Второе сердце

Осень в Хоукинсе пришла внезапно и властно, словно решив стереть в порошок остатки липкого, тревожного лета. Воздух стал резким и прозрачным, пахнущим опавшей листвой, дымом из печных труб и чем-то новым — возможно, надеждой, а возможно, просто предчувствием грядущих холодов. В доме Уиллеров царила атмосфера благостного, семейного хаоса. Из комнаты на втором доносился смех Холли, болтающей с подружкой по телефону , с кухни — взволнованные, перебивающие друг друга голоса Майка и Уилла, спорящих о новых, невероятно сложных правилах для «Подземелий и Драконов», а по всему дому, пронизывая все остальные запахи, витал сладкий, душистый, невероятно домашний аромат яблочного пирога, который Карен Уиллер пекла с самого утра. Но для Робин этот идиллический, теплый уют ощущался как шерстяное одеяло, под которым где-то в складках таилась острая, ржавая иголка. Она сидела, поджав под себя ноги, на знакомом, продавленном диване в гостиной, закутавшись в огромный, в пару раз больше её, серый свитер Нэнси. Его ткань была мягкой, как второй слой кожи, и безжалостно, до последней молекулы, пропитанной запахом его хозяйки: чернила для печатной машинки, дорогие духи с нотками жасмина и бергамота, природный запах цедры лимона, и что-то неуловимо родное, успокаивающее — запах безопасности, неприкосновенного убежища, безусловной любви. Теперь этот аромат был и якорем, и пыткой, ежесекундным напоминанием о том, что она скрывает. Нэнси, энергичная и собранная даже в свой законный выходной, расставляла на каминной полке недавно купленные в Индианаполисе свечи — дорогие, со сложными ароматами. Её движения были точными и красивыми. Альфа в своём логове, создающая уют по собственному, безупречному проекту. Она обернулась, и её взгляд, обычно острый, аналитический, сканирующий мир в поисках истины, мгновенно смягчился, растаял, наполнившись тем тёплым, частным светом, который Робин видела только наедине. — Ты сегодня сильно задумчивая, — сказала Нэнси, отложив последнюю свечу и подходя к дивану. Она опустилась рядом с девушкой, ближе к Бакли. Она инстинктивно, почти не задумываясь, протянула руку, чтобы погладить шею Робин у самого основания, прямо над железой, где под специальным пластырем, искусно имитирующим старый шрам, скрывался свежий, идеальный след от укуса — не клеймо собственности, а знак их добровольной, сознательной связи, их личного обета. Но Робин едва заметно, будто потянувшись за несуществующей пылинкой, отклонилась, сделав вид, что поправляет, сползающий рукав свитера. — Просто осенняя хандра, наверное. Или остаточная усталость от вчерашней смены в «Ахой», — голос прозвучал неестественно высоко, фальшивой, дребезжащей нотой в тихой, доверительной мелодии их дня. Нэнси не отвела взгляда. Её синие глаза изучали лицо Робин, скользнули по непривычно бледной коже, заметили лёгкую, но явную тень под глазами, поймали, как Робин старается дышать неглубоко, почти избегая соблазнительного, но теперь враждебного запаха пирога, от которого слегка кружилась голова. — Роб, — произнесла она тише, переходя с языка влюблённых на язык соратников, прошедших сквозь кромешную тьму и знавших цену каждой невысказанной правде. — Мы клялись. Никаких секретов. После всего, что было. Никаких стен. Особенно между нами. Грусть, тяжёлая и липкая, как горячий асфальт, подкатила к самому горлу Робин, угрожая перекрыть дыхание. Она смотрела на свои руки, белые, тонкие пальцы которых сжимали мягкую ткань свитера так, что суставы побелели. Внутри, под рёбрами, в самом центре её существа, уже не было пустоты или привычного хаоса мыслей. Там тихо, тайно, вопреки всем планам, предосторожностям и рассудочным решениям, пустила корни новая жизнь. Маленькая, хрупкая вселенная, сотканная из её хаоса и целеустремленности Уиллер, иронии и её нежности, болтливости и её тишины. Этот факт переполнял Бакли благоговейным, почти мистическим трепетом и одновременно леденящим, парализующим страхом, который сводил живот в тугой, болезненный узел. Они не планировали этого. Они строили воздушные замки из дипломов, переездов в Чикаго или Нью-Йорк, первых серьёзных, разоблачительных статей Нэнси и, может быть, собственного маленького, уютного книжного магазина от Робин, где в углу будет стоять пианино. Мир за пределами Хоукинса, наконец-то свободный от тени Апокалипсиса, начал казаться достижимым, осязаемым. А теперь… теперь она носила под сердцем самое настоящее, осязаемое, пульсирующее будущее. И боялась, что это будущее раздавит хрупкие, только что расправившиеся крылья Нэнси, что её альфа, такая сильная, яркая и неуклонно амбициозная, увидит в этом не чудо, а капкан, разрыв шаблона, который та всегда презирала всей своей журналистской душой. — Я знаю, — прошептала Бакли, и её голос дрогнул, выдав больше, чем хотелось. — Просто… мне иногда нужно время, чтобы переварить мысли. Даже от себя самой. Ты же знаешь, какой у меня вечный бардак в голове — туда заходишь, а там радио «Нэнси» на полную громкость, цитаты из Камю и старые тексты The Clash. — Твой бардак — это мой любимый пейзаж, — Нэнси мягко, но настойчиво взяла её руку, сплетая их пальцы в знакомый, уютный, идеально подходящий друг к другу замок. Её прикосновение было желанным, и Робин едва сдержала предательские, горячие слезы, навернувшиеся на глаза. — Что бы там ни бушевало. Ты боишься, что я отреагирую плохо? Серьёзно? После всего, через что мы прошли? После чертовых демонсобак и русского плена? Робин молчала, уставившись на сплетенные пальцы. Альфа и омега. Связь, которую они выбрали сами, в полном, трезвом сознании, вопреки общественным ожиданиям. Она помнила, как Нэнси, дрожа от волнения не меньше её, укусила в ту тихую ночь в старом, пахнущем плесенью и свободой домике у озера. Не в жару инстинкта или течки, а в холодную, ясную, сознательную полночь, глядя ей прямо в глаза, без тени сомнения. Как шептала, позже, слизывая кровь с раны: «Ты моя, Бакли. Никому не отдам». — Я боюсь, что это… изменит тебя, — наконец выдохнула Робин, говоря горькую, выстраданную полуправду. — Ты расцветаешь, Нэнс. Твои статьи читают в университетской газете, ты говоришь о стажировках в «Индианаполис Стар», ты мчишься вперед, сбивая все барьеры. А я… я сижу тут, в свитере своей крутой, гениальной девушки, и меня воротит от запаха идеального пирога. Я чувствую себя… обманщицей. Как будто я тайно ворую твоё будущее, подменяя его каким-то другим, банальным. Нэнси рассмеялась, но смех был тёплым, беззвучным, только её плечо слегка вздрогнуло, а в уголках глаз собрались лучики едва заметных морщинок. — Во-первых, этот свитер на тебе выглядит в тысячу раз лучше, чем на мне. Во-вторых, я «цвету» только когда знаю, что ты где-то рядом, готовишь свой убойный кофе и делаешь саркастические комментарии к моим черновикам. Вся эта «блестящая карьера» — просто инструмент. Чтобы построить нам жизнь. Настоящую жизнь. А она начинается и заканчивается здесь. На этом потрёпанном диване. В наших разговорах до рассвета, когда ты забываешь все слова и начинаешь говорить руками. — Она придвинулась еще ближе, и её запах — жасмин, чернила, лимон — окутал Робин плотным, успокаивающим дымком, усмиряя древние, панические инстинкты омеги, но растревожив душу до самого дна. — Дай мне помочь навести порядок. Или хотя бы просто посидеть рядом, пока ты разгребаешь свой бардак. Пожалуйста. И в этот момент омега едва не сломалась. Слова вертелись на языке, жгли губы, рвались наружу под давлением этой бесконечной, терпеливой, такой надежной любви: «Я беременна». Они были на кончике языка, острые и необратимые, как обломок стекла. Она открыла рот. Сделала короткий, прерывистый вдох. И… не смогла. Страх был сильнее. Сильнее любви, сильнее доверия, сильнее всего. Страх увидеть, как это нежное, лучистое сияние в глазах Нэнси сменится сначала шоком, затем растерянностью, а потом — тем самым холодным, расчётливым, ответственным принятием «новых обстоятельств». Страх стать «проектом», «обязательством», а не равным партнёром в авантюре под названием жизнь. Страх украсть у неё то бурлящее, захватывающее будущее, которое та так яростно, с боем, отвоёвывала у этого скучного городка. — Я… мне нужно немного воздуха, — выдавила она, резко отводя взгляд в сторону окна, где кружились рыжие листья, и высвобождая свою руку из руки Нэнси. Её пальцы внезапно онемели. — И, возможно, пару часов наедине со своим идиотским бардаком. Чтобы подготовить тебе экскурсию. С инвентаризацией и указателями. Она поднялась, избегая встретиться глазами с альфой, чувствуя, как её взгляд, теперь уже полный беспокойства, недоумения и лёгкой, но явной боли, сверлит ей спину, словно пытаясь прочесть по напряженным плечам скрытый текст. — Робин… — в голосе Нэнси прозвучала грусть. — Всё в порядке, правда. Я просто схожу к Стиву. Потренируемся в наливании латте без пены. У него, как ты знаешь, блестящая перспектива карьерного роста в сфере общепита, — она бросила эту фразу уже из прихожей, натягивая свою старую кожаную куртку, создавая нелепый, многослойный образ. Ей нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока она не разрыдалась здесь, на этом самом диване, и не выложила все, разрушив хрупкую иллюзию нормальности. Дверь за ней закрылась негромко, почти деликатно, но в внезапно наступившей тишине гостиной этот щелчок прозвучал для Робин оглушительно, как выстрел, отделяющий одно «до» от мучительного «после». *** Стив Харрингтон открыл дверь своего не такого роскошного, но обжитого и уютного дома, держа в руке банку «Спрайта». Он был в растянутом свитере и спортивных штанах — его субботняя униформа. Увидев Робин на пороге — бледную, как привидение, с огромными, полными паники глазами и свитере своей бывшей, — он тут же нахмурился, и все следы расслабленности исчезли с его лица. — Окей, — сказал он, отступая и жестом приглашая ее внутрь. — Варианты. Либо с тобой снова заговорила морковка для сока в «Ахой», либо произошло что-то из разряда «вселенский коллапс». И да, судя по тому, что ты в свитере Уиллер, это как-то связано с ней. Входи, не стой в дверях, ты сквозняк устраиваешь. Бакли, не произнеся ни слова, прошлёпала за ним в гостиную, где на столе валялись учебники (Стив пытался наверстать упущенное), пульты и несколько миниатюр для D&D. Она без сил плюхнулась на его диван, уткнувшись лицом в подушку, от которой пахло дешёвым стиральным порошком и Эдди Мансоном, что, собственно, неудивительно. Через минуту, голосом, приглушённым тканью, она прохрипела: — У тебя есть пара свободных часов? И, возможно, что-нибудь абсолютно несъедобное и непахнущее? Омега сел в кресло напротив, отложив газировку, и сложил руки на груди. — Для тебя, Бакли, хоть целый день. И у меня как раз есть пакет солёных крендельков. Без выраженного запаха. Итак, начинай с начала. Что случилось? Она перевернулась на спину, уставившись в потолок, где Эдди когда-то, в порыве творчества, наклеил светящиеся в темноте звёзды, сбившиеся в подозрительные созвездия. — Представь себе ситуацию. Сугубо гипотетическую. — Уже представляю. Очень гипотетическую. Продолжай. — Допустим, есть два человека. Одна — гений-перфекционист с планом на всю жизнь, расписанным по кварталам. Другая — хаотичная болванка, которая еле-еле следует за первой на поводке восхищения, но они чертовски счастливы вместе. — Мило. Прямо как мы с тобой, только в нашей паре я — хаотичный болван с хорошими волосами, а ты — болванка с сарказмом, — пошутил Стив, но шутка была мягкой, ободряющей, без обычного ехидства. — И вот, — Робин закрыла глаза, как будто отстраняясь от реальности произносимых слов, — в один далеко не прекрасный день хаотичная болванка узнает, что… что их маленький, идеально слаженный дуэт, возможно, скоро станет трио. Совсем не по плану. Бум-сюрприз! В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже холодильник в соседней кухне будто замер. Лицо Харрингтона стало серьёзным, взрослым — тем лицом, которое появлялось у него в самые критические моменты, когда нужно было защищать своих. — Ох… — наконец выдавил он, медленно выдыхая. — Охуеть. Это… в гипотетическом смысле… очень большой сюрприз. — Пиздец какой большой, — прошептала Робин, и голос снова предательски задрожал, пошел трещинами. — И болванка в полном, животном ужасе. Потому что она… не хочет тянуть на дно. Не хочет, чтобы гений-перфекционист смотрела на неё с мыслью «вот дерьмо, теперь придётся всё менять, отказываться, снижать обороты». Она боится увидеть в её глазах… обязанность. Долг. А не радость. Не выбор. Стив вздохнул тяжело, как человек, который повидал достаточно сверхъестественного и человеческого дерьма, чтобы уже ничему по-настоящему удивляться, но от этого не становилось легче. — Робин, — сказал он без тени привычного стёба, предельно прямо. — Ты говоришь про Нэнси. И про себя. Это не гипотетично. Это прямо здесь и сейчас, да? Она кивнула, не открывая глаз. По щекам потекли горячие, предательские слёзы, которые она больше не могла сдерживать. — Я не могу ей сказать, Стив. Я вижу, как она строит планы. Читает про учебные программы в Нортвестерне, обсуждает с редактором свои материалы по телефону, глаза горят… Я не могу быть тем камнем, который всё это потопит. Тем «но» в её идеальном резюме жизни. Это будет косяком. — А ты думаешь, для неё это будет трагедией? — спросил Стив. — Не знаю! — Робин резко села, вытирая лицо рукавом. — Вот в чём вся проблема! Я не знаю. И эта неизвестность… она съедает меня изнутри. Буквально. Утром тошнит, днём кружится голова от страха, а ночью я не сплю, представляя, как она… как она отдаляется от меня. Стив помолчал, обдумывая, потирая ладонью подбородок. — Слушай. Я знаю Нэнси давно и явно уже не так близко, как ты, но я знаю точно: эта девушка прошла сквозь ад и обратно, чтобы быть с тобой. Не с каким-то чудаком из Принстона или хер пойми откуда. Она с тобой. Со всей твоей… ну, со всей тобой кароче. Она поставила тебе метку, чёрт возьми, по собственному, блядскому желанию. В Хоукинсе, где все друг друга знают! Это сильнее любых планов, любых графиков. — Он наклонился вперед, упираясь локтями в колени. — Но. Я тоже тебя понимаю. Больше, чем можешь подумать. Страшно. Меня бы разорвало на части от такого страха. Так что, хочешь мой совет, как лучшего друга и, по общему признанию, профессионального неудачника в личной жизни на протяжении многих лет? Робин кивнула, смотря на него мокрыми, полными беспомощной надежды глазами. — Поговори с кем-то еще. Не только со мной. С кем-то… кто может взглянуть на это под совершенно другим, неожиданным углом. С Макс, например. — Макс? — Бакли удивлённо моргнула, слёзы на мгновение остановились. — Она же… она вообще не совсем шарит во всём таком. Она, кажется, вообще игнорирует, как и все остальные «глупости для стад», несмотря на то, что встречается с Лукасом. — Именно поэтому! — воскликнул Харрингтон. — У неё нет наших предрассудков, наших страхов, нашего опыта. Она видит чистую суть. И она, хоть и прикрывается сарказмом и всяким стрёмным скейтерским сленгом, чертовски мудра не по годам. Поверь мне. В этот момент с верхнего этажа раздался грохот, за ним последовало сдержанное, но энергичное ругательство, а потом по лестнице послышались шаги. В дверном проёме гостиной появился Эдди Мансон, запыхавшийся, с гитарным медиатором, зажатым в зубах, и с размазанной по щеке чёрной подводкой для глаз. Он был в растянутой футболке «Metallica» и рваных джинсах. — Извините за вторжение, о, благородные обитатели замка, — проворчал он, вынимая медиатор. — Я искал… блять, уже забыл, что искал. — Он остановился, его быстрые карие глаза перебегали с заплаканной, сидящей Робин и на серьёзного Стива. Его бровь взметнулась вверх. — Воу. Похоже, я вбежал прямиком в третий акт греческой трагедии. Всё хорошо? Бакли, ты выглядишь так, будто только что увидела, как демогоргон жуёт твою виниловую коллекцию. Робин фыркнула, но это было больше похоже на всхлип. — Почти угадал. Хуже. Альфа вошёл в комнату, плюхнулся на пол у ног Стива, по-собачьи прислонившись спиной к его коленям. Стив автоматически опустил руку ему на плечо, и Эдди слегка наклонил голову, принимая это прикосновение. Эта немудрёная, молчаливая поддержка между ними всегда удивляла и умиляла Робин. — Хуже демогоргона? Интригуешь, — сказал Мансон, уже без шутливого тона. — Это про ту упрямую Уиллер? — Эдди, — предупредительно сказал Харрингтон. — Что? Я просто спрашиваю. Когда сама Робин Бакли является сюда в слезах, логика подсказывает, что дело либо в конце света, либо в Нэнси. А поскольку апокалипсис у нас, кажется, на ремонте, остаётся второй вариант. Робин снова вздохнула, чувствуя странное облегчение от прямолинейности Эдди. С ним не нужно было ходить вокруг да около. — Я беременна, — сказала она просто, без предисловий, глядя на светящуюся звезду над головой, которая отдаленно напоминала Малую Медведицу. Мансон замер. Он обернулся, посмотрел на Стива, потом снова на Робин. — Ох… нихуя ж себе. Ну, поздравляю. Или соболезную. В зависимости от обстоятельств. Я предполагаю, что обстоятельства больше склоняются ко второму, раз ты тут, а не там, прыгая от радости вместе с Уиллер. — Она не знает, — прошептала Робин. — А, — протянул Эдди, кивая, как будто все встало на свои места. — Понятно. Классика. Страх, сомнения… Знакомый сюжет, хоть и с другим составом. — Эдди, — снова сказал Стив, но уже мягче. — Что? Я просто предпологаю. Слушай, Бакли, — Эдди повернулся к ней, его выражение лица стало неожиданно серьезным, что несвойственно рокеру. — Я могу тебе кое-что сказать, как человек, который всегда был… ну, вне системы. Которого все считали испорченным, неправильным, браком. И который нашёл вот этого дурачка, — он ткнул большим пальцем в Стива за своей спиной, — не благодаря каким-то там динамикам, а просто потому что нашли друг в друге поддержку и любовь. Он помолчал, собирая мысли. — Все эти правила — кто кому что должен, как себя вести, что правильно для альфы, что для омеги — это хрень. Сценарий, написанный скучными людьми для скучной жизни. Вы с Нэнси… вы уже разорвали этот сценарий вдребезги. Вы написали свой. Вы — не норма. Вы — исключение. И дети исключений… они либо самые несчастные, если их пытаться втиснуть в обычные рамки, либо самые свободные, если растить их в мире, где правила пишутся любовью, а не какими-то древними инстинктами. Ну, хер поймёшь людей обычно, но таких консервативных гандонов осталось поменьше точно. Омега смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она никогда не слышала, чтобы Эдди говорил так много и так… мудро. Будто бы парня мгновенно подменили. — Но что, если она захочет быть «нормальной»? Ради ребёнка? Если она откажется от всего… — Нэнси Уиллер? — Эдди рассмеялся. — Ты её знаешь? Та, что со дробовиком? Та, что шла на русского террориста с зажигалкой? Она не откажется. Она придумает, как иметь и то, и другое. Она, чёрт возьми, заставит весь мир подстроиться под неё и под вас троих. В этом её суперсила. Не её какая-то альфачья натура, а её упрямая, несгибаемая воля. Стив сжал ему плечо в знак согласия. — Он, как ни странно, прав. Нэнси не из тех, кто ломается. Она из тех, кто находит обходной путь. Всегда. Эдди кивнул. — И ещё. Скрывать это… это как носить в груди демогоргона. Он будет расти и рано или поздно прогрызётся наружу. И тогда будет пиздецки больно и страшно не только тебе, но и ей. Потому что она поймет, что ты ей не доверяла. А для таких, как вы с ней, доверие — это всё, что у вас есть против всего этого безумного мира. Робин слушала, и странным образом слова этого «испорченного», неправильного альфы доходили до неё глубже, чем любые разумные доводы. Он смотрел извне. Из того самого мира «нормальности», в который они с Нэнси не вписывались. — Так что мой совет, как постороннего наблюдателя и мастера кампаний D&D, — заключил Эдди, — собери свою партию. У тебя уже есть верный паладин Харрингтон. Но тебе нужен еще один взгляд просто человека. Поезжай к Мэйфилд. Она даст тебе перспективу, от которой у тебя зашевелится в голове. А потом… потом возвращайся к Уиллер и бросай этот вызов-сюрприз, как бросают двадцатигранный кубик на решающий бросок. Что выпадет — критический провал или невероятный успех — но игра продолжится. И вы продолжите её вместе. Это главное. Всё в твоих руках. Бакли глубоко, с дрожью, вдохнула. Воздух в комнате пах теперь не только порошком и Эдди, но и какой-то новой, пугающей, но чистой решимостью. Она вытерла последние слезы. — Хорошо. Я поеду к Макс. Стив улыбнулся, почувствовав в её голосе слабый, но живой отголосок старой, саркастичной Робин. — Уже пишу. И, Роб… — он посмотрел на нее. — Что бы ты ни решила, мы тут. Оба. Для всего. Эдди поднял вверх сжатый кулак с торчащим медиатором. — Партия «Изгоев и неудачников» всегда в твоем распоряжении, леди Бакли. Апартаменты Макс находились в небольшом, но аккуратном двухэтажном доме на окраине Хоукинса. Всего несколько месяцев назад они решили перебраться сюда с Лукасом пока не решат уехать или накопить на небольшой дом в Хоукинсе. На стенах висели постеры со скейтбордистами, выполняющими немыслимые трюки, и схематичные рисунки собственных задумок. На полке рядом с учебниками по физиотерапии (Макс решила помогать другим встать на ноги, в прямом и переносном смысле) стояла её заслуженная, поцарапанная доска, как памятник былой свободе и текущей надежде. Она открыла дверь на звонок, увидела Робин — всё ещё бледную, но уже с более собранным выражением лица — и без лишних слов, лишь кивнув, отступила, давая войти. — Стив звонил. Намекнул, что ты везёшь нечто такое от чего я просто могу офигеть. Присаживайся, где есть свободное место. Робин, чувствуя себя измотанной, но уже не такой разбитой, опустилась на жёсткий пуф рядом со скейтом. — Макс, я… — Беременна, — спокойно, без всякой суеты, закончила за неё Мэйфилд, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Её рыжие волосы были собраны в небрежный хвост. — Да, Стив намекнул достаточно прозрачно. Не смотри так, он не раскрыл твой секрет. Он сказал: «Представь самую большую, самую страшную и самую радостную жизненную перемену, которая может случиться с Робин и Нэнси, в которой становится на человека больше». Вариантов, если подумать, было не так уж и много. Робин снова почувствовала подступающие слезы, но здесь, в этой аскетичной, функциональной комнате, где пахло древесиной, металлом и независимостью, они казались менее уместными, почти роскошью. — Я не знаю, что делать, — просто сказала она, опуская голову. — Первое и очевидное — сказать Нэнси, — ответила Макс так же просто, как если бы речь шла о починке скейта. — Я не могу! — вырвалось у Робин, и она тут же пожалела о всплеске эмоций. — Почему? Боишься, что она бросит университет, наденет розовый фартук с оборками и будет печь тебе печеньки до конца своих дней? — Макс фыркнула, качая головой. — Это же Нэнси. Её главная суперсила, если вдруг забыла, — не гормоны, а её воля и здравомыслие, которого многим не хватает точно. Если она захочет быть матерью и журналисткой, она будет и тем, и другим, и еще найдет время по вечерам спасать мир, а по выходным — учить этого ребенка стрелять из дробовика. Для вида. Хах. — Но это не входило в её план! — воскликнула Робин, чувствуя, как возвращается старый, измученный аргумент. — А твоя любовь к ней входила в твой план? — парировала бета, приподняв бровь. — По-моему, ты планировала стать одинокой, язвительной мисс Марпл в окружении кошек и непрочитанных книг по философии. Жизнь, особенно жизнь в Хоукинсе, — она такая. Берёт твои аккуратные планы, комкает их и бросает тебе в лицо. Вопрос не в том, что сломано. Вопрос в том, что ты строишь из этих обломков. Что-то новое, своё. Или сидишь и ноешь, что кирпичи не того цвета. Макс оттолкнулась от косяка и села на корточки перед Робин, в её пронзительном взгляде читалась серьёзность и был лишён всякой снисходительности. — Слушай. Я с детства наблюдала, как моя мама металась от одного «подходящего» альфы к другому, ломая себя, пытаясь вписаться в дурацкие, готовые рамки «счастливой омеги». И я видела, как ты и Нэнси эти самые рамки игнорируете, плюете на них и топаете ногами. Вы для меня… вы как живое доказательство, что вся эта система с динамиками — не приговор. Что это можно делать по-своему. Что можно быть счастливыми. — Она положила свою руку на колено Робин. — Пряча это от неё, ты скрываешь не ребёнка, Робин. Ты скрываешь от нее свой страх. А это, поверь мне, в тысячу раз хреновее. Потому что вы всегда, всегда сражались со своими страхами вместе. Плечом к плечу. Не начинай сражаться с этим в одиночку. Это не только тупая, но и проигрышная тактика. Бакли смотрела на неё, на эту юную, видавшую виды и пережившую невообразимое девушку, которая говорила прямотой старой, уставшей от войн души. И что-то внутри, тот каменный, ледяной ком страха, что сжимал её грудь и живот, наконец, не рассыпался, но дал глубокую, решающую трещину. Сквозь нее пробился свет. Не слепая надежда, а холодный, ясный свет понимания. — А если… если она все-таки испугается? — прошептала омега, в последний раз цепляясь за свой кошмар. — Если я увижу в её глазах не радость, а разочарование? Что тогда? — Тогда ты будешь знать, — твёрдо сказала Макс. — И будешь принимать решение, что делать дальше, уже имея на руках все карты. Но ты будешь знать правду. А правда, даже самая горькая, ублюдская, невыносимая правда, всегда, всегда лучше неизвестности. Поверь мне. Я знаю, о чем говорю. Робин глубоко вдохнула, впервые за несколько недель чувствуя, как воздух доходит до самых глубин лёгких. Воздух в комнате Макс пах свободой, прямотой и мужеством. Не было сладкого, тошнотворного запаха пирога, не было давящего, родного, вызывающего чувство вины запаха Нэнси. Была только чистая, жёсткая, не приукрашенная реальность. И в ней было место и для страха, и для надежды. — Ладно, — прошептала она, и это было похоже на клятву. — Ладно. Я… мне нужно время. Не чтобы передумать. Чтобы найти… нужные слова. Не те, что от страха. А те, что от… от нас. — Не думай слишком долго, — встала Макс, её лицо смягчилось почти до улыбки. — А то живот начнёт выдавать тайну. И тогда вся твоя подготовленная драматичная сцена признания с треском провалится, превратившись в глупую комедию положений. А ты ненавидишь фарс. Несмотря на всё, Бакли слабо, но по-настоящему улыбнулась. Это была первая настоящая, невымученная улыбка за долгие недели. Она чувствовала себя не легче — груз никуда не делся, он был реален и тяжёл. Но она чувствовала себя… не одинокой. За её спиной стояли Стив и Эдди, с их грубоватой, но непоколебимой поддержкой. Перед ней была Макс, с её острым, как скальпель, здравым смыслом. А впереди… впереди была Нэнси. Её возлюбленная. Её самая большая авантюра. Она вышла от Макс, когда уже смеркалось. Уличные фонари зажигались, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Робин остановилась, положила ладонь на живот, все еще плоский и скрытый под толстыми слоями куртки и свитера. — Подожди ещё совсем немного, — тихо, но чётко прошептала она туда, в тишину под рёбрами, где билось второе, крошечное сердце. — Я найду как нормально подобрать слова для твоей мамы. И, повернувшись в сторону знакомых улиц, ведущих к дому, где её ждала, не подозревая ни о чём, Нэнси Уиллер, Робин пошла. Шаг был уже не бегством, а возвращением. Медленным, тревожным, но твёрдым. Неся ценный груз. И самое главное — она знала, что придёт время, когда она сможет осторожно разжать пальцы и показать этот груз той, ради кого она боялась. И посмотреть вместе, во что он на самом деле превратится: в разрушение или в новый, неожиданный фундамент их жизни.