Я есть Ному. Повелевающий плотью.

Время в глубине леса текло иначе. Не часами, а дыханием. Медленный ползун солнечных зайцев по мху превратился в синие сумерки. Воздух сгустился, наполнившись запахом влажной земли, хвои и того сладковатого, древесного дыхания, что исходило от самого дерева-дома. Все пристроившиеся к боку Фенрира покачивались в такт его мощным, ровным вздохам — огромная, живая колыбель. Андерсон спал почти два часа. Первым сбилось дыхание — короткая пауза, затем глубокий, сонный вдох. Потом — тихий хруст в плече, когда он потянулся, не открывая глаз. Под тонкими веками метнулись алые зрачки. Наконец, веки приподнялись медленно, неохотно. Взгляд был мутным, затуманенным сном. Он уставился в кружево тёмных ветвей над головой, будто пытаясь вспнить, где он. Потом зрачки сфокусировались на Румии, которая сидела, подперев подбородок кулаками, и неотрывно за ним наблюдала. — Ты... ещё здесь? — голос низкий, хриплый, проскребленный песком сна. Приподнялся на локте. Взгляд скользнул по Рюко, задремавшей у его ног; по Наган, всё так же сидевшей в тени, неподвижной, как изваяние. — Серьёзно? Я думал, это сон такой затяжной получился. — Не-а, — бодро отозвалась Румия, её уши весело дёрнулись вперёд. — Ждали, когда лесной хозяин соизволит проснуться и уделит нам минутку. Или час. — Уделить? — Андерсон сел, сонно потирая ладонью щёку. Фенрир под ним лениво вздохнул, и все на его боку качнулись, как на волне. — Я же всё уже выдал. Конфетки у вас нет. Свежих сплетен — тоже. Чего торчите? Рюко проснулась от его голоса, смущённо потянулась, пытаясь пригладить волосы, взъерошенные о волчью шерсть. Наган не шевельнулась, лишь её взгляд, тёмный и неуверенный, стал острее, будто она наконец решилась что-то рассмотреть без всех посторонних глаз. — Вопрос есть, — заявила Румия, не теряя напора. Выпрямилась. — Личный. — Ого, — Андерсон фыркнул, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки любопытства. — Давай, порадуй. Только если он про мои сердечные тайны — отвечу частушкой. Неприличной. — Нет. — Румия покачала головой. Весёлое выражение сползло с её лица, сменившись сосредоточенной серьёзностью. — Он про тебя. Ты сказал... что помогаешь из прихоти. Что ничего не получаешь взамен. Но это же неправда. Андерсон замер. Левая бровь медленно поползла вверх. — Мне кажется, я уже слышал эту пластинку сегодня. От Сонного. — Нет, не то! — Румия отмахнулась, её уши отставились назад в порыве нетерпения. — Ты получаешь. Не деньги и не славу. Ты получаешь... точки привязки. — Выпалила слово и тут же продолжила, пока он не перебил. — Вот эти твои воронята, что к людям летают. Они же возвращаются? Рассказывают? Ты чувствуешь их. Чувствуешь, как кому-то стало легче. Как Джин вышел из своей квартиры. Как Рюко тут, — кивок на подругу, — спокойно заснула. Как... — запнулась, бросив быстрый взгляд на Наган, — как кто-то перестал быть просто инструментом в чужих руках. Это же что-то тебе даёт. Иначе зачем? Чистое альтруистическое помешательство? В тебя не верится. Пауза. Даже лесной шум — шелест листьев, писк ночных цикад — притих, прислушиваясь. Рюко смотрела на Румию с неподдельным удивлением. Наган не дышала, её пальцы впились в грубую ткань куртки. Андерсон смотрел на Румию. Долго. Потом уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а что-то вроде усталого признания. — Умная крольчиха. Попала, что называется, в яблочко. — Откинулся спиной на тёплый бок Фенрира, уставившись в тёмнеющий зелёный полог. — «Точки привязки»... Звучит солидно. Можно сказать и так. — Замолчал, подбирая слова. Голос стал тише, почти задумчивым. — Когда тебя... создают быть ничем. Нулем. Оружием. Пустым местом с биркой... нужно за что-то цепляться. Чтобы не разлететься на атомы от осознания собственного «я». Чужая улыбка. Чужой вздох облегчения... да, они как якоря. Не дают унести течением. Не дают забыть, что я могу быть не только разрушением. Могу быть... чем-то вроде моста. Или хотя бы уличного фонаря, который светит в особенно тёмном переулке. Повернул голову к Рюко. Алые глаза в сумерках казались тусклыми углями. — Твоё «спасибо»... оно не пустое. Оно — подтверждение. Что фонарь горит не впустую. Понимаешь? Рюко молча кивнула. Золотистые глаза стали огромными, влажными. — А ещё, — Румия не дала паузе затянуться, её голос снова стал бодрым, но теперь в нём чувствовалась иная глубина, — ты ведь тот самый Демон-Артист, который назвал меня расисткой. Прямо в эфире. Андерсон усмехнулся, уже совсем проснувшись. — Сама виновата. Нечего антуражно выглядящих демонов с ходу в злодеи записывать. Предвзятость — страшная штука. — Я слышала, — продолжила Румия. Слова текли медленнее, обретая вес. — Полночь говорила... про то, как ты пришёл в Юэй. Сдал своего создателя. Инсценировал свою смерть в битве со Старателем... Я слышала про рейды. Массовые. На те приюты, где держали и продавали детей с причудами. И это был ты. Она замолчала. Дыхание перехватило. Яркие, стремительные глаза смотрели сквозь Андерсона, в какую-то далёкую, ужасную точку. — Ты спас стольких... Стольких детей... Она замолчала, словно впав в транс. Её яркие, обычно такие стремительные глаза, смотрели в пространство, но не видели его. Она осознавала не абстрактного «лесного хозяина», а конкретного подростка, который, пройдя через ад, совершил тихий, невероятный подвиг, о котором почти никто не знал. Воздух вокруг неё словно сгустился от этого осознания. Даже шерсть Фенрира под ней, казалось, перестала мягко покачиваться. Андерсон не шевелился, только губы разомкнулись: — Наганачка, ты чего хочешь: на свидание, погулять в обнимку, поцелуй, принять душ или же меня? Воздух на поляне вымер. Румия ахнула, прикрыв рот ладонью, но в её глазах вспыхнул азарт первооткрывателя, нашедшего не клад, а целый затерянный город. Рюко резко отвернулась, кончики её ушей залились густым алым румянцем. Даже Фенрир приоткрыл один глаз и выразительно хлопнул пушистым хвостом по земле — глухой шлёп. Наган подняла голову. Медленно, будто против собственной воли. Щёки, до этого бледные, залились горячим пожаром. Глаза, широко раскрытые, метались — от его алого, насмешливого взгляда к своим коленям, к трещине в коре. Открыла рот. Звук застрял, вышел лишь беззвучным, прерывистым выдохом. Он всё знает. Не к чему так краснеть. Да и не только он... все здесь слышали. А я не отрицала. Длинный, сдавленный выдох. Воздух со свистом прошёл через сжатые зубы. Щёки пылали, но в груди что-то отчаянно и глупо трепетало. И тогда слова вырвались сами, на чужом языке, как последний бастион. — I love you. Тишина стала абсолютной. Даже ветер в листьях замер. Андерсон не моргнул. Только улыбка на его губах стала чуть шире, чуть мягче. Глаза оставались колючими, испытующими. — Ты уверена? — голос тихий, почти ласковый. — После того как я сказал, что убить такую милашку будет жалко? И что... затрахать до потери пульса могло бы быть куда приятнее? Наган сжала кулаки. Костяшки побелели. Стыд, злость на себя, на него, и эта дикая, неконтролируемая тяга смешались в один горячий клубок в горле. Резкий кивок. — Да. — Точно? — переспросил он, наклонившись вперёд. В тоне не было насмешки. Была странная, хищная серьёзность. — Да! — выдохнула она уже почти сердито, голос сорвался, но не дрогнул. Андерсон откинулся назад. Взгляд скользнул по её лицу, затем медленно обвёл Румию, Рюко, спящего Фенрира, сплетение ветвей. Сделал паузу, намеренную и тягучую. — А что, — произнёс наконец, и голос снова приобрёл лёгкую, опасную игривость, — если мне, вдруг, окажется мало одной? Что тогда скажешь? Вопрос повис в воздухе, как отравленная игла. Румия застыла с открытым ртом. Рюко снова повернулась, её глаза — полные ужаса и острого любопытства. Наган просто смотрела на него. Румянец на щеках медленно уступал место мертвенной бледности, из которой лишь ярче горели фиалковые глаза. Не ответила. Ждала, вцепившись ногтями в ладони. Он говорит не о коллекционировании. Он говорит о голоде. О пустоте, которую нельзя заполнить одним «спасибо». Он хочет гарантий. Целую сеть. Она медленно поднялась. Отряхнула с брюк несуществующие пылинки. Движения чёткие, выверенные, снайперские. — Я поняла. Ты боишься. Не одиночества — оставить кого-то одного в лесу не страшно. Страшно самому оказаться в беде и понять, что за твоей спиной — пустота. Ты строишь систему. Не для власти. Для выживания. Взгляд прямо на него. Без вызова. Констатация. — Я не готова «делиться» в том смысле, в каком это представляешь ты. Потому что для меня это не дележ ресурса. Это... предательство самого чувства. Но я готова быть рядом. Даже если рядом будут другие, кому ты тоже нужен. Но не как «одна из». А как человек, который выбрал быть здесь. Со всеми твоими «хочу больше». И со всеми моими условиями. Пауза. Дала словам достичь его. — Так что вопрос не в том, готова ли я. Вопрос в том, достаточно ли тебе будет такой формы «больше»? Или тебе нужна именно покорность? Коллекция восхищённых взглядов, которые никогда не осмелятся сказать «нет»? Не ждала ответа. Развернулась. Несколько шагов к краю поляны — дать ему пространство. И себе — чтобы перевести дух и скрыть дрожь в коленях, которую не могла победить никакая выучка. Андерсон смотрел на неё, не мигая. Тишина стала плотной, насыщенной. Потом медленный выдох. В голосе — ноты усталой откровенности. — Знаешь, Наган... после всего этого фарса я кое-что понял. Нет, я не отказываюсь от своих слов. Я как мужчина хочу больше — внимания, тепла, привязанности. И готов отдать взамен всё своё. Но это должно быть взаимное счастье. То, что делится не только между мной и одной. Оно должно быть между всеми, кто в этом круге. Поднялся. Плавно, как раскрытие крыльев. Руки раскинул в стороны, обнимая поляну, лес, первые звёзды на сизом небе. — Но то, что предлагаешь ты… Это не любовь. Это одержимость. «Стань моей звездой и умри вместе со мной, если я погасну». Голос начал меняться. Насыщаться, вибрировать. В нём зазвучали отголоски других голосов: низкий рокот волка, шелест листьев, далёкое карканье. Звук разносился, отражаясь от стволов, становясь многоголосым хором самого леса. — Я не буду ждать, пока мои звёзды начнут гаснуть! — зазвучал этот странный, мощный хор. — Я буду пылать, отдавая себя до последней искры! Пойду в рай, в ад, в иные миры, чтобы добыть силу для тех, кто начинает угасать! А когда мои силы иссякнут… Голос вдруг стал тише, интимнее, снова почти только его. — …мои звёзды протянут руки сквозь саму бездну. Чтобы вытащить меня. Чтобы обнять. И жить дальше. Вместе. Вот что для меня любовь. Оглушительная тишина. Румия сидела, заворожённая. Пурпурные глаза шире обычного, рот приоткрыт. Не дышала. Рюко обхватила себя за плечи. По коже бежали мурашки — не от страха, а от чего-то щемящего и прекрасного. Золотые глаза блестели влажным блеском в полумраке. Андерсон словно сдулся. Вся титаническая энергия ушла. Опустил руки. Сел на корточки, поглаживая шерсть Фенрира, который тыкался мордой ему в бок. — Вот… — голос снова подростково-хрипловатый, — вот что я имел в виду, когда говорил, что мне «одной мало». Взгляд на Наган. Не ожидание. Усталое предвидение. — И да, хватит уже систематизировать мои «хотелки». Я не биоробот. Я человек. Если тебе нужна аналогия — это прайд. Простая и древняя, как мир, форма семьи. Я не программа. Я — обычный человек. Который просто… очень хочет не быть одиноким в своём желании любить и быть любимым. Замолчал. Слова повисли в воздухе, мягкие, как первый вечерний туман. — Наганачка, — тише, и в этом уменьшительно-ласкательном — не насмешка, а неловкая, почти подростковая нежность. — Может... давай немного подождём? Чтобы ты разобралась. Со своими чувствами. Ты мне... определённо нравишься. Но не как вещь в коллекции. И не как солдат. А так... — замялся, впервые потеряв дар речи. Махнул рукой, словно отгоняя мошкару и не находя слов. — Ну, ты поняла. Наган стояла неподвижно. Слова «ты мне нравишься» ударили тише, но глубже. Подступило тепло к горлу. Сжатые кулаки разжались сами собой. Короткий, почти незаметный кивок. Не «да» и не «нет». «Я услышала». Отвернулась, делая вид, что поправляет прядь волос — скрыть предательскую влагу в углах глаз. Румия выдохнула с таким шумом, словно держала дыхание все пять минут. — Уф-ф... Наконец-то не скатываемся в психодраму, — прошептала она Рюко, но достаточно громко. — А то я уже думала, придётся или аплодировать, или вызывать скорую. Рюко толкнула её локтем в бок, но в уголках её губ играла улыбка облегчения. Андерсон, услышав, лишь покосился в её сторону. Снова улёгся на бок волка, уставившись в темноту, где зажигались настоящие звёзды. На лице — странная гримаса задумчивого спокойствия. Как будто сбросил тяжёлый груз. Тишина снова наполнила поляну. Мирная. Неловкость ещё витала в воздухе, но её разбавлял прохладный ветерок и понимание, что какой-то важный разговор наконец состоялся. Андерсон повернул голову. Взгляд на Наган — спокойный, почти бытовой. — Наганачка, не сиди на сырой земле, простудишься. Иди сюда. Обними меня. Хоть так согреешься. Взгляд скользнул по Румии и Рюко. — Румия, Рюка, вы тоже. Ложитесь на Фенрира. От такого пушистого дивана должен быть хоть какой-то толк. Наган замерла на секунду. После всей этой драмы... просто «иди обними»? Мысленно закатила глаза. Абсурд. Но где-то глубоко внутри дрогнуло что-то тёплое и усталое. Ей... нравилась эта нелепость. Поднялась. Отряхнула ладони о брюки. Медленно подошла. Андерсон, не отрывая взгляда, откинул край своего длинного плаща, освобождая место на шерсти рядом с собой. Жест простой. Обещание: Здесь безопасно. Опустилась рядом. Движения скованные. Потом, преодолевая невидимое сопротивление, обняла его. Прижалась грудью к рёбрам, щекой — к плечу. Он вздрогнул от прикосновения, затем расслабился. Его рука, державшая край плаща, поднялась и накрыла её с головой, как одеялом. Отгородив от мира. Теперь только тёплый полумрак под тканью. Ритм его сердца под ухом. Ровное дыхание. Запах леса, дыма и чего-то острого, молодого. Румия тихо присвистнула. — Ну надо же. Апломб куда-то испарился. Ладно, раз приглашают... — Устроилась по другую сторону Фенрира, уткнувшись носом в шерсть. — О, и правда как диван. Тёплый. Рюко, после секундного колебания, последовала её примеру. Устроилась на спине, глядя на звёзды. На лице — лёгкая, задумчивая улыбка. Под тёмным пологом плаща Наган закрыла глаза. Тепло. Тихо. Не нужно анализировать, защищаться, искать скрытые смыслы. Можно быть просто Кайной. Девушкой, которую кто-то накрыл плащом от всего мира.