Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Тишина в палате была густой, тяжёлой, пропитанной запахом антисептика и пылью под кроватями. Воздух стоял неподвижный, как в склепе. Рей лежала на кровати, застывшая, почти растворяясь в белизне простыней. Прямые белые волосы раскидались по подушке, длинная чёлка, словно занавес, скрывала часть лица. Глаза, серо-карие, смотрели в потолок, не видя трещин в штукатурке. Руки лежали поверх одеяла, пальцы слегка подрагивали — единственный признак жизни в этом восковом изваянии. Сначала — лёгкий стук по стеклу. Тук-тук. Потом тихое поскрипывание. Разбитое вентиляционное окно под потолком приоткрылось, пропуская струю прохладного вечернего воздуха. Одна чёрная точка проскользнула внутрь, за ней другая, третья. Они спускались бесшумно, планируя на крыльях, и мягко приземлялись на подоконник, на тумбочку, на кафельный пол. Их перья, чёрные с синеватым отливом, казались инородным пятном в этой стерильной белизне. Они подобрались к кровати. Один вспорхнул на одеяло у её ног. Другой устроился на подушке, в нескольких сантиметрах от её щеки. Третий осторожно перебрался на металлическое изголовье. Их крошечные тёплые тела излучали едва уловимое тепло. Рей ахнула — коротко, беззвучно, лишь губы дрогнули. Её взгляд медленно, с трудом оторвался от потолка. Зрачки сузились, пытаясь сфокусироваться на маленьких чёрных фигурках. Она не шелохнулась. Дыхание стало чуть чаще, грудь под сорочкой едва заметно заходила волнами. Дверь приоткрылась. Вошла медсестра, неся на подносе стакан воды и таблетки. Увидев птиц, она застыла на пороге. Брови поползли вверх. — Это же… — начала она шёпотом, но не закончила. Её перебил щебет. Негромкий, но отчётливый. — Мы… чистюли… — пропищал птенец с изголовья, старательно чистя клювом перо на крыле. — Чирик-чирик… — поддержал другой, потираясь головой о складку простыни. — Стерильны мы… — заверил третий, важно расправив крылышки. — Мягкие… и пушистые… — добавил четвёртый, зарываясь в одеяло. — Прелестные… и милые, — завершили два других, прижимаясь друг к другу. Двое самых смелых отделились от стайки и подлетели к медсестре. Один опустился ей на плечо, второй — аккуратно приземлился на край пластикового подноса. — Мы помогаем, черик… — сказал тот, что на подносе, глядя на неё круглым бусинкой-глазом. — Иногда… нужны мы… — поддержал «наездник» с плеча, перебирая лапками. — Безобидные и безопасные… Медсестра, всё ещё в лёгком ступоре, не успела ответить, как в дверном проёме показалась Фуюми. Девушка замерла, рука так и осталась лежать на ручке. Широкие очки в красной оправе скрыли мгновенное расширение зрачков. Её взгляд скользнул с неподвижного лица матери на покрывало из маленьких тёмных существ, укутавших кровать. Белые волосы Фуюми с алыми прядями мягко лежали на серо-персиковом кардигане. Тихий скрип половицы под её ногой. Шаг. Ещё шаг. Туфли почти не шуршали по линолеуму. — Мама… — имя сорвалось шёпотом. Рей не ответила. Но её глаза медленно-медленно оторвались от потолка. Сначала остановились на Фуюми, будто не узнавая. Потом опустились ниже, на маленькое тёмное существо, устроившееся прямо у неё на груди, под самым подбородком. Воронёнок, почувствовав взгляд, приподнялся на неуклюжих лапках, вытянул шею и тихо, очень тихо потёрся пушистой головой о её подбородок. Жест был до смешного нежным, почти кошачьим. Уголок рта Реи дрогнул. Не улыбка. Всего лишь слабая, почти невидимая тень чего-то давно забытого. — Они… — голос Фуюми сорвался. Она сглотнула, поправила очки. — Они с тобой… как? Птенец на спинке кровати, самый говорливый, ответил за всех: — Сидели… смотрели… Чирик. Скучно одной. Страшно одной. Мы — не одни. Мы — стая. — Он перескакивал с лапки на лапку. — Для неё стая теперь. Маленькая. Мягкая. Тихая. Фуюми осторожно подошла к кровати. Присела на краешек стула. Руки, привыкшие быть сильными, теперь бесцельно лежали на коленях. — Вы откуда? — спросила она, и голос прозвучал громче, чем хотелось. Воронята переглянулись. Тот, что на груди у Реи, ответил: — Гнездо далеко. Лес глубокий. Хозяин добрый. Послал помочь. Найти грусть-одиночество. И согреть. «Хозяин». Слово повисло в воздухе. Фуюми кивнула, не в силах вымолвить больше. Её взгляд упал на мать. Рей медленно, с величайшей осторожностью, словно конечности были из хрусталя, приподняла руку. Больничный халат зашуршал. Кисть дрожала. Она не дотягивалась до воронят, не пыталась их погладить. Она просто… замерла в воздухе, ладонью кверху. Самый маленький птенец, сидевший у её локтя, не раздумывая ни секунды, перепорхнул и устроился прямо в этой дрожащей ладони. Свернулся клубочком, спрятал клюв под крылышко и замер. Из груди Реи вырвался звук. Не слово. Не рыдание. Короткий, сдавленный выдох, в котором смешались и боль, и изумление. Глаза её наполнились влагой, но слёзы не потекли. Они просто сделали взгляд живым, пронзительным. Пальцы, медленно, миллиметр за миллиметром, согнулись, создавая над птенцом тёплый, неровный купол. Фуюми прикрыла ладонью рот. По щеке скатилась предательская капля. Не печаль. Острое, почти болезненное облегчение. — Спасибо, — прошептала она, глядя на птенца у себя на колене, который теперь изучал узор на её джинсах. — Спасибо вам всем. Стая ответила тихим, довольным чириканьем, разлившимся по палате тёплым ручейком. Медсестра, так и не найдя что сказать, тихо вышла, оставив дверь приоткрытой. Фуюми откинулась на спинку стула, впервые за долгие месяцы позволив плечам расслабиться. Она наблюдала, как мать, не сводя глаз с существа в своей ладони, дышала — ровно, глубоко. И в этом жесте, в этой дрожащей защите, было больше жизни и любви, чем во всех прошлых годах молчаливого страдания. Стая не улетала. Она дежурила. И в этой тихой больничной палате, пропахшей антисептиком и тоской, начало прорастать семя странного, пернатого исцеления.