Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Воздух в палате был тёплым, пропитанным лекарственной сладостью и тишиной. Не той прежней, гнетущей, а приглушённой — мягким шуршанием пуха, редким перелистыванием страниц, ровным дыханием. Щелчок дверной ручки прозвучал оглушительно. Он стоял в проёме, загородив свет из коридора. Не Старатель. Просто мужчина в потрёпанном тёмном худи, который висел на нём мешком. В руке — жалкий, помятый букетик полевых цветов, стебли уже подгибались. Ни единой искры на лице или плечах. Энди замер, втянув воздух так, будто готовился нырнуть под воду. Затем шагнул внутрь. Половицы прогнулись под его весом со скрипом. Он подошёл к кровати и опустился на стул. Цветы так и остались зажаты в его огромной ладони, лепестки трепетали от мелкой дрожи в пальцах. Рей лежала неподвижно. Но когда его тень упала на неё, веки задрожали, забились, как крылья пойманной птицы. Голова не повернулась. Только глаза, полные мутного ужаса, медленно, с трудом скользнули в его сторону и застыли. Не узнавание. Животный страх перед очередной галлюцинацией, рождённой в пламени. Тишину разрезал щебет. Негромкий, отрывистый. Воронята на спинке кровати, на тумбочке, на подоконнике встрепенулись. Заговорили не хором, а передавая слово, как эстафету: — Позови… детей… — прочирикал у изголовья, склонив голову. — Гулять… — подхватил второй, перебирая лапками. — Осторожней будь… — добавил третий с подоконника. — Гордость… не дай… — щебетал следующий, качаясь на трубке капельницы. — Себя… задавить… — закончил самый маленький, уткнувшийся в плечо Реи. Замолчали на секунду. Затем снова, настойчивее: — Не захотят… — Скажи… про сладости… — Игрушки… — Всё, что угодно… — С малого начни… — Ма-а-а-а-аленького… — протянул последний, растягивая слог. Энди не поднял головы. Его взгляд был пригвождён к лицу жены, к этому mask of silent terror. Он не ответил птицам. Только сжал стебли так, что хрустнули тонкие волокна, и несколько жёлтых лепестков бесшумно осыпалось на его колени. На следующий день, после изматывающих тренировок Шото, Энди загородил дверь в гостиную. Он заполнил весь проём, в той же потрёпанной куртке, и выглядел чудовищно не на своём месте. Лицо было напряжено, будто он готовился к штурму, а не к разговору. — Пойдёмте… погуляем. По городу, — выпалил он в пространство между сыновьями, глядя куда-то поверх их голов. Нацуо, развалившийся на диване с книгой, даже не поднял глаз. Только фыркнул — коротко, ёмко, выразительно. Шото у окна застыл, его взгляд стал стеклянным и далёким, будто он вообще не здесь. Лишь Фуюми отложила учебник. Посмотрела на отца, потом на братьев. За стёклами очков вспыхнула решимость, смешанная с дрожью. — Я пойду, — сказала она тихо, но чётко. И сразу, не давая опомниться: — Шото, переодевайся. Тоже идёшь. Поворот к Нацуо: — Пошли. Все. Папа… пригласил. Нацуо наконец поднял голову. Его взгляд, полный скепсиса и застарелой боли, столкнулся с взглядом отца. Воздух наэлектризовало. Энди сглотнул. Челюстные мышцы вздулись буграми. Казалось, вот-вот грянет привычный рёв, приказ. Но вместо этого из горла вырвался сдавленный, хриплый звук: — Нацуо… Пожалуйста. Он замолчал, будто слово обожгло язык. Лицо залила густая, багровая краска — не от пламени, а от невыносимого стыда, который со стороны можно было принять за ярость. — Я… мороженое куплю, — пробормотал он в итоге, уставившись в пол у самых ботинок сына. В этот момент с карниза за окном раздалось два синхронных, бойких чирика. Два воронёнка заглядывали внутрь, раскачиваясь на ветке. — Ми-и-и-ло… — пропели они нараспев. — Очень ми-и-ло… Нацуо уставился на отца, потом на пернатых комментаторов. Что-то в этой абсурдной картине — могучий герой, багровый от смущения, торгующийся за мороженое, и птичий дуэт — дало трещину в его обороне. Он не сдался. Но из груди вырся короткий, непроизвольный звук, нечто среднее между вздохом и хриплым «ага». И, швырнув книгу на диван, он поднялся и поплёлся прочь, всё ещё ошарашенный. Парк оглушал. Визг тормозов с американских горок, назойливые гимны каруселей, рёв толпы. Энди шёл впереди, как ледокол, его мрачное, сосредоточенное лицо кричаще диссонировало с клоунской ярмаркой вокруг. Фуюми не могла унять улыбку. Она расползалась по её лицу, и она то и дело прикусывала губу, чтобы скрыть её. Взгляд выхватил тир с гигантскими плюшевыми призами. — Пап, — дотронулась до его локтя, заставив вздрогнуть. — Вон того лиса. Рыжего. Выиграй, пожалуйста. Голос звучал легко, почти по-детски, но в нём дрожала та самая, забытая интонация — просьба маленькой девочки к большому, сильному папе. Энди посмотрел на мишени, потом на дочь. Кивнул, без слов. У стенда его движения были резкими, угловатыми, но прицел он взял с холодной концентрацией снайпера. Пять минут — и Фуюми, сияя, прижимала к груди огромного лиса, уткнувшись лицом в искусственный мех. Нацуо и Шото шли сзади, как тени. Молча получали из рук отца шарики мороженого (Нацуо — шоколадное, Шото — ванильное, он помнил), горячие пончики, безделушки, на которые кто-то случайно бросал взгляд. Энди не спрашивал. Платил, брал, молча протягивал. Его молчание было не грозным, а… зондирующим. Он будто шёл по тонкому льду, прислушиваясь к каждому скрипу. Они прошли мимо павильона с кольцами. Шото, шедший невидящим шагом, замер. Его разноцветные глаза скользнули по ряду призов — плюшевым птицам, драконам — и остановились. Ни на чём конкретно. Просто остановились. Энди заметил. Тоже замер. Рука потянулась к карману, опустилась. Он не знал, как предложить. Боялся, что сын увидит в этом подачку. С ближайшего фонаря сорвались два пушистых комочка. Воронята приземлились на ограждение. — Попро-о-оби, — протянул один. — Тот, синий, с блёстками, — выдал второй, тыкая клювом в игрушечную птицу. — Папа выиграет… — Он теперь старается… — чирикнул второй ободряюще. Шото медленно перевёл взгляд с птицы на отца. Лицо — чистый лист. Ни надежды, ни отказа. Просто тишина. Энди сглотнул. Развернулся к павильону, выложил деньги. Взял кольца. Бросок. Ещё. Три кольца отскочили с пустым звоном. На четвёртое его бровь дёрнулась. Глубокий вдох. Выдох. Бросок. Кольцо описало плавную дугу и опустилось точно на цель. Продавец, ухмыляясь, протянул синюю птицу с блёстками. Энди взял её. Повернулся и, не глядя сыну в глаза, просто протянул. Рука была твёрдой, но в жесте — неестественная скованность, будто он передавал хрусталь, а не плюш. Шото медленно поднял руку. Взял птицу. Рассматривал стеклянные глаза-бусины. — Спасибо, — выдохнул так тихо, что слова почти не было. Но оно было. Энди резко кивнул, отвернулся, делая вид, что разглядывает следующую палатку. Но Фуюми заметила, как края его ушей под шапкой неестественно покраснели. Они пробыли в парке ещё час. Говорили мало. Ели сахарную вату, от которой у Нацуо слиплись пальцы, и он ворчливо вытирал их салфеткой от Фуюми. Смотрели на огни карусели. Просто были рядом. На выходе солнце клонилось к закату, заливая всё густым золотым сиропом. Фуюми шла между братьями, с лисом под мышкой и недоеденным пряником. Улыбка уже не пряталась. Нацуо нёс огромного зелёного динозавра, выигранного в другом тире, и его вечная хмурость смягчилась до простой усталости. Шото не выпускал синюю птицу. Энди шёл впереди. Его спина больше не была прямой стальной балкой. Это была просто спина уставшего мужчины. И когда он на мгновение обернулся, чтобы убедиться, что все идут, в его взгляде не было проверки. Был просто взгляд. Беглый, неуверенный, но взгляд. С карниза у ворот пара чёрных глаз наблюдала за тем, как странная процессия выходит из сияющего мира обратно в серый город. Мудрый Ворон молча кивнул, почти незаметно, и растворился в сгущающихся сумерках. Шаг был маленький. Кривой. Но он был сделан не ногой. А чем-то другим. И в вечной мерзлоте семьи Тодороки даже такой шаг отозвался гулким треском.