Зиранбэт и её театр

— Не скучаешь по Острову? Уругбэль только хмыкнул в ответ на вопрос Камата. Но старик продолжал буравить его глазами. А кто выдержит взгляд чёрных глаз этого достойного представителя друэдайн? И Уругбэль со вздохом сказал: — Не по чему там скучать, Камат! Как будто сам не знаешь! А если скучаю, то по тому, чем Нуменор мог бы быть сейчас, если б не… Уругбэль раздражённо махнул рукой. — Ты думаешь, мог бы? — проскрипел Камат. — Иногда я жалею, что вывез тебя оттуда, — буркнул Уругбэль. Камат несколько мгновений молча смотрел на него, а потом громко расхохотался, запрокинув голову. Уругбэль тоже улыбнулся. Старик редко выбирался в Пеларгир. В первые же недели в Средиземье он и остальные друэдайн забрались подальше от города в лес и со временем обустроились там. Даже пукелей из камня вырезали. Всё как положено у друэдайн. Но Камат, Уругбэль точно знал, скучал и по городской жизни. На Острове он был одним из немногих, кто бывал в Арминалете, и единственным, для кого плавание в Средиземье не стало первым выходом в море. В юности Камат даже учился несколько лет в Университете, говорил, что хочет написать новую грамматику своего языка. И написал! И её напечатали — только свой экземпляр Уругбэль оставил в Нуменоре. Именно Камат отыскал Уругбэля, когда Зигура привезли на Остров, именно Камат попросил помощи — нужно было вывезти оставшиеся несколько семей друэдайн в Средиземье. «Я видел пукеля, которого твои сородичи поставили возле моего дома в Форостаре, — сказал тогда Уругбэль. — У него глаза горят. Никогда такого не было! Да, твоему народу надо уезжать». «Всем надо, — мрачно ответил Камат. — Больше тут нельзя жить». И позже, когда и сам Уругбэль был вынужден перебраться в Пеларгир, повторил свои слова: «Больше там нельзя было жить». Нельзя было — Уругбэлю так уж точно! После того скандала с пьесой — за такое могли бы казнить или сослать в место куда хуже Пеларгира. И всё же… — Не буду я на твои вопросы отвечать, — сказал Уругбэль, когда Камат отсмеялся. — Но подумать подумаешь, а? — Как будто мало я об этом думал! Только голова болит от этих мыслей. Знаю же, что пути назад нет, для меня тем более. И всё же… — Для всех пути назад нет, — сухо сказал Камат. — Для всего острова. Но ты всё равно скучаешь. Уругбэль только отмахнулся. Чем мог бы стать Нуменор, если бы Тар-Мириэль осталась королевой, если бы Тар-Калион сломал шею в одном из своих плаваний? Если б кому-то пришло в голову хорошенько связать Зигура и выбросить его за борт, когда до Тол Уинен оставалось ещё много дней плавания?.. Этого Уругбэль не знал. И гадать не хотел — от этого тоже, от самих мыслей, было тошно. «Я бы написал пьесу об Анкалимэ и её подруге и поставил бы в моём театре, — думал Уругбэль. — То-то Зиранбэт удивилась бы, если б узнала, что сотни лет спустя в театре, названном её именем, играют пьесу о её жизни». Но этому уже не бывать. Нуменор остался за морем — с его бухтами и полями, с его сокровищами и книгами, с пукелями, чьи глаза впервые за всю историю острова загорелись красным, с королём, который всё больше власти отдавал первому советнику Зигуру, с королевой, чья жизнь погружалась во тьму… с овечками Эмериэ, которых так любила Анкалимэ, и блестящей столицей, которую любила Зиранбэт. Уругбэль ещё мог написать пьесу, о которой думал с юности. Но здесь, в Пеларгире, кому будет интересно смотреть о жизни Анкалимэ? Театр Зиранбэт остался за морем и все связанные с ним мечты тоже. Можно было только вспоминать о нём иногда — и возвращаться к жизни в Пеларгире.