать запах Лили, или, возможно, запах темной магии, которая стала его жизнью, запах крови и власти. Но вместо этого, в его ноздри ударил совершенно иной аромат. Запах... свежескошенной травы. И пряностей. И молока. И ягод. И, что самое ужасное, он почувствовал запах... Запах — смесь кедра и чего-то такого... наглого, дерзкого, живого. Запах, который он так часто чувствовал, когда Джеймс сидел рядом с ним под дубом, гладя его по шерсти. Северус резко отпрянул от котла, его лицо было бледным, как мел, его глаза расширились от ужаса и осознания. Он почувствовал, как его желудок скручивает спазм, а сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Это было невозможно. Это было отвратительно. Это было... правдой. Он взглянул на Джеймса. Поттер все еще смотрел на него, и в его глазах читалось такое же потрясение, такое же отвращение, такое же... понимание. Слизнорт, не заметивший этой немой сцены, этой безмолвной дуэли взглядов, продолжал вещать о силе Амортенции, о ее свойствах, о ее опасностях.