Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Дремота давила на веки тяжестью влажного мха. Мысли текли густо, медленно, как застывающая смола. Зашибись. Совсем немного. Надоело быть мудрым архитектором в чужом лесу. Перерыв нужен. Или… поиздеваться над кем-нибудь для души. Или построить. Взгляд скользнул вверх, по шершавым коричневым колоннам стволов, теряющихся в зелёной мгле крон. Например, вырастить дерево. Очень большое. Ясень, например. Экдрасиль. А ещё — проложить в лесу тропы. С указателями. Чтоб всякие заблудшие знали, куда город, а куда лезть не стоит. Ибо нефиг. Начал с дерева. Выбрал поляну — солнечный пятачок, почти ровный круг среди чащи. Подошёл к краю, где молодой валежник лежал хрустящим ковром. Взял первую сухую ветку. Хруст разнёсся по тишине, звонкий и сухой, как щелчок костей. Разломал пополам, отбросил в сторону. Ещё одну. Работал молча, методично, с наслаждением чувствуя, как напрягаются и играют мышцы спины и плеч под простой футболкой. Вскоре на поляне лежала аккуратная куча хвороста, а земля дышала сыростью и перегноем. Нашёл девять дубков-самосевок по краю поляны. Молодые, гибкие, в рост человека. Обхватил ладонью первый ствол у земли. Потянул. Земля с тихим шелестом отпустила корни. Перенёс в центр, поставил. Второй. Третий. Расставил их по широкому кругу. Опустился на корточки перед первым саженцем. Присмотрелся к собственной левой руке. Кожа на тыльной стороне ладони разошлась бесшумно, без крови, обнажив не мышцы, а нечто вроде гладких, влажных чёрных шлангов. Из них вытянулись девять длинных, тонких отростков. Кончики заострились, превратившись в костяные иглы с тусклым блеском. — Ну, братья дубовые, потерпите, — пробормотал он в тишину. Иглы вошли в основания стволов с тихим, сочным пшик. Нашёл сосудистые пучки, соединился. По чёрным зондам из его запястья хлынула жидкость — густая, тёмно-бордовая, почти чёрная на свету. Его кровь. Не просто питание. Инструкция. Воля. Он не поливал. Он переписывал. Закладывал в кольца новую память: расти не вверх поодиночке, а виться по спирали, сплетаться, срастаться в один исполинский ствол. Оставить у земли арку — вход в пустоту, что будет внутри. Девять в одном. Новый вид. Закончил. «Шланги» с лёгким чавкающим звуком втянулись обратно. Кожа сомкнулась, не оставив шрама. Саженцы стояли как прежде. Лишь листва на мгновение поникла, затем встрепенулась, зашелестела чуть гуще, темнее. Выпрямился, потянулся. Позвоночник хрустнул, как та самая сухая ветка. Ладно. Теперь ждать. Благодаря его правкам — не сто лет, а месяц. Через месяц это будет уже не кружок тонких деревцев, а начало монолита. Теперь — метки. Чтоб не плутали. В кабинете Айзавы пахло пылью, старой бумагой и безнадёгой. Он водил красной ручкой по бесконечным строчкам тестов, его веки отяжелели. В окно постучали. Тук-тук-тук. Настойчиво, но вежливо. Поднял взгляд. За стеклом, балансируя на узком карнизе, стоял аист. Белый, длинноклювый, серьёзный. В клюве — свёрток из грубой мешковины. Айзава замер на секунду. Выдохнул так, будто все говорящие вороны, пушистые терапевты и прочие чудеса уже исчерпали лимит его удивления на десятилетие вперёд. Подошёл к окну, откинул защёлку. Холодный воздух ворвался в комнату, взъерошив бумаги на столе. Аист вежливо протянул свёрток. Айзава взял. В ладонях ткань зашевелилась. Раздалось тихое, жалобное мяу. Развернул. Внутри, сбившись в тёплый, дышащий комок, лежали пять котят. Крошечные, с неловкими большими лапками. Все — угольно-чёрные, будто вырезанные из куска ночного неба. Шерсть… невероятно мягкая, бархатистая. Они пищали, слепые мордочки тыкались в его пальцы. Что-то дрогнуло в уголке его рта. Почти незаметно. Айзава очень любил кошек. Трое котят, словно учуяв родственную душу, оживились. Один, самый шустрый, запрыгнул ему на плечо, уткнулся мокрым носом в щёку. Второй и третий вскарабкались по свитеру и устроились в его знаменитой взлохмаченной шевелюре, превратив её в живое, мурлыкающее гнездо. Оставшиеся двое сладко потянулись у него на ладонях. На следующее утро, пока он собирался, котята проделали фокус. Незаметно устроились на дне его просторного, полупустого рюкзака. Он почувствовал необычную тяжесть, но списал на усталость. Только в коридоре академии из рюкзака раздалось очередное мяу. Из горловины появились три чёрных мордочки, затем выпрыгнули и сами клубки. Двое мгновенно вскарабкались по нему на привычные места — плечо и волосы. Третий, самый независимый, гордо уселся на макушке, как живая чёрная шапка. Оставшаяся парочка отправилась в самостоятельное путешествие. Их целью стала Кайна Цуцуми. Нашли её в столовой, где она в одиночестве пила кофе. Без церемоний запрыгнули: один — на её склонённую голову, второй — на колени, принявшись месить лапками строгую ткань формы. В этот же миг по коридору проходила НэмURI. Её взгляд упала на Айзаву. Глаза, всегда игривые, расширились от чистого, немого умиления. Зрелище — мрачный Сотриголова, несущий на себе три пищащих чёрных комочка. — Ой, Шота, какие прелестные! — вырвалось у неё. Её голос будто стал сигналом. Котёнок с плеча Айзавы и тот, что сидел в волосах, сделали точный, мощный прыжок. Преодолели расстояние и мягко приземлились: один на её пышную причёску, второй — на авантажное плечо, тут же начав тереться щекой о кожу. Айзава стоял посреди коридора. На голове — кот. Во взгляде — привычная усталость, окрашенная теперь в лёгкие, почти неуловимые тона обречённого счастья. Его личная тишина и мрачный имидж были окончательно и бесповоротно разрушены. И, судя по довольному мурлыканю у него над ухом, это всех полностью устраивало. Сон настиг её за столом в столовой. Голова тихо опустилась на сложенные руки. Кофе в кружке остывал. И вдруг — она не спала. Она стояла в длинном, залитом ровным светом коридоре Юэй. Спиной к прохладной стене. Внимание было поглощено маленьким экраном на запястье, где мелькали картинки с камер. Два лёгких хлопка — ладони, ударившие по стене по обе стороны от неё, замыкая в ловушке. Наган вздрогнула, подняла глаза. Перед ней стоял подросток. Лет пятнадцати. Тёмные штаны, высокие ботинки, белая рубашка. Поверх — длинный плащ, капюшон откинут. Волосы — густые, будто намазанные гелем, застыли в стильной небрежности. Но глаза… глаза. Алые, как две капли свежей крови, на фоне тёмной, почти чёрной склеры. Они смотрели на неё с открытым, безудержным восхищением. Тонкие губы растянулись в лёгкой, заинтересованной улыбке. Вокруг замерли несколько студентов. Шаги замедлились. Кто-то остановился, уставившись. Где-то щёлкнул телефон. Он не обращал внимания. Медленно, неотрывно глядя в её глаза, приблизился. Теперь между их лицами — пара сантиметров. Она чувствовала его дыхание. Видела каждую ресницу. — Привет, фиалковая красавица, — прошептал он. Голос — бархатный, тёплый, только для неё. Жар волной ударил от шеи к щекам. Сердце забилось с бешеной силой где-то в горле. Она поняла. Андерсон. От осознания стало только хуже. Её собственная реакция — томный вздох, горящие щёки — сбросила всю броню. — Привет, Андерсон... — выдохнула она, и голос прозвучал тихо, смущённо. Его улыбка стала теплее. Затем — прикосновение. Пальцы, на удивление мягкие, коснулись её подбородка, едва направляя. Щека, чуть прохладная, скользнула по её коже. Он погрузился в её волосы. Дыхание сбилось. Лёгкая дрожь пробежала по спине. Мир — коридор, студенты, камеры — расплылся, исчез. — Хо-хо-хо! Какая страсть на глазах у всей публики! Весёлый голос прорезал сонный туман. Из соседнего класса вышла НэмURI, сверкая улыбкой. — Любовь, да ещё и с разницей в восемь лет! Проснись, Наган, на работу опаздываешь! И тут же в ушах — противный, назойливый трезвон будильника. Она дёрнулась. Открыла глаза. Не в коридоре. За столом. Щёки пылали. Сердце колотилось в висках, громко, бешено. В ушах стояло эхо её собственного прерывистого дыхания из сна. — Наган? Ты в порядке? Кажется, тебе нездоровится? Перед ней склонилась Полночь, уже без костюма. Она приложила ладонь ко лбу Кайны. — И правда, жарковато… и пульс дикий. Что с тобой? Сознание, ещё не вернувшееся, выдало первое, что пришло: — Андерсон... — прошептала Наган, сама не веря, что говорит это вслух. Бровь Полночи поползла вверх. Улыбка стала хитрой. — Андерсон? Так тебе он и снился? — она присела на соседний стул, подперев подбородок. — И чем же вы там таким… занимались, что тебя аж в жар бросило? Жар на щеках разгорелся с новой силой. Наган резко отстранилась. — Нет! То есть… ничего. Просто приснилось. — Попытка вдохнуть глубже, взять себя в руки. Голос сдавленный. Пальцы впились в край стола, костяшки побелели. — Глупости. Пустой сон. — Пустой сон с таким-то пульсом? — Полночь не отступала, глаза искрились. — Ну же, Кайна, признавайся. Он что, опять воронами командовал? Или… может, появился лично? — Пауза. Наган чуть вздрогнула. — И что он там такое сказал, что наша несокрушимая Леди Наган покраснела, как первокурсница? Из-за спинки стула показалась чёрная ушастая мордочка, а затем и целый котёнок. Он запрыгнул на колени к Наган и устроился, громко мурлыча, будто пытаясь успокоить её бешеное сердце. За котёнком, с чашкой холодного кофе, появился Айзава. Его взгляд скользнул по лицу Наган, затем на Полночь. — Вы её совсем до ручки доведёте, НэмURI, — произнёс он монотонно. — Или это уже коллективная терапия? Кстати, этого верните. Он из той партии. Но даже его появление не спасло. Сон был слишком ярок. Прикосновение пальцев, шёпот голоса, запах леса и металла. Это было не похоже на сон. Это было навязчивое воспоминание, которого не было. Она погрузила пальцы в тёплую, бархатистую шерсть котёнка. — Он просто… появился, — выдохнула она, глядя в стену. — В коридоре. И сказал… «Привет, фиалковая красавица». — Повторила шёпотом. Слова снова обожгли. Полночь ахнула, прикрыв рот. — Ох, какой пленительный! Прямо как в романтической манге! А дальше? Дальше что? Айзава вздохнул, отхлебнул кофе, делая вид, что поглощён наблюдением за котом. — Дальше… — Наган зажмурилась. Картинка: его лицо в сантиметрах, алые зрачки… Прикосновение… — Дальше ничего. Проснулась. Она солгала. И от лжи стало ещё жарче. Потому что «дальше» было то, от чего всё тело вспоминало мурашками и слабостью в коленях. И самое ужасное — в глубине души ей хотелось, чтобы этот сон не заканчивался. — Ни-че-го? — растянула Полночь, не веря. — Ну ладно, не буду мучить. Храни свои сладкие секреты. — Она подмигнула и встала. — Но если этот «никто» вдруг материализуется, предупреждай. Я хочу посмотреть. И, Шота, — обернулась к Айзаве, — может, оставишь котёнка ей? По-моему, он выполняет важную терапевтическую миссию. Айзава бросил долгий взгляд на мурлыкающий комочек, потом на её алое лицо. — Ладно, — буркнул он. — Но за его рацион и поведение отвечаешь ты. И если он начнёт говорить или приносить странные послания, я сразу в курсе. Он развернулся и поплёлся прочь. Оставил Наган наедине со спящим котёнком, своими мыслями и тлеющим глубоко внутри чувством, которое посеял тот самый, наглый, невыносимый и совершенно нереальный сон.