Семь страстей Чёрного дракона

— С тех пор как Чёрный дракон стал злым духом, — продолжала хозяйка таверны, понизив голос и наклоняясь к столу, словно боялась, что её услышат даже стены, — лес заполонили твари, каких прежде и в кошмаре не видали. И с той поры зовётся он Запретным. Ходить туда — всё равно что самому к смерти в ноги кланяться. Она говорила искренне, с тем простым, деревенским страхом, который не нуждается в доказательствах. При этом глаза её то и дело останавливались на лице Гермионы, будто именно в ней — а не в седоватом, строгом лекаре — она видела наибольшую опасность. — Лучше бы вам ехать в обход, — добавила она уже мягче, почти умоляюще. — В обход? — резко переспросил мистер Грейнджер, нахмурившись. — Это же лишняя неделя пути. Он сердито поставил кружку на стол, и чай слегка расплескался, оставив на тёмном дереве неровное пятно. — Этот пост мне даровал сам император, — продолжал он, уже с тем сухим достоинством, которое выработалось у него за долгие годы службы. — Как вы думаете, что он подумает, если я явлюсь в назначенную провинцию позже срока? — Отец, — тихо сказала Гермиона, осторожно положив ладони на его руку. — Не сердитесь. Тётушка просто беспокоится о нас. В её голосе не было ни насмешки, ни раздражения — лишь искреннее желание примирить, смягчить. Она смотрела на хозяйку с вниманием и сочувствием, будто стараясь понять не только её слова, но и то, что стояло за ними. — Глупые местные легенды, — проворчал мистер Грейнджер, отводя взгляд. — Страхи да суеверия. — Ничего они не глупые! — вспыхнула хозяйка, словно её уязвили в самом дорогом. — Сто лет прошло, а проклятие так никому и не удалось снять. Никто из потомков генерала Поттера так и не переступил порог двадцатилетия. Ни один! Она фыркнула, подхватила подол фартука и, шумно ступая, отошла от стола, бормоча что-то себе под нос. — Глупая женщина, — бросил ей вслед мистер Грейнджер и уже тише добавил, обращаясь к дочери: — Гермиона, я надеюсь, ты не веришь во все эти небылицы? Гермиона лишь слегка сжала его руку и ничего не ответила. С тех пор как умерла мать, отец сделался особенно резок ко всему, что казалось ему неразумным и лишённым доказательств. Он много работал, заслужил имя и уважение, и потому особенно дорожил своим положением. Указ императора, отправлявший его в далёкую провинцию Юньчжоу в качестве главного лекаря для расследования странных болезней, он принял с гордостью — и с тем внутренним спокойствием человека, убеждённого, что мир подчиняется ясным и постижимым законам. Никаких проклятий, думал он. Бывают эпидемии. Бывают недоизученные недуги. Но призраки и злые духи — удел темноты и невежества. Гермиона же, хотя и разделяла отцовскую рассудительность, всё же не могла отделаться от странного чувства, будто рассказ хозяйки — не просто сказка, а отголосок чего-то давнего и ещё не завершённого. Через час они уже были в пути. Лошади мерно ступали по дороге, уходившей прямо вглубь леса, и чем дальше они продвигались, тем гуще становились деревья и тем тише — окружающий мир, словно сама земля затаила дыхание.

***

Запретный лес встретил их не мраком, а странной, тревожной ясностью. Деревья стояли редкими, но высокими, с обнажёнными, узловатыми стволами, будто кожа с них была содрана давным-давно и обнажила сухие, болезненные жилы древесины. Листва казалась неподвижной, словно вырезанной из тёмного металла: ни один лист не дрогнул от ветра, хотя воздух был тяжёл и сыр. Свет проникал сюда скупо и неровно. Он ложился пятнами — холодными, почти белыми, — выхватывая из тени корни, похожие на искривлённые пальцы, и камни, покрытые мхом цвета старой плесени. Там, где свет касался земли, она выглядела не живой, а истончённой, словно кожа старика, сквозь которую проступают кости. Лес не шумел. Он смотрел. Гермионе показалось, что между деревьями что-то движется — не звери и не птицы, а тени, слишком плотные для тумана и слишком медленные для живых существ. Они не приближались, но и не исчезали, словно терпеливо ждали. По обе стороны дороги виднелись обломки: остатки старых каменных столбов, полузасыпанные листьями; сгнившие обручи колёс; перекошенные, будто выкрученные судорогой, деревянные кресты без надписей. Всё это напоминало не столько следы времени, сколько знаки, оставленные намеренно — как предупреждение. Даже лошадь шла иначе: опустив голову, осторожно ступая, будто чувствовала под копытами не землю, а что-то живое и враждебное. — Странно, — пробормотал мистер Грейнджер, оглядываясь. — Ни птиц, ни насекомых. Он сказал это с раздражением учёного, столкнувшегося с необъяснимым, но в голосе его прозвучала нотка, которую он сам предпочёл бы не заметить. Гермиона молчала. Ей казалось, что лес — не место, а состояние. Как будто они въехали не в чащу, а в давнюю боль, застывшую и не отпущенную. Здесь всё было слишком ясно очерчено, слишком неподвижно — словно мир был остановлен в миг между жизнью и смертью. Где-то в глубине, за стеной стволов и теней, находилось сердце этого места. И оно не билось — оно ждало.

***

Через несколько часов путь словно сам собою ослабил хватку. Лес поредел, тени стали короче, и между деревьями показалась полоска света. Дорога вывела их к ручью — прозрачному, негромкому, с ровным, почти домашним журчанием. Вода бежала по камням спокойно, как будто не знала ни о проклятии, ни о страхах, что сопровождали путников с самого утра. — Сделаем привал, — сказал мистер Грейнджер, и в голосе его прозвучало облегчение, которое он не стал скрывать. Лошадь охотно потянулась к воде, шумно хлебая и фыркая, разгоняя мордой солнечные блики. Мистер Грейнджер, утомлённый дорогой, присел у поваленного дерева, снял шляпу и, прикрыв глаза, позволил себе несколько минут отдыха — не сна, но того состояния, в котором человек перестаёт настороженно вслушиваться в мир. Гермиона тем временем отошла в сторону. Трава здесь была мягче, гуще, и в ней она сразу узнала знакомые растения: горьковатую полынь, узкие листья живокости, скромные белые цветы, полезные при лихорадке. Она собирала их привычным, почти машинальным движением — так, как её учил отец, — и это занятие действовало на неё успокаивающе. И тут она заметила тропинку. Она была едва различима — не столько тропинка, сколько память о ней: между камнями трава была примята, а земля темнела, словно по ней когда-то часто ходили. Любопытство, тихое и безотчётное, заставило Гермиону ступить на неё. Поднявшись на несколько шагов, она обернулась. Внизу всё было по-прежнему: лошадь у ручья, отец, прислонившийся к дереву, солнечный свет, скользящий по воде. Мирная, почти пасторальная картина — такая, какую можно было бы увидеть в любой дороге, в любой провинции империи. Ничто не предвещало беды. Успокоенная этим зрелищем, Гермиона пошла дальше. Камни под ногами были старые, потемневшие от времени и влаги. Они лежали неровно, будто дорога строилась поспешно или же давно была заброшена. Воздух здесь менялся — становился прохладнее, плотнее, и в нём появлялся слабый запах сырого камня и мха. И вскоре перед ней открылись ворота. Вернее — то, что от них осталось. Два каменных столба, накренившихся, словно усталые старики, поддерживали обломки перекладины. За ними виднелся дом — или храм, — полуразрушенный, лишённый части крыши; одна из стен и вовсе исчезла, открывая внутреннее пространство взгляду и небу. Дождь и время сделали своё дело: камень был изъеден, дерево сгнило, и всё строение казалось одновременно покинутым и не до конца мёртвым. Гермиона остановилась. В центре того, что когда-то было залом, стояла статуя. Она была почти нетронута. Камень её сохранил гладкость, линии — ясность, а выражение лица — спокойствие, не похожее ни на одно из тех, что Гермиона видела прежде. Это была речная богиня: волосы её ниспадали, словно струи воды, руки были сложены так, будто она одновременно благословляла и удерживала. В этой фигуре не было угрозы, только молчаливое достоинство и печаль, глубоко скрытая, но ощутимая. Гермиона, сама не зная почему, ступила внутрь. Она шла медленно, осторожно, словно боялась потревожить нечто, что здесь ещё жило. Каждый шаг отдавался в тишине глухим звуком, и ей казалось, что этот звук слышит не только она. Гермиона медленно опустилась на колени перед статуей. Камень был холоден, но не враждебен; он словно хранил в себе долгую тишину, к которой привык. Она всматривалась в черты лица богини — спокойные, почти земные, и чем дольше смотрела, тем сильнее в памяти всплывали слова хозяйки таверны, произнесённые накануне с таким суеверным страхом. Чёрный дракон… злой дух… проклятие… Мысль возникла сама собой, без усилия: а что, если он и впрямь жил здесь когда-то? Что, если этот разрушенный храм был не просто безымянным святилищем, а чьим-то домом? И эта статуя — не отвлечённый образ речной богини, а чьё-то лицо, сохранённое в камне… лицо матери. Гермиона почти досадливо качнула головой, прогоняя эти фантазии. — Пустяки, — сказала она про себя. — Лесные легенды. Это был всего лишь заброшенный храм, один из многих, оставленных людьми, когда менялись времена и дороги. Но раз уж она переступила его порог, раз уж вошла сюда не случайно, а ведомая каким-то тихим внутренним побуждением, значит, следовало соблюсти то простое правило, которому учил её отец: уважение никогда не бывает лишним — ни к людям, ни к памяти, ни к тому, чего мы не понимаем. Она сложила руки и произнесла короткую молитву — без высоких слов, без просьб о чуде. Она молилась о покое: о том, чтобы душа того, кому был посвящён этот храм, — будь то бог, дух или просто человек, — обрела наконец тишину. Чтобы страдание, если оно было, не продолжалось в вечности. Затем Гермиона достала из корзинки аккуратно завернутое в ткань миндальное печенье и положила его на алтарь. Этот простой, почти домашний дар выглядел здесь неожиданно живым — как напоминание о том, что мир людей всё ещё существует, несмотря на забвение и руины. Она поклонилась с искренним чувством и лишь после этого поднялась на ноги, не зная, что именно эта молитва — тихая, безымянная — уже коснулась того, кто долгие годы спал под тяжестью ненависти и времени. Выйдя во двор, Гермиона вдруг остановилась. Лес, ещё недавно тихий и равнодушный, словно переменился. Листья на деревьях зашевелились беспокойно, не тем ровным шумом, каким шумит ветер перед дождём, а прерывисто, с каким-то нетерпением, будто сама земля тревожно переворачивалась во сне. Воздух стал плотнее, тяжелее, и свет — хотя солнце ещё не скрылось — начал тускнеть, как это бывает перед внезапной бурей. Ветер усиливался с каждой минутой. Он подхватил края её белой вуали, рванул их вверх, и Гермиона машинально придержала шляпу рукой, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань платья. Этот ветер был не просто порывом погоды — в нём было что-то настойчивое, почти сердитое. Она невольно обернулась. Статуя речной богини по-прежнему стояла в полутьме зала, неподвижная, спокойная, и всё же теперь её взгляд — или то, что казалось взглядом — ощущался иначе. Гермиона вдруг с детской, почти нелепой тревогой подумала: чем же я могла разгневать тебя? Мысль эта смутила её саму, и она поспешно отвела глаза, словно стыдясь собственного воображения. И в этот миг сквозь шум ветра она услышала голос отца. — Гермиона! Он звал её с тревогой, уже не в первый раз. Она сорвалась с места и почти бегом кинулась вниз по заросшей тропинке. Камни скользили под ногами, ветви цеплялись за рукава, но она не останавливалась, пока не увидела у ручья знакомую фигуру. — Где ты была? — спросил мистер Грейнджер, подходя к ней навстречу. В голосе его звучало искреннее беспокойство. — Я обыскался тебя. — Собирала травы, — коротко ответила она, переводя дыхание. И, помедлив, добавила уже тише: — Поедем отсюда поскорее. Погода портится. Он хотел было что-то возразить, но в этот момент и сам заметил, как деревья вокруг тревожно зашевелились, как вода в ручье пошла рябью против течения, как небо между ветвями потемнело, налившись свинцом. — Да… — сказал он, нахмурившись. — Ты права. Они поспешно собрали вещи. Лошадь фыркала и переступала ногами, будто чувствуя ту же скрытую тревогу. Вскоре повозка тронулась, и они направились прочь.

***

Из Запретного леса они выбрались лишь поздним вечером. Ветер налетал порывами, раскачивая повозку так, что колёса то и дело скользили по раскисшей дороге. Дождь хлестал без пощады, тяжёлыми струями, будто сама тьма проливалась с неба. Плащ Гермионы давно промок, холод пробрался под одежду, и она дрожала уже не столько от сырости, сколько от изнуряющего напряжения. Шум дождя и ветра был таков, что в нём легко можно было услышать иное. Ей чудилось злобное шипение — не человеческое и не звериное, — протяжный вой, в котором не было ни боли, ни тоски, а лишь голод и ожидание. Иногда сквозь грохот ветвей проступал шёпот — чуждый, ломаный, словно говоривший на языке, которого не знала земля. Гермиона то и дело оглядывалась: в кустах будто что-то шевелилось, по стволу старого дерева, казалось, скользнула тень — низкая, быстрая, бесформенная. Она всегда считала себя человеком рассудочным и не склонным к пустым страхам. Но теперь сердце её сжималось так, что она невольно зажмурилась, прижалась к отцу и, не стыдясь, задрожала всем телом. Мистер Грейнджер молчал, лишь крепче сжал поводья, словно этим мог удержать не только лошадь, но и саму реальность от распада. И только когда впереди, сквозь дождевую пелену, показались городские ворота, освещённые фонарями, Гермиона вдруг ощутила, как страх медленно, неохотно отступает. Каменные стены, человеческие голоса, ровный свет — всё это возвращало ощущение мира, в котором действуют законы, а не прихоти тьмы. У ворот их встретил молодой человек. Он был высок, строен, в дорожных доспехах, уже потемневших от дождя. Чёрные, непослушные волосы прилипли ко лбу, а чистые зелёные глаза смотрели открыто и внимательно. В нём чувствовалась та уверенность, которая приходит не от высокомерия, а от привычки не сомневаться в своём месте. — Добро пожаловать в Циньань, господин главный лекарь, — сказал он с почтением, возвращая мистеру Грейнджеру нефритовый жетон с печатью. — Всё приготовлено к вашему прибытию. Я получил приказ лично проводить вас. — Какой учтивый молодой человек, — с удовлетворением заметил мистер Грейнджер, обращаясь к дочери. Гермиона улыбнулась, уже почти спокойно. — Позвольте узнать ваше имя? — спросил её отец. Молодой человек чуть поклонился. — Поттер, сэр. Гарри Поттер. И в этот самый миг что-то неуловимо переменилось. Мистер Грейнджер вдруг побледнел — так внезапно, будто услышал не имя, а отголосок дурного сна. Он замер на мгновение, прежде чем овладеть собой, и лишь после этого кивнул, стараясь сохранить обычное выражение лица. Гермиона заметила это и удивлённо взглянула на отца, но он уже улыбался — слишком ровно, слишком поспешно. Поттер проводил их к дому, приготовленному для приезжего лекаря. Это было скромное, но добротное строение с широкими окнами и крышей, недавно перекрытой свежей черепицей. Во дворе уже горел фонарь, и тёплый свет ложился на мокрые камни, будто стараясь отогнать тьму, принесённую лесом. Гермиона, войдя, невольно огляделась: всё здесь было просто, аккуратно и — что удивило её — как будто заранее ожидало их. — Если вам или вашему отцу что-нибудь понадобится, — сказал Гарри, остановившись у порога, — прошу, не стесняйтесь обращаться. — Благодарю вас, — ответила Гермиона и улыбнулась. И всё же взгляд её задержался на нём чуть дольше, чем позволяли приличия. Она отметила худобу его фигуры, ту особенную бледность, которую не скрывает даже молодость, и тень усталости, лежавшую под глазами. В памяти её вдруг всплыли слова хозяйки таверны о проклятии, и мысль эта, неожиданная и почти непристойная, заставила её смутиться. Гарри прочистил горло, словно почувствовав на себе этот взгляд, и Гермиона поспешно отвела глаза. — Я откланяюсь, — сказал он с лёгким поклоном и, не задерживаясь более, ушёл, оставив после себя ощущение неоконченного разговора. Позже, когда усталость дня наконец дала о себе знать, Гермиона приняла тёплую ванну. Вода смыла дорожную пыль, но не унесла мыслей. В комнате было тихо, лишь где-то за стеной поскрипывало дерево, оседая после дождя. Она села перед зеркалом и стала медленно расчёсывать волосы гребнем — тем самым, что когда-то подарила ей мать. Движения её были спокойны, почти машинальны. — Мама, — сказала она негромко, глядя на своё отражение, — не тревожься. Я позабочусь об отце. Сказав это, она отложила гребень, погасила свет и легла. Сон пришёл не сразу. За закрытыми веками всё ещё вставал лес, храм, статуя богини и бледное лицо молодого Поттера — как знаки, смысл которых ей только предстояло понять.