-Два за практику

      ‎Новое утро ворвалось в мою жизнь не простой сменой дня, а словно кто-то перелистнул страницу бытия, и она оказалась не следующей по счету, а волшебной, позаимствованной из совсем иной, сияющей книги. ‎ ‎      Я открыла глаза, и в груди что-то сладко и трепетно ёкнуло — не от назойливого звона будильника, а от немого, но яркого вопроса, витавшего в самой атмосфере. Воздух в комнате был не просто утренним; он был густым, заряженным, подобно нектару, и каждый вздох запускал по жилам не искорки, а настоящие фейерверки никому не адресованной радости. ‎ ‎      Поднявшись и пройдя в ванную, я увидела в зеркале изменённое отражение. В уголках губ таилась загадочная улыбка, предназначенная не мне и не кому-то конкретно, а просто утру, миру, ослепительному солнцу, пылающему за окном. ‎       ‎«В кого?»— лениво промелькнула мысль. «Не в кого. Просто… влюблена». ‎       ‎И это было одновременно странно и восхитительно. Зубная щётка в руке превратилась в волшебный жезл, а пенка — в заговорённую эссенцию. Вода в душе омывала не просто тело, а смывала последние следы сна, обнажая кожу для прикосновения этого нового, необъяснимого дня. ‎ ‎      Одеваясь, я вдруг осознала, что платье в ромашках — не просто удобная одежда для работы, а самый что ни на есть подходящий наряд. А для чего? Для этого состояния. Оно было лёгким, воздушным и цвело, как эти самые полевые цветы. Нанося на лицо крем, я чувствовала, будто это — частицы того самого таинственного света, что наполнял меня изнутри. ‎       ‎Дорога в детский сад превратилась в путешествие по городу, внезапно раскрывшему передо мной все свои чары. Я ступала по тротуару, и шаги мои были невесомы, будто под ногами расстилалось облако. Я ловила на себе взгляды прохожих, и мне чудилось, что они не просто смотрят, а узнают во мне родственную душу — такую же, зачарованную этой беспричинной радостью. ‎ ‎-Молодой человек на остановке, вчера читавший книгу? Может быть, в него? Нет… — мысль скользнула и уплыла, не оставив следа. ‎ ‎-Пожилой мужчина профессорского вида? Или, быть может, в ту женщину, что продаёт сирень на углу, от которой кружилась голова? ‎       ‎Но это не имело значения. Весь мир стал объектом этой внезапной, всеобъемлющей влюблённости. Я влюбилась в шелест листвы, в отдалённый гул автобуса, в ласковую прохладу утреннего ветерка. ‎       ‎В автобусе я устроилась у окна, и случайная музыка в наушниках обрела невероятную глубину. Каждая нота становилась каплей того же эликсира, что бродил у меня в крови. Я смотрела на своё отражение в стекле — девушку с размытыми чертами и сияющими глазами — и не узнавала себя. Это была я, но окрылённая тайной. Тайной, не требующей разгадки. ‎       ‎Подойдя к ярким воротам детского сада, я на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. Внутри всё так же пело и трепетало. Я не знала, в кого влюблена. Может, в грядущий день? В запах свежескошенной травы? В того, кого ещё не встретила, но чей образ уже витал в воздухе, заставляя сердце биться в особом, ликующим ритме? ‎       ‎Я глубоко вдохнула, расправила плечи и вошла внутрь, неся с собой этот лёгкий, необъяснимый бриз. Сегодня дети будут капризничать, есть манную кашу и размазывать краски по столам. Но я знала, что буду смотреть на них и видеть в их шалостях не повод для раздражения, а чистое, непосредственное чудо. Потому что моё сердце было раскрыто настежь для всего мира, и оно пело свою немую, восторженную песню — песню влюблённости без имени и лица. ‎ ‎      День тек в своём привычном русле: приём детей, зарядка, занятия, игры, прогулка, обед и, наконец, тихий час. ‎       ‎Но к этому времени от утреннего окрылённого состояния не осталось и следа. Причина? Я и сама не знала. Просто на душе стало тоскливо и пусто. Всё те же лица, те же заботы… Чувствовалось, что должно произойти что-то важное, но что именно? ‎ ‎      И это «что-то» случилось. Я сама не заметила, как сон сморил меня, и я уснула прямо за столом в детской спальне. Да, так сладко и глубоко уснула, что не сразу поняла — это сон. Он был не ярким и кричащим, а приглушённым, окутанным мягким светом, будто от настольной лампы. ‎       ‎Я оказалась не в шумной, оглушённой детскими голосами группе, а в тихом кабинете, заваленном книгами и пропитанном ароматом старой бумаги и кофе. За окном царила густая, бархатная ночь. ‎       ‎Я сидела, сжимая в руках томик стихов, а напротив, в кожаном кресле, расположилась моя куратор, Оксана Игоревна. Однако от строгости в её чертах не было и следа. Она откинулась на спинку, и её светлые, невероятно внимательные глаза смотрели на меня не как на студентку, а как на интересного собеседника. Короткие белокурые кудри, словно взъерошенное пёрышко, светились в тёплом свете, создавая удивительный контраст с её глубоким, мудрым взглядом. ‎ ‎— Вы боитесь тишины, Лилия? — спросила Оксана, и её голос, обычно ровный и стальной, теперь был тихим и бархатным, как сама ночь. ‎       ‎Вместо ответа я протянула ей книгу, раскрытую на стихотворении, которого не понимала умом, но чувствовала всей душой. Она взяла её, и наши пальцы едва коснулись. Её прикосновение было лёгким, как дуновение. ‎ ‎      И тогда произошло чудо. Суровая броня, всегда окружавшая преподавательницу, растворилась без остатка. Она улыбнулась, и лучики морщинок у глаз ожили, превратившись не в знаки усталости, а в карту былой, счастливой задумчивости. Её улыбка была тёплой и немного грустной. ‎ ‎— Ах, это… — прошептала она. — Здесь не нужно понимать. Здесь нужно чувствовать. ‎ ‎      Она поднялась, и её статная фигура отбросила на стену уютную тень. Подойдя ко мне, она коснулась моей руки, и я почувствовала лёгкий, терпкий аромат её духов — не сладкий, а древесный. Это прикосновение не было ни поучением, ни одергиванием. Оно стало объятием в миниатюре — жестом, полным такой неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание. ‎ ‎— Иногда знание приходит не через голову, а через сердце, — сказала она, и её голос прозвучал так близко и доверительно, будто она делилась самым сокровенным секретом. — Вы это чувствуете. Я вижу. ‎ ‎      Затем она легонько, почти по-матерински, поправила прядь волос у моего виска. Её пальцы были удивительно мягкими. ‎ ‎— Не гоните мысль. Дайте ей уснуть. Как сейчас. ‎       ‎И я почувствовала, как всё моё существо наполняется тихим, глубоким покоем. Я была подобна хрупкому алмазу в надёжной оправе — не сдавленная, а защищённая, удерживаемая с такой заботой, что мне оставалось лишь сиять в этой благодатной тишине. ‎ ‎      Я проснулась с этим ощущением — с памятью о тёплой тяжести руки на плече и тихом голосе, раскрывшем мне не стихотворение, а душу самой Оксаны. На душе было светло, тепло и щемяще-сладко, будто от прикосновения к чему-то подлинному и навеки сокрытому от посторонних глаз. ‎ ‎      Отпустить это дивное чувство мне помог аккуратно сложенный листок, лежавший прямо у моих рук, на которых я и проспала, вероятно, несколько минут. ‎ ‎      Слегка смутившись, я взяла его и осторожно развернула, стараясь не потревожить двадцать спящих малышей. ‎       ‎«Доброе утро, Ласукова! Когда проснётесь, будьте добры явиться ко мне в методический кабинет с дневником, где написаны все анализы и план на завтра». ‎ ‎      А внизу — подпись: «Ваша О.И.». Можно было и не подписываться; я без труда узнала бы автора этого послания. ‎ ‎      И тут моё мимолётное возмущение по поводу излишней официальности сменилось настоящей паникой. Я взглянула на часы в телефоне и с ужасом осознала, что проспала полчаса. До конца смены оставался час, а дневник мой не был написан от слова «совсем». Теперь предстояло либо идти его сдавать, либо самой сдаваться — я уже и сама не поняла, что вернее. ‎ ‎      И тогда я приняла скоропалительное, отчаянное решение. ‎«Была не была!— подумала я. — Хуже уже не будет. Наше знакомство с самого начала не задалось». ‎       ‎И, глубоко вздохнув, я вышла из спальни...