Доказуемость и доказанность аксиомы Веритаса Рацио

Вещи, в которых они приехали, остались на пляже, а разбирать сумку сейчас — опасно. Можно разбудить Веритаса лишним шумом, и тогда придётся объясняться. Этого не хочется. Точно не сейчас, когда внутри плещется буря, вымывая из головы всё здравое, что там только успело заваляться. Авантюрин не тешит себя иллюзиями: он поступает, как скотина, после всей той доброты и нежности, которую проявил к нему Веритас, но иначе просто не может и делает единственное, что у него всегда получалось неплохо — спасает собственную шкуру ценой чужой. Веритас будет разочарован, проснувшись в пустом доме, и точно пожалеет, что тратил на Авантюрина время. Скорее всего, Рацио больше не захочет с ним говорить и найдёт себе другого менеджера для курации проектов. Больше не заглянет на кофе-брейк и не позовёт на ужин. Они не выпьют ни одного стакана виски вместе, и все безумно тёплые и уютные вечера наедине канут в лету. Авантюрин будет скучать, точно будет выть в пустой квартире по ночам, но поймёт: он не станет обвинять Веритаса. Только себя за то, что не смог быть в должной степени благодарным за краткий миг нежности. Сумка тяжестью, которой в ней на самом деле нет, ложится в руки. С одеждой лучше разобраться в машине. Он уедет, вдавив педаль газа в пол до предела, домчится до города и там уже закажет для Веритаса новую машину, чтобы тот смог благополучно добраться до станции и вернуться домой. Так Авантюрин и сделает, а потом будет всю оставшуюся жизнь всячески избегать фигуры Рацио в коридорах штаба КММ. — Сбегаешь? — голос без налёта всякого сна заставляет Авантюрина вздрогнуть. Сумка выпадает из резко задрожавших пальцев и с грохотом валится на пол. Авантюрин медленно оборачивается. Мышцы не слушаются, а суставы, как плохо смазанные шарниры, скрипят от разлившегося по костям напряжения. Веритас, оперевшись на локоть, приподнимается на постели. Его чёлка падает на глаза, и он зачёсывает её назад, упираясь взглядом в лицо. Зрачки его в ночи тёмные-тёмные и бездонные — Авантюрин в них тонет, как мог бы в зыбучих песках родной планеты. Жаль, что в их тьме нельзя утонуть на самом деле. — Я... — голос сбивается, Авантюрин шумно сглатывает ставший вязким воздух, и всё же находит в себе стойкость сказать всё прямо. Веритас заслуживает честности. — Да. Я должен. Веритас смотрит долго, оглаживает взглядом от макушки до лодыжек, и Авантюрин не к месту вспоминает, что обнажён. Стоять без трусов под оценивающим взглядом не что-то новое, скорее привычное и набившее оскомину положение дел, но взгляд Веритаса другой. Он не оценивает, не просчитывает, как и где можно использовать это тело, он гладит, едва касается кожи нежным теплом, застревает на острых коленках и выпирающих тазовых косточках, словно целует без прикосновения. — Прекрати, — бессильно просит Авантюрин, стихая к последней гласной настолько, что та выходит совсем беззвучной. Веритас возвращает взгляд глаза в глаза с вопросом, и делает всё хуже, заставляя Авантюрина объясняться. — Прекрати смотреть на меня так. — Как? — Веритас слегка клонит голову к плечу, и Авантюрин ненавидит себя за то, что знает этот жест наизусть. — Словно ты видишь что-то красивое. Веритас вздыхает, отводит на мгновение взгляд только для того, чтобы сесть на постели, спустив ноги на пол, и поднимает глаза обратно к лицу. — А если всё так? — серьёзно, прямо и так открыто, как может только Рацио в своей бескомпромиссной искренности и желании быть честным. И очень глупо, потому что Авантюрин знает, что не может нравиться на самом деле в каком-либо ином плане, отличном от похоти. Одна лишь мысль о такой возможности смешна, и Авантюрин смеётся совсем не к месту. Мерная тишина рвётся, и тошнота подступает к горлу от звука собственного голоса, который так и грозится сорваться в глухой скулёж. Веритас его притворного веселья почему-то не разделяет, и лицо его становится отчего-то такое печальное, словно на нём отпечаталась вся боль этого мира. — Ты мне нравишься, Авантюрин, — тихо произносит Веритас, и в его голосе больше грусти, чем полагается в подобные моменты. — Я думал, ты уже и сам понял это. Авантюрин не знает, что на это сказать. Всё ощущается неловким и страшным. Он не хочет усугублять, не хочет вселять больше разочарования в Рацио, но знает, что не сможет оставить от этой ночи никаких приятных воспоминаний для Веритаса. Авантюрину жаль. Правда, жаль, он хотел бы быть лучше для этого мужчины и закончить их маленькую игру на приятной ноте, но всё стало слишком серьёзно. — Я знаю, ты хочешь меня трахнуть, — не находит ничего лучше Авантюрин, хоть это и звучит оскорбительно по отношению ко всей той красоте, что создал для него Веритас в попытке облагородить акт соития. — Я не хочу тебя трахнуть, — Рацио кривится от вульгарности, но позволяет себе её произнести. Авантюрин думает, что это слово Веритасу совсем не подходит. Такие идеальные, как он, не могут трахаться. — Я просто хочу тебя. — Это одно и то же, — дёргает плечами Авантюрин. Как это не называй, итог один. Он не может дать Веритасу то, чего тот хочет, не переломав себя. — Я должен уйти. Авантюрин разворачивается, чтобы подобрать свою сумку и наконец оставить эту ночь позади. Где-то в закромах с самыми тёплыми и трепетными воспоминаниями, в которые ни за что нельзя возвращаться, если не хочешь сойти с ума. Авантюрину слишком знакомо это острое чувство потери чего-то важного. Оно настигнет, когда дверь маленького домика на краю мира закроется для него навсегда. Веритас поднимается на ноги и перехватывает его запястье прежде, чем Авантюрин успевает наклониться за вещами. — Останься, — тихо просит Веритас, и Авантюрин слышит в его голосе не указание к действию, а искреннюю просьбу. Просьбу, которой противиться ещё тяжелее, чем приказу. Никто и никогда не просил его остаться. Тем более никто не просил Авантюрина остаться после того, как он сломал всё, что только можно. — Извини... Я... — слова не идут из горла. Что он? Что можно сказать, кроме того, что Авантюрину жаль. Что он не хотел быть ублюдком, который кидает после первого нормального свидания. Веритас — лучшее, что происходило с Авантюрином за все его годы, и, несмотря на это, он всё же должен идти по пути сохранения и защитить то немногое, что от него осталось. Всё это прозвучит жалкими оправданиями, к которым не стоит обращаться, когда делаешь хуйню. — Если ты правда хочешь уйти, то я не буду тебя держать. Веритас — добрый, милый, идеальный — продолжает оставаться джентльменом, даже когда его планы идут по пизде и желанная, загнанная в угол жертва вырывается из клетки. Хотел бы Авантюрин быть столь же благородным и чистым, но вся его жизнь — попытка сохраниться любимы путями, особенно теми, что очень далеки от критерия правильности. Он недостоин того, чтобы хоть кто-то был столь учтив с ним, но Рацио — это Рацио. Он не принудит Авантюрина, даже если имеет на то полное право и возможность, и от этого осознания тошно. — Я хочу... — Авантюрин знает, чего жаждет на самом деле, но признавшись, он сделает всё только хуже. К сожалению, врать Веритасу он тоже не может: пускай у Авантюрина и нет чести, зато есть уважение к тому, кем он одержим. — … хочу остаться. Веритас слегка тянет за запястье, и Авантюрин оборачивается, сталкиваясь взглядом с разлётом ключиц. Поднять глаза выше нет сил. Как глупо, они оба обнажённые, стоят напротив друг друга в такой близости, которая полагается отнюдь не для выяснения отношений, и жалкие миллиметры между телами заполняются теплом. Веритас красив, как древняя мраморная статуя, даже если не смотреть ему в лицо. Вполне достаточно бледной кожи, обтянутой вокруг крепкой грудной клетки и широкой линии плеч, которой едва касаются кончики волос, отливающих в ночи сладкой сливовой густотой. Чёрные тени вдоль шеи кажутся мягкими и нежными, Авантюрин, как заворожённый тянется к ним. На подушечках пальцах замирает трепетное тепло и краткий, рваный пульс. — Тогда останься, — ладонь Веритаса накрывает его, прижимает к шее, и биение сердца становится ещё быстрее и отчётливее, а вибрация связок проникает до самой кости и заставляет пальцы дрожать. — Не могу, — голос не поддаётся, и Авантюрин шепчет слова, заполняя сорванным дыханием пространство между губами и чужой кожей. Может она сладкая на вкус, а, может, солёная и терпкая. Авантюрин жалеет, что не успел попробовать, но это даже хорошо: он не будет искать этот вкус в других, как будет искать мягкость губ и жаркую, неловкую страсть и не находить. Это всё принадлежит Веритасу. — Почему нет? — также тихо отзывается Рацио. Его горячая ладонь ложится под линией челюсти и мягко тянет поднять лицо. Большой палец нежной лаской проходится вдоль щеки, когда их взгляды соприкасаются. Говорят, глаза авгинов пленительны, но Авантюрин знает, что это ложь, ведь он видел взгляд Веритаса Рацио. — Потому что я проиграл тебе, Веритас, — болезненная усмешка искажает губы против воли. Авантюрину больно, ему тошно и так тоскливо, как не было даже в рабских бараках. — Я проиграл тебе себя, и теперь не знаю, как снова научиться существовать, когда ночь иссякнет и ты перестанешь смотреть на меня так. Веритас всего на мгновение отводит глаза, обдумывая ответ, а Авантюрин уже ощущает эту потерю, которую нашёл в себе силы озвучить. Ему страшно, что стоит Веритасу увидеть что-то вокруг себя, как его взгляд вернётся другим. Холодным и строгим, каким он обычно бывает, когда Рацио смотрит на коллег. На всех коллег, кроме Авантюрина. — Рин... — по этому Авантюрин тоже будет скучать. По неформальному и лаковому обращению, которое Веритас позволяет себе лишь наедине. — Я хочу всегда смотреть на тебя так, если ты только мне позволишь. Авантюрин думает, что позволил бы Веритасу всё. Буквально всё, чего тот бы ни попросил. Даже если это была бы его жизнь, потому что, закрыв за собой дверь, он всё равно умрёт. Может, не буквально, но где-то внутри маленькая часть его личности угаснет навсегда. Основополагающая часть. — Меня в жизни пленяла одна лишь наука,— продолжает Веритас, — и я думал, что так оно и будет. А потом появился ты, и всё встало с ног на голову. Я никогда не хотел просто секса с тобой. Авантюрин, наверное, может быть собой горд, раз смог распотрошить жизнь кого-то столь увлечённого и обратить на себя внимание, но внутри от этих слов нет ничего, кроме звенящей пустоты. Оказывается, даже секс с ним Веритасу был не нужен, но зачем тогда весь этот спектакль? К чему эта нежность и попытки удержать, если даже в постели Авантюрин оказался не тем, что Рацио хочет? Впрочем, поздно сокрушаться, когда сам заварил эту кашу, ведь не кто иной, как сам Авантюрин стремился залезть Веритасу в штаны, а тот лишь поддался. Может, Рацио это даже нравилось в моменте, а потом Авантюрин всё испортил, не дав разыграть партию до конца. — Чего же ты тогда хочешь? — выходит бессильно. Авантюрин так устал бегать от себя. Ему хотелось бы не задавать глупых вопросов, которых Веритас не любит, а просто позволить моменту течь сквозь них. Шагнуть вперёд и окунуться в запах тела Рацио, в его тепло, на секунду представив, что так оно будет всегда. — Тебя. Всего тебя, Рин. Я хочу строить свою жизнь с тобой, — выдыхает Веритас и делает это так легко и свободно, как произносит очередную всем известную истину в лекционном зале. Авантюрин отшатывается, словно его ударили. Лучше бы его ударили. Ладонь Веритаса соскальзывает со щеки и на её месте зарождается холод. — Ты не можешь этого хотеть, — сквозь волну обжигающей боли говорить получается с трудом, но это то, что Авантюрин должен сделать. Слова Веритаса — это жестоко, так жестоко, как никто ещё не поступал с ним. И совсем не то, что можно было ожидать от кого-то столь милосердного, как Рацио. Неужели он всем своим гениальным мозгом не понимает, что даёт Авантюрину надежду, которой не суждено сбыться? Если бы Авантюрина хоть раз в жизни спросили, о чём он мечтает, то его честный ответ был бы прост: он хочет ещё раз обнять семью и остаться навсегда с кем-то вроде Веритаса. Нет, остаться с ним. Только с ним. Касаться его рук, когда захочется. Прижиматься к его тёплому боку, когда кошмары становятся слишком удушливыми. Слушать его долгие заумные речи и без прелюдий целовать при встрече вместо приветствия. — Могу, — настаивает Веритас. — Могу и хочу этого. Он делает шаг вперёд, но Авантюрин отступает. Без тепла тела Веритаса воздух в комнате кажется холодным и неприветливым. Авантюрин обхватывает плечи руками и впивается ногтями в кожу до боли, пытаясь остановить собственное разрушение. Кажется, ещё секунда и куски плоти начнут отделяться от кости и падать на пол с мерзким влажным звуком. Может быть, тогда Веритас прекратит говорить вещи, которые пытаются убить. — Нет, не можешь, — глухо выдавливает из себя Авантюрин, чувствуя, что клетка его рёбер трещит и обломки впиваются в лёгкие, мешая дышать. Он глубоко вдыхает, делая себе лишь больнее, но упрямо набирает воздуха для последнего рывка. — Не можешь, потому что ты, блять, нормальный! Выходит слишком громко, голос отражается от стен и уносится в открытое окно, но Авантюрину всё равно. Платина его чувств прорывается наружу, и их уже не остановить. — Ты прав, я нормальный, — кивает Веритас и всё же делает ещё один шаг вперёд. Авантюрину больше некуда отступать, за его спиной стена, а перед — неизбежная кара, воплотившаяся руками Рацио, чья тяжесть на плечах крепче цепей и оков.— Именно поэтому я имею привилегию любить тебя. Никто иной с тобой бы не справился. Авантюрин вскидывает голову, сталкиваясь с Веритасом взглядом. Прямым и уверенным. Неготовым отступать. — Привилегия? — тупо переспрашивает Авантюрин, пытаясь понять, кто из них на самом деле дурак. Кажется, в этот раз это Рацио. — Ты бы не говорил так, если бы знал меня и всё то, что было в моём прошлом. Многое известно о жизни Авантюрина до КММ: он не скрывал собственного происхождения и рабского клейма на шее. Но ещё больше было сокрыто от ушей широкой публики, ведь корпорации не нужны репутационные скандалы, они и так потеряли достаточно, допустив Авантюрина до работы и выдав звание одного из Каменных сердец. Алмаз явно сёк за экстремально рискованные стратегические инвестиции и вываливать грязное бельё своих сотрудников не собирался, поэтому Веритас просто не мог знать всего. Не мог знать, что в доме хозяина Авантюрин не полы драил и грядки вспахивал, как утверждала официальная версия. Рацио достаточно умён, чтобы поставить под сомнение эти данные, но вряд ли он догадывался о глубине той грязи, в которой успел изваляться Авантюрин. Хотя бы потому, что на родной планете Веритаса не было рабства, а вместо этого его государство придерживалось идеалов мудрости и всеобщего просвещения. В такой парадигме просто нет места для того, что Авантюрин успел испытать на собственной шкуре. — Яшма отдала мне твоё досье, когда поняла, куда между нами идёт дело. Думаю, она не хотела, чтобы я разбил тебе сердце, — признаётся Веритас с явной неохотой. Его тёплые ладони проскальзывают по плечам вниз, касаются локтей, пока что-то внутри Авантюрина ломается и земля начинает покачиваться под босыми ногами настолько сильно, что Веритасу приходится сжать пальцы, чтобы удержать его от падения. Всё это время он знал. Смотрел на Авантюрина за рабочим столом, пил с ним из одного стакана, касался и знал. Это слишком сложная информация, чтобы её можно было осознать так просто. Разве Веритасу не противно подпускать его так близко? Даже Яшма, которая приняла Авантюрина и адаптировала его к корпоративной жизни, никогда не прикасалась к нему. Один раз она позволила Авантюрину пить из её чашки в кабинете, и он знает — эта чашка оказалась в мусорке ровно в тот момент, как он вышел за дверь. В следующие разы кофе ему наливали в пластиковые одноразовые стаканчики, которые внезапно появились в кабинете, испортив весь идеально выверенный интерьер. Так почему же Веритас столь равнодушен? — И как оно? Интересное чтиво? — только спрашивает Авантюрин. Его плечи тянет к полу, и единственное, что удерживает от падения — руки Веритаса и немного его прямой взгляд. Воспринимать информацию после столь оглушающей правды нелегко, но Авантюрин правда хочет знать, почему Рацио не вышвырнул его из своей жизни в тот самый момент, когда прочитал о нём всё. — Я не стал его открывать, — Веритас крепче перехватывает его под локти и тянет в сторону кровати. Сопротивляться сил всё равно нет, и Авантюрин, послушный чужим рукам, следует, куда укажут. Садится на край и тупо смотрит за плечо опустившегося перед ним на колени Веритаса. Так проще. Лицо Рацио сейчас слишком сложное. Авантюрин мелочно боится увидеть в нём ответы на свои незаданные вопросы. — Тебе стоило это сделать, — губы едва шевелятся, и Авантюрин чувствует себя закончившимся как личность, если хоть когда-то ею вообще был. — Тогда ты не говорил бы всех тех слов. — Это было бы нечестно. Если ты захочешь мне рассказать, ты сделаешь это сам, — отвечает Веритас, пока его ладони растирают враз похолодевшие пальцы. Так нельзя. Нельзя быть таким правильным и идеальным, как Веритас Рацио, и Авантюрин отнюдь не такой. В нём дерьма больше, чем во всей вселенной, вместе взятой, словно всё мерзкое сошлось в одной точке и упаковалось в плоть. Веритасу стоит это узнать до того, как разбрасываться словами, а Авантюрину нечего терять. Разве что уважение и свет в глазах Рацио, но тот всё равно угаснет рано или поздно, когда Веритас поймёт, с чем имеет дело. Лучше рано. Лучше Авантюрин сам утопит этот свет в своей грязи, чем будет ждать неизбежности. — Меня пускали по кругу, когда мне ещё не было тринадцати, — тихий голос кажется бесцветным, как необработанная бумага. Серым и пожухлым. Авантюрин никогда не облачал прошлое в слова, и это оказывается тяжелее, чем он думал. Смазанные тени чужих рук проступают сквозь темноту ночи, и Авантюрину приходится посмотреть в глаза Веритасу, чтобы сохранить хоть каплю ощущения реальности. — Увеселительная игрушка для светских приёмов, которой каждый может воспользоваться. Во мне разом побывало больше членов, чем ты видел за всю свою жизнь. — Я знаю, что такое рабство, Рин, — в глазах Веритаса только горькая грусть. Он придвигается ближе, касается грудью коленей Авантюрина и берёт его лицо в ладони. Тонкий запах парфюма срывается с запястья и заполняет пустоту в груди. Веритас не выглядит ни удивлённым, ни разочарованным, и мягкость из его глаз не утекает, а становится лишь больше и ярче. Авантюрин думает, что не любит красный, потому что это цвет крови и боли, но глаза Веритаса — пылающее небо на закате дня, с тонким ободком яркого солнца по краю зрачка. Они греют обещанием нового дня, на который не стоит питать тщетных надежд. Между закатом и рассветом раскинулась тёмная ночь, в которой Авантюрину предстоит остаться, когда его рассказ закончится. — Иногда проводили бои. Выставляли нас против друг друга, наблюдая, как мы перегрызаем глотки. За один вечер я убил двадцать восемь своих соплеменников. Кто-то противился, кто-то отказывался поднимать руку на того, с кем делил еду. Я не был таким. Я убил их всех, чтобы сохранить своё существование и, наконец, забрать жизнь того, кто этим всем заправлял. Мне не было их жаль. Никого из них. Иногда, в особенно тяжёлые ночи, когда стены спальни расширяются, прекращая казаться защитой, Авантюрин снова находит себя посреди бойцовской арены. Он не помнит криков и запаха крови, окрасившего песок в неестественно алый — все детали растерялись за годы и смазались в общем потоке. Вместо этого осталась только пленительная лёгкость на запястьях и шее — никто не станет запускать игрушки драться друг с другом в цепях. Краткий иллюзорный миг свободы, ради которого Авантюрин должен был предать себя и своё человеческое начало, чтобы взрастить в себе зверя достаточной силы и сомкнуть его зубы на шее хозяина. Ему не было жаль, но почему-то он плачет каждый раз, вспоминая, какой влажный и липкий был песок под ногами. Авантюрину кажется, что он снова чувствует его между пальцами, и даже яркий свет глаз Веритаса не смывает это ощущение. Его глаза тоже красные. — Не жалко и тех, кого я отыскал позже и наказал за то, через что пришлось пройти моей сестре. Этого ты не найдёшь в архивах. КММ зачистили почти всех. Почти. Я отыскал тех, кто успел скрыться: даже их женщин и детей, — последнее признание даётся легче всего. Что бы не думал Рацио, а думать он об этом может только плохо и никак иначе, Авантюрин этот факт биографии возводит в ранг заслуг. Он очистил зло, выкорчевал из ткани мироздания, даже если сам обернулся тьмой не менее страшной и глубокой. — Это ты мне тоже простишь? Врач, спасающий жизни, сможет простить убийство двадцати восьми детей и геноцид? Авантюрин бросает слова с насмешкой. Такое не прощают, за такое сносят голову и хоронят в яме на задворках мира, но никто, кроме Веритаса не знает о его похождениях за вражеской кровью, а Веритас не расскажет, потому что он хороший человек. И именно поэтому он сотрёт Авантюрина навсегда из своей жизни и больше не подарит ему ни одного взгляда. Этот — проникновенный и печальный — последний. Прощальный. Авантюрин впитывает его в себя, запоминает трепетные взмахи ресниц и их длинные тени на щеках. Горячие ладони касаются плеч, путают своей настойчивостью, когда тянут в объятия крепкие, пахнущие парфюмом и Веритасом Рацио. — Мне не за что тебя прощать и не за что тебя винить. Дыхание касается волос, и тепло спускается по позвоночнику, заставляя дрожать. Авантюрин стекает с края кровати, сталкивается коленями с полом, и руки, нежные и надёжные, обхватывают его, тянут ближе, вырывая из объятий той тьмы, которая всегда стоит за плечом и ждёт, когда Авантюрин оступится. Без её веса на коже тело враз становится невесомым, как когда-то давно на арене, и чувство свободы заполняет кровеносные сосуды, пульсирует под горлом, вырывается воем из лёгких и солью из глаз. Авантюрин не знал, что бывает так легко.