Cold Hands, Hot Blood

      Утро в Сораксане не принесло облегчения. Оно ввалилось в комнату 304 вместе с холодным серым светом, который безжалостно высветил каждую деталь: брошенную на стул куртку, пустые стаканы на тумбочках и ту самую белую линию скотча, которая теперь казалась не границей, а насмешкой.              Феликс открыл глаза и первым делом почувствовал боль. Она не была острой, скорее тягучей, распределенной по всему телу. Поясница ныла, бедра горели там, где пальцы Хёнджина вжимались в плоть, а на плече, прямо под ключицей, пульсировала ссадина от укуса. Он заставил себя сесть, и одеяло соскользнуло, открывая красные отметины на бледной коже.              На противоположной стороне комнаты Хёнджин уже был на ногах. Он стоял спиной к Феликсу, застегивая пуговицы на свежей рубашке. Его движения были идеально выверенными, спокойными, словно вчерашнего безумия в раздевалке никогда не существовало.              Феликс сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком.              – Доброе утро, – прохрипел он. Голос после вчерашних криков и стонов всё еще не вернулся в норму.              Хёнджин даже не вздрогнул. Он продолжал возиться с манжетами, глядя в зеркало. Тишина затянулась на десять, двадцать секунд. Феликс замер, ожидая хотя бы едкого комментария, привычного издевательства – чего угодно, что подтвердило бы, что они оба живы и находятся в одной реальности.              Но Хёнджин молчал. Он взял свою сумку, закинул её на плечо и направился к выходу, проходя мимо кровати Феликса так, словно там лежала груда неодушевленного тряпья. Дверь закрылась с негромким щелчком, оставив Феликса в удушливой пустоте.              – Значит, так ты решил играть, – прошептал Феликс в пустоту комнаты.              Он поднялся, ноги слегка подкашивались. В ванной он долго стоял под ледяной водой, пытаясь смыть фантомное ощущение чужих рук, но кожа продолжала помнить всё. Глядя в зеркало, он видел не «Ледяную Фею», а растерянного мальчишку с искусанными губами. Он тщательно заклеил пластырем самые заметные следы на шее и надел водолазку с высоким горлом, хотя в помещении было тепло. Скрыть физические следы было легко. Скрыть пустоту в глазах – гораздо сложнее.       

***

             В столовой стоял привычный шум. Сборная Сеула и сборная Пусана сидели за своими столами, разделенные негласной границей. Феликс взял поднос и огляделся. Хёнджин сидел в центре своей компании, о чем-то весело переговариваясь с Чанбином. Он смеялся – громко, открыто, откидывая назад свои черные волосы.              Феликс сел рядом с Сынмином, который сразу же оторвался от планшета.              – Ты выглядишь так, будто тебя переехал танк, а потом сдал назад, чтобы проверить, жив ли ты, – Сынмин прищурился, переводя взгляд с Феликса на стол Пусана. – Хван сегодня подозрительно бодр. Вы что, ночью в карты на выживание играли?              – Вроде того, – Феликс ковырнул кашу ложкой. – Просто не выспался. Воздух горный давит.              – Ну-ну, – буркнул Сынмин. – Если этот «воздух» начнет тебя душить, скажи мне. У меня есть связи в медицинском корпусе.              В этот момент в столовую вошли Минхо и Хан. Динамика в паре тренера и вратаря была совсем иной. Минхо шел впереди, как всегда безупречный и собранный, но когда они проходили мимо раздачи, он незаметно придержал Хана за локоть, направляя его к столу. Это движение было властным, но в нем читалась такая скрытая забота, что Феликсу стало физически больно от контраста.              Хан выглядел уставшим, но в его глазах не было той растерянности, которую чувствовал Ликс. Джисон сел за стол тренеров – Минхо настоял на «индивидуальном плане питания» для него, что позволяло им завтракать вместе.              – Джисон-и, ешь овощи, – негромко сказал Минхо, даже не глядя на Хана, продолжая изучать какие-то таблицы в своем телефоне.              Хан послушно подцепил вилкой брокколи, на его лице промелькнула слабая улыбка.              – Да, хён.              – Не хён, а тренер, когда мы на людях, – поправил Минхо, но под столом его колено на секунду прижалось к колену Хана, передавая молчаливую поддержку.              Феликс отвел взгляд. Ему казалось, что он подглядывает за чем-то сакральным. В паре Минхо и Хана была структура, была правда, пусть и сложная. У них с Хёнджином же был только хаос, обернутый в колючую проволоку игнорирования.       

***

      Тренировка началась в 9:00. Лед «Сораксана» казался сегодня особенно жестким.              Минхо свистнул, созывая всех в центр.              – Сегодня вновь работаем над передачами в связках. Хван, Ли – вы снова вместе. Чанбин и Банчан – вторая пара. Сынмин и Чонин – третья. Поехали!              Феликс выехал на позицию, чувствуя, как сердце ускоряет бег. Он ждал этого момента. На льду они не могут молчать. На льду они должны взаимодействовать.              Хёнджин подкатился к нему, но его взгляд прошел сквозь Феликса, зацепившись за бортик за его спиной.              – Буду отдавать под неудобную руку, – бросил Хёнджин холодным, чисто профессиональным тоном. – Твоя задача – принимать и сразу уходить в вираж. Не тупи, Ли.              И всё. Ни тени вчерашнего жара. Ни намека на то, как он прижимал Феликса к шкафчикам, выдыхая его имя. Хёнджин вел себя так, словно Феликс был просто тренировочным конусом. Одушевленным, но не имеющим никакого значения.              Началось упражнение. Хёнджин играл агрессивно. Его пасы были жесткими, почти злыми. Шайба с треском ударялась о крюк клюшки Феликса, отдавая вибрацией в предплечья. Хван не смотрел в глаза – только на клюшку, только на лед. Он демонстративно игнорировал любое человеческое проявление со стороны партнера.              Когда Феликс во время короткого перерыва подъехал к нему, чтобы обсудить траекторию, Хёнджин просто развернулся и уехал к Бан Чану, начиная обсуждать с ним вечернюю стратегию.              Это было хуже, чем драка. Это было уничтожение личности. Феликс чувствовал, как внутри него что-то лопается, как тонкая ледяная корка под тяжестью конька.              – Хёнджин! – окликнул он его, когда они снова оказались рядом на вбрасывании.              Хван не повернул головы. Он проверял шнуровку перчатки.              – Хёнджин, посмотри на меня, черт тебя дери! – прошипел Феликс, подъезжая вплотную.              – Тренер сказал работать, а не болтать, – отрезал Хёнджин. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. – Встань на точку. Ты загораживаешь обзор.              – Ты серьезно? – Феликс едва сдерживался, чтобы не ударить его клюшкой. – Вчера ты...              Хёнджин наконец повернулся. Его глаза были стеклянными, мертвыми.              – Вчера был овертайм, Ликс. Он закончился. Сейчас основное время. Учи правила.              Он оттолкнулся и умчался на другой конец площадки, оставляя Феликса стоять посреди льда. Воздух вокруг стал невыносимо холодным. Феликс чувствовал себя так, словно его выставили на мороз голым. Гордость кричала: «Игнорируй его в ответ!», но сердце, предательское и израненное, ныло от несправедливости.              Минхо наблюдал за ними от бортика. Он видел каждое движение, каждую заминку. Тренер подозвал к себе Хана, который стоял на воротах, отдыхая между сетами.              – Посмотри на них, Джисон-и, – тихо сказал Минхо, когда Хан подъехал ближе. – Видишь?              – Они не смотрят друг на друга, – заметил Хан, вытирая пот со лба. – Напряжение такое, что лед скоро треснет.              – Это не напряжение. Это страх, – Минхо усмехнулся, его взгляд был проницательным. – Хван боится того, что он почувствовал. Поэтому он строит стену. А Ли... Ли слишком честен, чтобы строить стены. Он просто замерзает в этой тишине.              – Ты поможешь им? – спросил Хан.              Минхо посмотрел на Хана, и его рука на секунду коснулась шлема вратаря, поправляя его.              – Я тренер, а не психолог. Но я не позволю им развалить мою будущую команду из-за своих соплей. Если они не разберутся сами за неделю, я устрою им такой «разбор теории», после которого вечерние отработки покажутся им раем.              

***

             После тренировки Феликс не пошел в раздевалку со всеми. Он остался на льду, собирая шайбы. Ему нужно было время, чтобы успокоиться, чтобы маска «Ледяной Феи» снова плотно приросла к лицу.              Когда он наконец зашел в раздевалку, там остался только Хёнджин. Он сидел на скамье, уже переодетый в обычное, и читал что-то в телефоне.              Феликс молча прошел к своему шкафчику. Он начал снимать форму, каждое движение давалось с трудом. Когда он снял джерси и остался в одной термофутболке, Хёнджин внезапно встал.              Он прошел мимо Феликса к выходу, но на полпути остановился. Сердце Феликса пропустило удар. Неужели?              Хёнджин посмотрел на зеркало, висящее рядом со шкафчиком Феликса. Он поправил воротник своей куртки, мазнул взглядом по отражению Феликса – холодно, безразлично – и вышел, не проронив ни слова. Даже не обернувшись.              Феликс обессиленно опустился на скамью. Тишина в раздевалке была оглушительной. Он посмотрел на свои руки – они дрожали.              «Это ничего не значит», – прозвучали в голове слова Хёнджина.              – Да, – прошептал Феликс, закрывая лицо руками. – Ничего. Совсем ничего.              В этот момент дверь снова открылась. В раздевалку заглянул Хан. Увидев Феликса в таком состоянии, он замялся на пороге.              – Ликс? Ты чего?              Феликс быстро выпрямился, натягивая на лицо подобие улыбки.              – Всё норм, Джисон. Просто вымотался.              Хан зашел внутрь и сел рядом. Он чувствовал, что другу плохо, но не знал, как подступиться. Его собственные отношения с Минхо были построены на других принципах, там всё было четко: подчинение, дисциплина, но и абсолютная уверенность в том, что его не бросят.              – Знаешь, – тихо сказал Хан, глядя на свои колени. – Минхо-хён говорит, что на льду самое опасное – это когда ты перестаешь чувствовать партнера. Даже если ты на него злишься, ты должен его чувствовать. Иначе – проигрыш.              – Хван меня не чувствует, Хан, – Феликс горько усмехнулся. – Он меня стер.              – Нельзя стереть то, что уже оставило след, – Хан вздохнул и поднялся. – Просто... дай ему время. Он трус в том, что касается чувств. Минхо сказал, что Хёнджин всегда убегает, когда не может контролировать ситуацию. Сейчас он убегает от тебя.              – Пусть бежит, – Феликс встал и хлопнул дверцей шкафчика. – Я не собираюсь за ним гнаться.              Но когда он шел по коридору к своей комнате, он знал, что лжет самому себе. Каждое мгновение этого игнора, каждый холодный взгляд Хёнджина ранили его сильнее, чем любая физическая боль. И самое страшное было то, что завтра им снова предстояло выйти на лед и делать вид, что они – одна команда.              В комнате 304 Хёнджин уже лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Между ними снова была черная бездна, замаскированная под белую линию скотча. Феликс лег, отвернувшись к стене, чувствуя, как внутри него кристаллизуется холод.              Если Хёнджин хочет тишины – он её получит. Но эта тишина рано или поздно взорвется. И Феликс не был уверен, что от их команды после этого взрыва хоть что-то останется.              

***

             Утро следующего дня в лагере началось необычно шумно. Тишина соснового леса и привычный скрип снега под колесами автобусов были нарушены гулом двигателей нескольких фургонов с логотипами крупных спортивных каналов и модных изданий. В Сораксан приехали журналисты.              Для Министерства спорта этот лагерь был важным имиджевым проектом: объединение двух враждующих команд в одну мощную сборную должно было выглядеть в прессе как триумф воли и дисциплины. На деле же за кулисами этой «дисциплины» скрывались кровоточащие раны и опасные секреты.              Феликс стоял у борта, наблюдая, как техники расставляют свет и штативы вокруг льда. После вчерашнего «игнора» Хёнджина он чувствовал себя выжатым досуха. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах, а сердце, казалось, превратилось в маленький комок льда, который никак не хотел таять. Хёнджин был поблизости – он разминался с Чанбином, смеясь над какой-то шуткой, и его смех, острый и холодный, как лезвие конька, то и дело долетал до Феликса, заставляя того сильнее сжимать клюшку.              – Всем построиться! – зычный голос Минхо заставил игроков мгновенно собраться в центре.              Тренер выглядел сегодня особенно эффектно: черный костюм, идеально сидящий по фигуре, и взгляд, в котором читалось предупреждение: «Если кто-то из вас опозорит меня перед камерами – живым из этих гор не выйдет». Хан Джисон встал в конец строя. На нем была официальная форма сборной, и он выглядел слегка напуганным обилием вспышек.              Минхо незаметно для окружающих коснулся спины Хана, его ладонь на секунду задержалась чуть ниже поясницы – собственнический, властный жест, который сразу заземлил Джисона. Хан выпрямился, поймав уверенный взгляд тренера, и слегка кивнул. Для них эта медийная суета была лишь очередным испытанием их тайной связи.              – Сегодня у нас день открытых дверей, – объявил Минхо, и в его голосе проскользнула ирония. – Приехали представители СМИ. Ваша задача – показать идеальную командную работу. Хван, Ли – вы наше лицо. Постарайтесь, чтобы это лицо не выглядело так, будто вы хотите откусить друг другу головы.              Журналисты начали рассредоточиваться по арене. Среди них выделялся один молодой человек в стильном пальто и с микрофоном в руках. Это был Чон Уён – известный спортивный обозреватель, который славился не только своими острыми репортажами, но и чрезмерным обаянием.              Уён сразу направился к Феликсу. Он шел уверенно, с легкой улыбкой на губах, и его взгляд буквально сканировал «Ледяную Фею» с ног до головы.              – Ли Феликс! – воскликнул Уён, останавливаясь в паре шагов. – В жизни вы выглядите еще более... неземным, чем на трансляциях. Эти веснушки – это вообще законно в суровом мире хоккея?              Феликс замер, не ожидая такого прямолинейного напора.              – Э-э... здравствуйте. Я просто тренируюсь, как и все.              Уён рассмеялся, и этот смех был мягким, обволакивающим. Он подошел ближе, нарушая личное пространство Феликса.              – Не скромничайте. Весь Сеул обсуждает ваш переход в сборную. Вы привнесли в эту игру грацию, которой ей так не хватало.              Хёнджин, стоявший в десяти метрах и делавший вид, что слушает наставления Бан Чана, замер. Его уши, казалось, превратились в локаторы. Он видел, как этот холеный парень в дорогом пальто сверкает зубами перед Феликсом. Он видел, как Феликс, обычно колючий и закрытый, вдруг смущенно опустил взгляд.              – Можно пару слов для нашего канала? – Уён сделал еще шаг вперед и – Феликс даже не успел отстраниться – положил руку ему на плечо.              Его пальцы в тонкой кожаной перчатке мягко сжали плечо Феликса, чуть поглаживая ткань джерси. Это был жест неприкрытого восхищения, почти флирт.              – Расскажите, Феликс, каково это – делить одну комнату с «Принцем Пусана»? Говорят, между вами искры летят такие, что лед плавится? – Уён подмигнул, и его рука скользнула чуть выше, к самой шее Феликса, едва не касаясь пластыря, скрытого под высоким воротом.              В этот момент внутри Хёнджина что-то оборвалось. Та самая «биология», о которой он так уверенно рассуждал в раздевалке, вдруг превратилась в неуправляемую ярость. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Вид чужой руки на Феликсе отозвался в его сознании красной вспышкой. Это было не просто раздражение – это было бешенство.              «Мое», – пронеслось в его голове, хотя он всё утро убеждал себя, что Феликс для него м пустое место.              – Феликс, – голос Хёнджина прозвучал надтреснуто и резко, перекрывая гул арены.              Он подошел к ним стремительным шагом, не снимая коньков, отчего казался еще выше и опаснее. Уён обернулся, его улыбка стала чуть более натянутой.              – О, Хван Хёнджин! Мы как раз обсуждали вашу командную химию...              Хёнджин даже не посмотрел на журналиста. Его взгляд был прикован к Феликсу – растерянному, с порозовевшими щеками. Хван бесцеремонно схватил Феликса за предплечье, буквально вырывая его из-под руки Уёна.              – Нам нужно обсудить тактику третьего сета. Сейчас, – процедил Хёнджин.              – Но мы еще не закончили интервью... – попытался вставить Уён, но Хёнджин ожёг его таким взглядом, что журналист невольно сделал шаг назад.              – Интервью подождет. А сборная нет, – отрезал Хван.              Он развернулся, не выпуская руки Феликса, и потащил его за собой в сторону подсобных помещений, подальше от камер и любопытных глаз. Феликс едва поспевал за ним, спотыкаясь на коньках о резиновые маты коридора.              – Хёнджин, пусти! Мне больно! – Феликс попытался вырваться, когда они оказались в полумраке технического тоннеля, где хранились запасные ворота и скребки.              Хёнджин резко остановился и развернул его к себе, впечатывая спиной в холодную стену. Он навис над Феликсом, тяжело дыша, и его глаза в темноте казались абсолютно черными.              – Какого черта это было? – прошипел он.              – О чем ты? Человек просто брал интервью! – Феликс злился, его грудь часто вздымалась. – Ты весь день меня игнорировал, вел себя как последний мудак, а теперь врываешься и...              – Он тебя трогал, – перебил его Хёнджин. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Он лапал тебя прямо перед камерами. А ты стоял и улыбался, как дешевая кукла!              – Тебе-то что? – выкрикнул Феликс, и его голос сорвался. – Ты же сам сказал: «это ничего не значит»! Мы просто спустили пар! Так какая тебе разница, кто меня трогает? Может, мне нравится внимание Уёна? Он, по крайней мере, не ведет себя так, будто я пустое место!              Хёнджин ударил кулаком по стене рядом с головой Феликса. Глухой звук удара эхом разнесся по тоннелю.              – Мне есть разница, – выдохнул Хёнджин, сокращая расстояние между их лицами до считанных миллиметров. – Потому что ты мой партнер по команде. И потому что... потому что никто не имеет права касаться тебя так, пока я не разрешил.              – Ты не мой хозяин, Хван! – Феликс уперся ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. – Хватит этих собственнических замашек! Ты сам выстроил эту стену. Ты сам наклеил этот чертов скотч на пол! Не смей требовать от меня чего-то, когда сам боишься даже посмотреть мне в глаза!              Хёнджин схватил его за запястья и прижал их к стене над его головой. Это была почти та же поза, что в раздевалке, но сейчас в ней было больше отчаяния, чем доминирования.              – Я не боюсь, – прошептал Хёнджин, и его дыхание обожгло губы Феликса. – Я просто... я схожу с ума в этой тишине не меньше тебя, Ликс. Но видеть, как кто-то другой кладет на тебя руки... Это выше моих сил.              В этот момент в начале тоннеля послышались шаги. Кто-то зашел в коридор.              – Джисон-и, подожди,– голос Минхо был спокойным, но в пустом пространстве он звучал отчетливо.              Хёнджин и Феликс замерли, боясь пошевелиться. Они видели, как в паре метров от них, в проеме двери, показались фигуры тренера и вратаря. Минхо остановил Хана, прижав его к дверному косяку. Он не видел Хёнджина и Феликса, скрытых за выступом стены, но они видели всё.              Минхо взял Хана за подбородок, заставляя смотреть на себя.              – Ты сегодня молодец. Камеры тебя не смутили.              – Я просто старался помнить, что ты смотришь, – тихо ответил Хан, и в его голосе было столько искреннего обожания, что Феликсу стало не по себе.              Минхо наклонился и коротко, но властно поцеловал Хана в губы.              – Вечером в моей комнате продолжим наш «анализ». А сейчас иди к ребятам. И помни: ты лучший вратарь, которого я когда-либо ломал и строил заново.              Хан улыбнулся, кивнул и быстро ушел. Минхо постоял секунду, поправляя манжеты, и направился в другую сторону.              Тишина, наступившая после их ухода, была тяжелой. Хёнджин медленно ослабил хватку на запястьях Феликса.              – Видишь? – прошептал Феликс, глядя на пустое место, где только что стояли Минхо и Хан. – Они не прячутся от самих себя. Даже если это странно, даже если это неправильно – они знают, кто они друг для друга. А мы с тобой... мы просто два труса, которые играют в войну на льду.              Хёнджин опустил голову, его челка закрыла глаза. Его ярость внезапно испарилась, оставив после себя горький осадок ревности и осознания собственной беспомощности.              – Я не знаю, как это делать, Ликс, – признался он так тихо, что Феликс едва услышал. – Я всю жизнь учился только побеждать и ненавидеть конкурентов. Я не знаю, как... делить кого-то. Тем более тебя.              Он поднял взгляд, и в нем впервые за всё время не было льда. Там была растерянность.              – Когда он положил руку тебе на плечо, я захотел сломать ему эту руку, – Хёнджин коснулся пальцами того самого места на плече Феликса, где только что была рука Уёна. – И это пугает меня больше, чем Минхо со всеми его тренировками.              Феликс почувствовал, как его ледяное сердце дает трещину. Он не выдержал и сам сократил расстояние, прижимаясь лбом к плечу Хёнджина.              – Тогда перестань бежать, – прошептал Феликс. – Перестань игнорировать меня. Это больно, Хёнджин. Намного больнее, чем твои укусы или грубость.              Хёнджин вздохнул и, наконец, обнял его. Это не было похоже на вчерашнюю схватку в раздевалке. Это были объятия двух утопающих, которые нашли друг друга в шторме. Его руки крепко сжали талию Феликса, притягивая его ближе, словно пытаясь слиться в одно целое.              – Ладно, – выдохнул Хёнджин в макушку Феликса. – Но если этот Уён еще раз подойдет к тебе ближе, чем на три метра... я не гарантирую, что репортаж закончится мирно.              Феликс слабо усмехнулся, чувствуя, как тепло возвращается в его тело.              – Договорились, Ваше Высочество.              Темнота технического тоннеля была не абсолютной. Сквозь щели в дверях и вентиляционные решетки пробивались тонкие, как иглы, лучи света от прожекторов арены. В воздухе пахло старым льдом, резиной и пылью, но для Феликса сейчас существовал только один запах – терпкий, сводящий с ума аромат Хвана Хёнджина, смесь дорогого парфюма и горячего пота.              Объятие, начавшееся как жест отчаяния, начало стремительно менять свой характер. Хёнджин не просто держал его – он сжимал Феликса так, словно пытался раздавить его ребра, вытеснить из легких весь кислород, чтобы Феликс мог дышать только им.              – Он трогал тебя здесь, – прошептал Хёнджин, и его голос, хриплый и низкий, пробрил кожу Феликса до самых костей.              Пальцы Хёнджина, грубые от постоянного контакта с клюшкой, скользнули по плечу Феликса, прямо поверх ткани водолазки. Он не просто гладил – он с силой растирал кожу, словно пытаясь физически стереть невидимый след, оставленный журналистом.              – Хёнджин, – выдохнул Феликс, пытаясь отстраниться, но спина только сильнее вжалась в холодный бетон. – Ты ведешь себя как безумец. Это была просто рука на плече...              – Для тебя – рука. Для него – прикосновение к тому, что принадлежит этой игре. К тому, что... – Хёнджин осекся, его глаза сверкнули в полумраке. Он резко рванул Феликса за воротник водолазки вниз, обнажая край пластыря на шее. – К тому, что уже помечено мной.              Вновь вспыхнувшая ярость Хёнджина была осязаемой. Это не был тот холодный гнев, которым он одаривал Феликса на льду. Это было что-то первобытное, собственническое, лишенное всякой логики. Он схватил Феликса за талию и, не разрывая зрительного контакта, потащил вглубь коридора, туда, где за тяжелой металлической дверью скрывалась подсобка с инвентарем.              Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Хёнджин не стал включать свет. В этой тесной каморке, забитой сетками с шайбами и запасными клюшками, места было катастрофически мало.              – Скажи это, – потребовал Хёнджин, прижимая Феликса к стеллажу. Металлические стойки больно врезались в поясницу, но Феликс едва это заметил. – Скажи, что ты не хотел, чтобы он тебя касался.              – Я не хотел, – Феликс с вызовом поднял подбородок, глядя прямо в черные провалы зрачков Хвана. – Но я также не хочу, чтобы ты решал за меня, кто имеет право на меня смотреть. Ты сам вчера сказал, что мы никто друг другу. Что это «ничего не значит».              – Я лгал! – Хёнджин почти выкрикнул это, и его голос сорвался на хрип. – Я лгал сам себе, потому что если это что-то значит, то я проиграл. А я ненавидел проигрывать тебе с первой нашей встречи.              Он впился в губы Феликса с такой силой, что тот почувствовал вкус соли. Это не был быстрый, яростный поцелуй в раздевалке. Это был захват. Тягучий, глубокий, собственнический. Хёнджин исследовал его рот с какой-то мучительной тщательностью, словно пытался выучить вкус Феликса наизусть, чтобы никогда больше не спутать его ни с чем другим.              Руки Феликса, поначалу упиравшиеся в грудь Хёнджина, предательски соскользнули на его шею, пальцы запутались в длинных волосах. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, как тело мгновенно отзывалось на каждое движение Хвана, но сопротивляться было выше его сил. Это был рецидив – возвращение болезни, которую он считал побежденной.              Хёнджин начал лихорадочно стягивать с Феликса вещи. На этот раз он не рвал ткань, он действовал медленнее, но от этого его движения казались еще более угрожающими. Когда водолазка полетела на пыльный пол, Хёнджин замер, глядя на бледную кожу Феликса, покрытую отметинами.              – Мой, – выдохнул он, припадая губами к ключице. – Только мой соперник. Слышишь?              – Я не твоя вещь, Хёнджин, – прошептал Феликс, выгибая спину, когда зубы Хвана снова сомкнулись на его коже, на этот раз чуть выше старого укуса.              – Хуже, – Хёнджин поднял голову, его дыхание обжигало. – Ты мой единственный стимул не сдохнуть на этом льду от скуки. Ты тот, ради кого я готов разбивать кости. И если кто-то еще попытается встать между нами... я уничтожу его.              Он развернул Феликса лицом к стеллажу, заставляя упереться руками в холодные полки. Тот же сценарий, та же позиция, но энергия была другой. Если первый раз в раздевалке был взрывом, то сейчас это был медленно текущий пожар.              Хёнджин стянул с него тренировочные штаны, и прохладный воздух подсобки заставил Феликса вздрогнуть. Но тут же на его бедра легли горячие ладони Хёнджина. Он не просто держал – он впивался пальцами в те же самые места, где еще не сошли желтоватые следы от первого раза.              – Смотри на меня, – скомандовал Хёнджин, и Феликс послушно повернул голову, видя в отражении пыльного стекла на шкафу их переплетенные тела.              Вход был медленным, почти мучительным. Хёнджин словно наслаждался каждым миллиметром, каждым вздохом Феликса. Он прижался к его спине всем телом, и Феликс чувствовал жар, исходящий от Хвана, даже сквозь свою кожу.              – Ты чувствуешь? – шептал Хёнджин ему на ухо, и его голос вибрировал в самой голове Феликса. – Чувствуешь, как ты мне нужен? Как я ненавижу то, что ты мне нужен?              Феликс не мог ответить. Его пальцы судорожно сжимали край металлической полки, костяшки побелели. Каждое движение Хёнджина внутри него было наполнено невыносимым, тягучим удовольствием, смешанным с осознанием полного краха всех его защит.       Хёнджин двигался в размеренном, тяжелом ритме. Его ладонь легла на грудь Феликса, прямо над сердцем, которое колотилось как сумасшедшее. Он чувствовал этот ритм и подстраивался под него, словно они были двумя частями одного сложного механизма.              – Знаешь, – Хёнджин прикусил мочку уха Феликса, вызывая у того стон, перешедший в хрип. – Минхо думает, что он всё контролирует. Он думает, что его отношения с Ханом – это предел одержимости. Но он не знает... он не знает, как я хочу содрать с тебя кожу, чтобы ты никогда больше не мог надеть форму другого клуба.              Феликс зажмурился. Упоминание Минхо и Хана на секунду вернуло его в реальность. Он вспомнил взгляд Хана в коридоре – полный преданности и какой-то тихой боли. Хан принял свою судьбу. Он стал тенью великого тренера. Неужели его ждет то же самое? Стать тенью «Принца Пусана»?              – Нет... – выдохнул Феликс, пытаясь отогнать эту мысль.              – Да, – Хёнджин резко увеличил темп, его толчки стали более требовательными. – Ты уже здесь, Ликс. Ты уже в этой ловушке. И ты не хочешь из нее выходить. Скажи, что не хочешь!              – Не хочу... – признался Феликс, и это признание было равносильно капитуляции.              Он подался назад, полностью отдаваясь во власть Хёнджина. В этой темноте, среди запаха пота и пыли, все их обиды, весь их игнор и вся их ненависть переплавлялись в нечто гораздо более опасное – в зависимость.              Когда финал накрыл их, это не было вспышкой света. Это было погружение в глубокую, теплую воду. Хёнджин уткнулся лицом в шею Феликса, его тело содрогалось от тяжелых, судорожных выдохов. Он не отпускал Феликса, продолжая одной рукой сжимать его запястья, словно боясь, что тот испарится, как только страсть утихнет.              Тишина, воцарившаяся в подсобке, была нарушена только их рваным дыханием и далеким звуком заливочной машины на арене.              Хёнджин медленно отстранился, отпустил запястья, но его другая рука осталась на талии Феликса. Он развернул его к себе. В тусклом свете лицо Хёнджина выглядело почти трагично.              – Ты мой соперник, Феликс, – повторил он, и на этот раз в его голосе не было ярости, только какая-то пугающая уверенность. – Только мой. И если я еще раз увижу, что ты позволяешь кому-то другому так на себя смотреть... я не буду уводить тебя в подсобку. Я сделаю это прямо там, на льду, чтобы все видели, чье это место.              Феликс смотрел на него, и внутри него пустота, которая так пугала его утром, начала заполняться этим тяжелым, липким чувством принадлежности. Это было неправильно. Это было разрушительно. Но это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым в этом ледяном аду Сораксана.              – Ты тоже мой, Хван, – тихо ответил Феликс, и его рука сама собой потянулась к лицу Хёнджина, стирая след пота со щеки. – Не забывай об этом, когда будешь играть в своего «холодного принца». На твоей шее тоже есть мои следы.              Хёнджин перехватил его руку и поцеловал ладонь – жест, в котором было больше обладания, чем нежности.              – Я никогда не забуду, – пообещал он.              Они начали одеваться в молчании. Но это уже не была та тяжелая тишина игнора. Это была тишина заговорщиков, которые только что совершили преступление против самих себя и теперь должны были выйти к людям, сохраняя невозмутимые лица.              Когда они вышли из подсобки, коридор был пуст. Журналисты уже уехали, а команда разошлась по комнатам.              – Иди первый, – сказал Хёнджин, поправляя куртку. – Я зайду через пять минут. Не забудь застегнуть воротник до самого подбородка.              Феликс кивнул. Он шел по коридору, чувствуя, как дрожат колени и как горит кожа. Проходя мимо комнаты тренера, он услышал приглушенный смех Хана и низкий, воркующий голос Минхо. Тренер Ли был прав – они все были похожи. Они все искали тепла в этой мерзлоте, даже если это тепло обжигало и оставляло шрамы.              Зайдя в 304-ю, Феликс подошел к зеркалу. Он стянул пластырь с шеи – он был уже не нужен. Новая метка Хёнджина алела прямо рядом со старой.              Он взял ножницы и подошел к белой линии скотча на полу. Одним резким движением он подцепил край и начал сдирать клейкую ленту. Она сопротивлялась, оставляя следы клея на линолеуме, но Феликс не останавливался, пока пол снова не стал чистым.              Границ больше не было. Была только война, в которой не могло быть победителей.              Когда вошел Хёнджин, он первым делом посмотрел на пол. Его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка.              – Решил сменить тактику? – спросил он, закрывая дверь на замок.              – Решил, что в этой комнате слишком много лишних деталей, – ответил Феликс, ложась на свою кровать и закрывая глаза. – Спи, Хван. Завтра нам нужно быть идеальной командой.              Хёнджин не ответил, но Феликс слышал, как он лег на свою кровать. И впервые за всё время пребывания в Сораксане, Феликс заснул мгновенно, чувствуя на себе невидимый, но неразрывный поводок, который Хёнджин затянул сегодня в той темной подсобке.              

***

             Вечерний выпуск новостей вышел с заголовком: «Сборная Сеула и Пусана: Химия, которую невозможно скрыть». На главной фотографии Феликс и Хёнджин стояли рядом, и хотя они не смотрели друг на друга, напряжение между ними было настолько осязаемым, что казалось – еще секунда, и экран монитора треснет.              Минхо, сидя в своей комнате и просматривая новости, довольно хмыкнул. Он знал, что ревность – лучший катализатор. А Хан, лежащий на его кровати с книгой, просто улыбнулся. Он знал, что в Сораксане этой ночью станет на одну тайну меньше.