Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Ночь в городе была не тишиной, а другим видом шума. Гул машин сменился шепотом кондиционеров, скрипом рекламных вывесок, далекими обрывками музыки из открытых окон. Влажный, спертый воздух висел тяжелым одеялом, пропитанным запахом асфальта, выхлопов и чужой жизни. Шаги Андерсона отдавались в этой тишине глухо и одиноко, будто кто-то бьет в тугое полено по пустому переулку. Каждый удар ступни о плитку отзывался эхом в костях, подчеркивая массу, не принадлежащую этому миру. Мне это уже не нравится. Мысль прорезала внутренний монолог не словом, а физическим ощущением: сжатием в горле, будто там застрял комок холодной глины. Вечная игра. Притворство куклой для психа в костюме, нянькой для его капризного наследника. Это требовало изощренности шпиона, терпения монаха, цинизма палача. А внутри, под слоями мутировавшей плоти, скрывалось лишь усталое, чужое «я», зажатое в тисках чужих планов. Усталость накатила не мышечная — тело лишь гудело подавленной силой, — а тошнотворная, душевная. Усталость от постоянного отслеживания каждого взгляда, каждой интонации, каждого шага, который мог выдать не ту реакцию. Может, просто… исчезнуть? — мысль вспыхнула темным, липким соблазном. Устроить спектакль. Громкий, финальный. Пусть Помидория сам разгребает свои завалы. Он остановился на краю тротуара, где свет фонаря кончался, растворяясь в черноте аллеи. Ладони с костяными выступами медленно сжались в кулаки. Суставы хрустнули тихо, словно ломались сухие ветки внутри. Но как? Не просто драка. Нужен идеальный, неопровержимый крах. Зрелище для тех, кто наверняка наблюдает. Всплыл в памяти холодный блеск линз Кёдая, давящая тишина ВЗО. Их не обмануть полумерами. Из груди вырвался звук — не вздох, а долгий, шипящий выдох, похожий на стравливание пара из перегретого котла. Повернулся и пошел дальше, вглубь переулков, где тени сгущались в непроглядные чернильные пятна. Пока — ждать. Копить. И быть готовым. И когда время придет… это будет не просто уход. Это будет самый громкий, самый правдоподобный аккорд в его жизни. Он брел уже почти без цели, когда до слуха донеслось не просто звуки, а структура: чёткий, упругий удар бас-бочки, металлический блеск тарелок, перебор по струнам. Концерт. Остановился в арочном проеме старого здания, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Закрыл глаза, слушая. Технично. Чисто. Скучно. Без того рвущего изнутри рёва, который превращает ноты в крик. — Я бы сыграл лучше, — прошипели его губы, и звук вышел как скрежет песка на зубах. — Мой папа играет лучше! — рядом, звонко и без тени сомнения, парировал детский голос. Андерсон медленно, словно механизм с хорошо смазанными шестернями, повернул голову на звук. Из полосы тени под фонарным столбом на него смотрели две фигуры. Девочка, лет десяти, с чёрными, аккуратно подстриженными волосами. И женщина, державшая её за руку, — строгая, элегантная, в платье, которое даже в полумраке отдавало дорогой тканью. Кьёка и Мика Джиро. В тусклом свете, падавшем сверху, было видно только его лицо — парящую в темноте маску с узкими оранжевыми прорезями и рядом белых, острых зубов. Обе женщины застыли. На лице Мики — мгновенная, леденящая маска ужаса, пальцы вцепились в сумочку и руку дочери. На лице Кьёки — дикий, животный интерес, поверх тонкой пленки страха. И тогда Андерсон совершил движение. Плавно, без рывка, он вышел из тени арки на тускло освещенный тротуар. А затем, с тихим скрипом сухожилий и легким стуком коленей о плитку, медленно, очень осторожно опустился на землю. Скрестил массивные ноги. Теперь его горящие глаза оказались почти на одном уровне с широко распахнутыми глазами девочки. Голос, когда он заговорил, потерял каменный хрип, став на удивление мягким, бархатным, почти задушевным. — Возможно, и так, — произнес он, задумчиво потирая подбородок тупой стороной когтя. Кожа издала мягкий, шуршащий звук. — Но ты же не слышала, как играю я. Сравнивать, не дав шанса обоим — нечестно. Кьёка, оправившись от первого шока, выпрямила спину. Страх отступил перед детским максимализмом. — Вы… вы злодей! — выпалила она, ткнув пальцем в направлении его груди. Андерсон медленно покачал головой. Складки кожанного капюшона мягко колыхнулись. — Девушка, вы раните моё и без того хрупкое сердце. Не судите книгу по обложке. Хотя… — он сделал паузу, и в оранжевых щелях мелькнула искра тёплого, ироничного света. — Если все вокруг видят в тебе злодея, рано или поздно начинаешь оправдывать ожидания. Грустная логика, правда? Он снова посмотрел на Кьёку. Тон стал мягче, задумчивее. — Так как же нам решить спор? Как узнать, кто прав — ты или я? Кьёка нахмурилась. Маленький острый носик сморщился. Она обдумывала вопрос со всей серьёзностью полководца, планирующего битву. Мика молчала, но её хватка на руке дочери чуть ослабла. Взгляд, всё ещё настороженный, стал изучающим. — Я… я позову папу! — наконец решительно заявила Кьёка. — Если он согласится… вы сыграете! И тогда мы узнаем наверняка! Из груди Андерсона вырвался тихий, глубокий гул, похожий на мурлыканье большого кота. — Чудесно, — произнёс он, и оранжевые щели глаз мягко сузились, приняв форму улыбки. — Тогда я буду ждать. Здесь. На этом самом месте. Если твой отец даст добро до того, как прозвучит последний аккорд — я сыграю. Если нет… — он медленно, плавно развел руки в стороны. Суставы тихо хрустнули. — …я тихо уйду. А пока… я просто послушаю. Он устроился поудобнее, скрестив ноги, спина слегка сгорбилась, чтобы уменьшить грозный силуэт. Взгляд устремился вдаль, в сторону откуда лилась музыка. Он замер, став похожим на странную, тёмную статую, внезапно выросшую на тротуаре. Кьёка уверенно кивнула. — Договорились! Я быстро! Девочка потянула за руку мать. Мика на секунду заколебалась, её взгляд скользнул по неподвижной фигуре, задержался на ошейнике, на спокойно сложенных руках. Затем, с едва заметным, обреченным вздохом, она позволила дочери увлечь себя в сторону ярких огней и громких звуков. Андерсон остался один в островке света под фонарем. Шум города обтекал его, не касаясь. Издалека, прерываемый ветром, доносился ритм. Его массивная голова едва заметно покачивалась в такт. Не просто ждал. Слушал. И оценивал каждую ноту, каждый пробел, каждую ошибку в далеком, бездушном исполнении. Время текло медленно, измеряемое не минутами, а сменой песен, доносившихся из-за стен клуба. Глухой удар баса, вибрация в плитке под бедрами. Ритм ускорялся, напряжение в воздухе нарастало — концерт приближался к финалу. И вот — свет из главного входа разрезал темноту. Кьёка выскочила первой, её лицо было раскрасневшимся от возбуждения, чёрные волосы растрепались. Она тянула за руку высокого, широкоплечего мужчину в кожаной куртке — Кьётоку Джиро. За ними, сохраняя дистанцию, шла Мика, её взгляд мгновенно нашел тёмную фигуру под фонарем. Джиро замедлил шаг. Его профессиональный, привыкший к эпатажу взгляд скользнул по Андерсону — от массивных скрещенных ног, вверх, по торсу в простой майке, к кожаному капюшону и остановился на оранжевых глазах-щелях. Брови музыканта поползли вверх. Он не отшатнулся, не схватился за дочь. Он… замер, переваривая зрелище. Уголок его рта дрогнул. — Ну что, девушка? — раздался низкий, бархатный голос из-под капюшона. Андерсон медленно, с тихим скрипом суставов, поднялся во весь свой двухметровый рост, отряхивая с бёдер несуществующую пыль. — Твой отец дал добро? Или наше соревнование отменяется? Кьётоку фыркнул, короткий, резкий звук, больше похожий на смех. — Вид, надо сказать, у вас… незабываемый. — Его голос был хрипловатым, привыкшим к крику в микрофон. — Но да. Кто я такой, чтобы отказывать своей принцессе? Идёмте. Только чур… — он сделал шаг вперёд, и в его глазах блеснул вызов, — …не разнесите мне сцену. Огни, дым, гул толпы. Сцена пахла потом, лаком для волос и горячим металлом аппаратуры. Кьётоку вышел к микрофону, щурясь от софитов. — Эй, народ! — его голос оглушительно рявкнул из колонок. — У нас сегодня небольшой… сюрприз! Моя маленькая бандитка тут на улице бросила вызов одному типу. Говорит, он играет круче папы! — В зале пронёсся смешок. — Так вот, он не сбежал. Он там сидел и ждал. И сейчас он выйдет сюда. Давайте посмотрим, пустослов он… или ему есть что нам показать! Тишина. Любопытный гул. И затем на сцену, тяжёлыми, беззвучными шагами, вышел Он. Гул сменился ледяным, ошеломлённым молчанием. Софиты выхватывали из дыма чёрный капюшон, блеск стального ошейника, грубую ткань майки на бугристой мускулатуре. В его руках была гитара — она казалась игрушечной. Он подошёл к микрофону. Наклонился. Из динамиков донёсся нечеловечески низкий, вибрирующий рёв, который тут же превратился в чёткую, жёсткую речь: — Эй-да. Эй-да. Эй-да, ох. Пальцы — массивные, с костяными выступами — обхватили гриф. И ударили по струнам. Звук ударил в грудь, как таран. Не музыка — первородный рокот, искажённый дисторшном до звука рвущейся стали. «Джонни Кэш и PBR, Джек Дэниелс, NASCAR...» Голос лился поверх, хриплый, яростный, идеально попадая в ритм. Текст бил, как молот: «Facebook, MySpace, iPod, Билл Гейтс...» Зал замер, парализованный контрастом: чудовищная внешность и абсолютная, хищная техника. А потом он двинулся. Не обычный выход фронтмена. Мощные ноги сгруппировались — и тело взмыло вверх. Кувырок в воздухе. Массивная рука с гитарой взметнулась, пальцы впились в металлическую ферму световой конструкции над сценой. Хват был мёртвым. И он повис вниз головой, спина выгнулась, ноги свободно свисали в пустоте. Игра не прервалась. Ни на долю секунды. Пальцы левой руки бегали по ладам, правая рука била по струнам сверху вниз. «Я — то, чего ты боишься больше всего!» — вырвалось из динамиков, пока он висел, как демоническая летучая мышь, в облаке сценического дыма. Гитара рыдала и визжала. Волосы зрителей в первых рядах колыхались от давления звука. «МЕНЯ НЕ ЗАБУДУТ! ЭТО МОЁ ВРЕМЯ СИЯТЬ!» Соло. Оно не просто лилось — оно вырывалось когтями из инструмента. Вися вниз головой, он выжимал из гитары звуки, которых в ней, казалось, быть не могло: то скрежет падающего самолёта, то яростный вопль, то ледяную, пронзительную мелодию. Оранжевые щели его глаз в перевернутом положении пылали в дыму, словно два адских факела. И затем — финал. Пальцы разжали хват. Тело плавно, словно в замедленной съёмке, кувыркнулось в воздухе и приземлилось на носки колосников скульптурной, бесшумной грацией. Последний аккорд — оглушительный, финальный — прокатился по залу и растворился в грохочущей тишине. Андерсон выпрямился. Дым клубился вокруг него. Он повернул голову, и его взгляд скользнул по лицам в первом ряду — застывшим, с открытыми ртами. Затем он посмотрел куда-то в сторону кулис, за сцену. Туда, где ничего не должно было быть. Голова наклонилась набок. Из динамиков, всё ещё живых, донёсся уже не рёв, а приглушённый, почти нежный бархатный баритон: — О? Котёночек? Он медленно, не обращая внимания на оцепеневший зал, направился за кулисы, в сторону темноты. Его голос, становившийся всё тише, доносился сбоку сцены, странный и абсурдный: — Кис-кис-кис… Иди ко мне, малыш… И он скрылся в тенях. На сцене остались только гитара, дым и гробовая тишина. А потом тишину разорвал. Не аплодисменты. Сначала один сдавленный смешок с галерки. Потом ещё один. Потом хриплый, неконтролируемый хохот. И вот уже весь зал сотрясался от оглушительных оваций, смеха, криков и восторженных воплей. Звуковая волна, в десятки раз более мощная, чем только что затихшая музыка, ударила в потолок и покатилась обратно.