-Два за практику

‎Утро после: Свинцовое покаяние

‎       ‎Сознание возвращалось не спеша и неохотно, будто протискиваясь сквозь узкую щель, забитую ватой. Голова… о, Боже, голова. Это была не боль, а нечто большее – целая чужеродная планета, притянутая гравитацией к хрупкому стержню шеи. Каждый удар пульса, медленный и тяжёлый, отдавался в висках глухими ударами молота по наковальне. Я лежала с закрытыми глазами, а по языку полз отвратительный, сладковато-металлический налёт – сплав вчерашнего дешёвого джина и уже проступившего, ещё неосознанного стыда, который тяжелым камнем давил на солнечное сплетение. ‎ ‎      Обрывки. Воспоминания были похожи на сгоревшую плёнку: чёрные провалы и ослепительные, но бессвязные вспышки. Гулкая музыка, крики, раскалённый от тел воздух, стол, утопающий в стаканах. И… она. Оксана Игоревна. Призраком из параллельной, упорядоченной вселенной явившаяся в наш дымный, пьяный ад. Её лицо в полумгле – не строгое, а растерянное, отстранённое, будто учёный, забредший в дикие джунгли. А потом – чёрная бездна, обрыв. Но на самом краю этого обрыва, прямо перед падением в небытие, – всполох. Тёплое, влажное, дрожащее прикосновение. Призрак губы к губе. Нет. Не может быть. Это галлюцинация, порождённая алхимией перегара и паники. ‎       ‎С трудом отклеив язык от шершавого нёба, я нащупала на тумбочке телефон. Его экран вспыхнул ослепительным, болезненным светом, будто я посмотрела на сварку. Десяток пропущенных вызовов. Иконки мессенджеров лопались от непрочитанных сообщений. Сердце, замершее было в тягучей апатии, вдруг забилось с такой бешеной силой, что новая волна тошноты, горькой и едкой, подкатила к самому горлу. ‎ ‎      Первое сообщение от Наташки: ‎ ‎Лилька, ты живая? Ты вчера – богиня эпического краха! Легенда ходит по бару! ‎       ‎Следом– от Марины: ‎ ‎Спящая царевна, просыпайся. У нас для тебя целый фотоальбом и устное приложение к нему. Готовься. ‎       ‎Мне было физически отвратительно – тело ныло, будто его переехал каток, а во рту был будто кошачий туалет. Но это было ничто по сравнению с внутренним состоянием: липкой, всепроникающей тревогой, сосущим чувством, что я на краю пропасти, в которую уже заглянула, но не помню, что там увидела. ‎ ‎      И словно по злому року, ожил общий чат «Потрошители литературы». ‎ ‎       Сашка: Лиль, вылезай из скорлупы! Отчёт требуем. Что это было с нашей ледяной королевой? Ты ей на ушко что, манифест зачитала? ‎       ‎Макс: Да, мы вчера как свидетели на суде. Показания давать готовы. Особенно про кульминацию в коридоре. Ты в неё по уши влипла, это же очевидно. ‎ ‎      Марина: Она тебя там, в уборной, на взвод косила? Мы видели, как ты за ней потопала, хищницей такой, а потом ОНА вылетела, будто из пушки, а ты… ты минут через пять выползла, вся в разводах от туши и с лицом побитого котёнка. Драма! ‎ ‎      Меня бросило в жар, а затем резко пробрала дрожь, от которой зубы стучали о стекло экрана. Пальцы онемели и не слушались. ‎

‎Вы что все с ума сошли?Ничего не было. Я вообще ничего не помню

‎       ‎Отправила я, и буквы на экране казались кривыми, чужими. ‎       ‎Наташа (быстро вставила, как всегда): ‎ ‎ Не помнишь? Сейчас коллективным разумом поможем! ‎ ‎      И началось. На экран одно за другим, с издевательским «бульком», посыпались фотографии. ‎       Вот я, багровая, с горящими глазами, кричу тост, держа в руке не стакан, а будто факел революции. ‎       ‎Вот я неестественно обнимаю какого-то растерянного паренька из параллельной группы, что-то горячо ему объясняя. ‎ ‎      Вот я, уткнувшись лицом в бумажную салфетку на барной стойке, – одинокий островок горя посреди моря веселья. ‎ ‎      Каждый кадр был ножом, вонзающимся в самую суть. Стыд нарастал, комом подкатывая к горлу, горячим и непроглатываемым. ‎ ‎      А потом пришло видео... ‎       ‎Короткий, сняный на телефон, трясущийся ролик. Тёмный, замусоренный коридор у туалетов. И на нём… мы. Я, пошатываясь, стою перед ней. Оксана Игоревна, нереальная и хрупкая в этом хаосе, говорит что-то. Её лицо искажено не гневом, а шоком, почти животным отвращением. И потом… о, Господи. Потом я делаю резкий, неловкий шаг. Мои руки вцепляются в рукав её пальто, как клешни. И я тянусь. Камера дёргается, слышен сдавленный смешок за кадром, и на экране, смазано, но неопровержимо, возникает кадр: ‎

‎два силуэта, слившиеся в одно целое. Поцелуй. Нелепый, пьяный, отчаянный и публичный.

‎       ‎Мир рухнул. Тошнота из фонового недомогания превратилась в физическую реальность. Я сорвалась с постели и, спотыкаясь, понеслась в ванную. Ледяная плитка обожгла босые ступни. Я обняла холодную, безжизненную гущу унитаза, и меня выкручивало не столько от похмелья, сколько от вселенского ужаса. ‎

‎Это правда. Это случилось. Я это совершила. С ней.

‎       ‎Еле держа в дрожащих, мокрых от холода руках телефон, я нацарапала ответ. ‎

‎Удалите это.Немедленно. Это не смешно. Это ужасно

‎ ‎      Буквы плясали перед глазами, расплываясь. ‎       ‎Сашка: Эй, спокойно, мы уже всё затерли. Но, Лиль, это был цирк. Ты ей что, публичную исповедь устроила? Она потом метнулась к выходу, будто её хвост подожгли. ‎       ‎Макс: А ты вышла, присела на корточки в углу и ревела. Приговаривала что-то вроде «она теперь навсегда меня возненавидит» и «всё кончено, я всё разрушила». Пафосно, конечно, но в тот момент было даже жалко. ‎       ‎Слёзы хлынули сами, горячие, солёные, обжигающие щёки. Я ненавидела себя. Ненавидела эту слабость, этот хаос в мыслях, этот чудовищный поступок, который не могла даже полностью вспомнить, но отголоски которого чувствовала каждой фиброй души. Я разрушила всё. Все те тонкие, невидимые, полные напряжения и немого диалога нити, что вибрировали между нами. Я превратила нашу тайную, сложную симфонию в дешёвый пьяный скандал, в пиксели для всеобщего обсуждения. ‎       ‎И самое страшное – я помнила не сам поцелуй. Я помнила ощущение. Ощущение тонкой шерсти её пальто под пальцами, запах её духов – не цветочных, а древесных, холодных, как осенний лес, смешанный с запахом собственного стыда. И в её отшатывании, в том потрясении, что мелькнуло в её глазах в последнее мгновение перед провалом в чёрное, было что-то ещё. Что-то, от чего моё разбитое, глупое сердце сжималось не только от страха, но и от дикой, неуместной, раздирающей душу надежды. ‎       ‎Я выключила телефон одним резким движением. Экран погас, оставив меня наедине с гулом в ушах, кислым прахом на языке и абсолютной, всепоглощающей пустотой внутри. Я съежилась калачиком на холодном кафельном полу ванной, прижав лоб к его ледяной, неумолимой поверхности. Я хотела, чтобы этот день не наступил. Мечтала стереть вчерашнюю ночь, как ошибку на черновике. Но ярче любых фотографий перед внутренним взором стояло её лицо в тот миг – не лицо преподавателя, а лицо женщины, сбитой с толку, испуганной и… раненой. И я знала, что рана эта – моих рук дело. И что сегодня, на паре, мне предстоит увидеть последствия. ‎ ‎Вечер: Глухая стена отчаяния ‎       ‎День пролёг тягучим, болезненным маревом, где каждый звук за окном – хлопнувшая дверь, детский смех – заставлял сердце бешено колотиться. Мне чудилось, что это она, что она идёт по лестнице, чтобы высказать всё, что не успела в том злополучном, проклятом коридоре. Я пролежала в постели до самых сумерек, уставившись в потолок, где трещина возле люстры вдруг обрела зловещее сходство с искажённым контуром приоткрытых губ. Моих? Её? Это уже не имело значения. ‎       ‎Физическое недомогание отступило, уступив место другой, душевной тошноте – глубокой, разъедающей, ядовитой. Я была пустой скорлупой, наполненной до краёв жгучим стыдом и леденящим, парализующим страхом. Страхом перед завтрашним утром. Перед её взглядом. Перед тем, как я переступлю порог аудитории, где воздух будет густым, как кисель, от невысказанных слов и красноречивых пауз. ‎       ‎Телефон лежал рядом, немой обвинитель и одновременно единственный шаткий мостик к спасению. Но спасению чего? Наших… чего? Отношений? Каких отношений, Лиля? Между преподавателем и студенткой, грубо переступившей все мыслимые и немыслимые границы. Между женщиной, которую я, казалось, ненавидела за её безупречную, ледяную недоступность, и… и о которой думала постоянно. Чьи лекции ловила, затаив дыхание, чей взгляд искала в учительской сквозь стеклянную перегородку, чьё редкое, скупое одобрение грело душу сильнее любых восторгов со стороны других. ‎       ‎Неразделённая любовь? Нет, это слово было слишком чистым, слишком возвышенным для того грязного, колючего клубка из восхищения, вызова, болезненного влечения и отчаянного желания дотронуться, ранить, вызвать хоть какую-то живую реакцию в её глазах-айсбергах. Я хотела быть для неё не просто одной из многих. Я жаждала быть той самой, что способна её раскачать, задеть, достучаться. И каким же идиотским, пьяным тараном я воспользовалась! ‎

‎Нужно было писать. Объяснять. Извиняться. Просить. Хоть что-то сказать.

‎       ‎Я взяла телефон. Пальцы, холодные и непослушные, отказывались служить. Белый экран нового сообщения светился в темноте комнаты, как вход в иной, пугающий мир. ‎

‎21:03:

‎

‎«Оксана Игоревна, я… я не знаю, что на меня нашло вчера. Я была не в себе, пьяна до беспамятства. Это не оправдание, это лишь констатация факта. Пожалуйста, простите за этот неприемлемый и отвратительный поступок. Я больше никогда…»

‎       ‎Стираю.Звучит пошло и слабо. Как попытка спрятаться за алкогольный туман, сняв с себя груз ответственности. А я несу его. Весь. ‎

‎21:17:

‎

‎«Я помню обрывки. Помню, что это была моя инициатива. Помню Ваш шок. Мне невыносимо стыдно. Я разрушила всё профессиональное расстояние и, вероятно, Ваше уважение. Я понимаю, если Вы решите, что мне стоит прекратить посещение Ваших занятий. Я готова к любым последствиям.»

‎       ‎Стираю.Слишком сухо, казённо. Будто служебную записку пишу. И это «профессиональное расстояние»… Какое лицемерие. Я никогда не хотела расстояния. Я хотела… близости. Любой. Даже такой – уродливой, взрывной, калечащей. ‎

‎21:45 (сквозь предательские слёзы):

‎

‎ «Я знаю, что всё испортила. Знаю, что Вы, наверное, презираете меня сейчас. Но я трезва и говорю ясно: то, что я чувствую к Вам, не имеет ничего общего с уважением студента к преподавателю. Это сложнее, запутаннее и страшнее. Вчерашний кошмар – лишь его уродливая, пьяная вспышка. Простите. Просто… простите.»

‎       ‎Стираю в панике.Слишком откровенно. Это признание. После вчерашнего оно прозвучит как продолжение безумия, как навязчивость. Она испугается. Заблокирует. Подаст рапорт. ‎

‎22:30 (в приступе глухой ярости на саму себя):

‎

‎ «А Вы почему там были? В этом баре? Вы следили? Пришли посмотреть, как Ваша образцовая студентка превращается в животное? Дождались, чего хотели?»

‎ ‎      Стираю,едва закончив. Злость – трусливая защита. Защита от всепоглощающего страха и боли. Но злиться на неё – низко и нечестно. Она ничего не хотела. Она просто жила. А я ворвалась в её жизнь со своим пьяным, разрушительным ураганом. ‎       ‎Я швырнула телефон на кровать, как раскалённый уголёк. Он мягко плюхнулся на одеяло, и экран погас, будто устав от моих метаний. Темнота в комнате стала плотной, физически ощутимой. Я обхватила колени руками, прижала к ним лоб. Внутри стоял немой, безысходный вой. Я потеряла её. Даже то хрупкое, странное, сотканное из молчаливых взглядов и интеллектуальных поединков «нечто», что висело между нами, я растоптала в пьяном угаре. ‎       ‎Завтра. Завтра будет суд. Я увижу в её глазах не холодную строгость, а настоящую, человеческую неприязнь. Или, что страшнее, – полное, ледяное безразличие. Она перестанет меня замечать. Я стану пустым местом, досадной помаркой в журнале, которую стараются забыть. ‎       ‎Любовь ли это? Не знаю. Знаю лишь, что она заняла в моём сознании и сердце пространство, на которое не имеет права. Знаю, что мысль о том, чтобы больше никогда не видеть, как она поправляет очки, шелестя страницами, не слышать её низкий, ровный, завораживающий голос, – вызывает во мне паническую, животную тоску. ‎       ‎Я не могу написать. Не могу подобрать слов, которые не усугубят катастрофу. Я в тупике. В клетке собственного безрассудства. ‎ ‎      Я легла, натянула одеяло с головой, но оно не грело. Внутри всё промерзло насквозь. Отчаяние – тяжёлый, чёрный булыжник на груди. Он давил, не давая вдохнуть полной грудью. Я закрыла глаза, и под веками, как на проклятом повторе, замелькал тот смазанный кадр. Сближающиеся тени лиц. Её широко раскрытые, полные ужаса глаза. ‎       ‎Слёзы текли беззвучно, горячими ручьями в подушку, оставляя солёные пятна. Я заснула не потому, что хотела спать, а потому, что измученное сознание, раздавленное грузом стыда, страха и этой невыносимой любви-ненависти, наконец, отключилось, даруя несколько часов беспробудного небытия перед неминуемым завтра. ‎ ‎Понедельник: Линия фронта ‎       ‎Утро началось с мелкой, но красноречивой диверсии. Руки дрожали так, будто я только что вышла из ледяной воды. Стакан соскользнул, и вода, холодная и равнодушная, хлынула на стол, стремительно поглощая аккуратные конспекты по теории литературы – ироничная метафора, которая в иное время позабавила бы меня. Сейчас же я просто тупо наблюдала, как жидкость размывает слова о «гармонии формы и содержания». Схватив тряпку, я стала вытирать лужу резкими, нервными движениями, и пальцы вдруг наткнулись на забытую вчера фразу, выведенную на полях в порыве отчаяния: ‎

‎ «Она смотрит на мир, как на сложный, но решаемый ребус. А на меня – как на досадную ошибку в подсчётах»

‎       ‎Я скомкала лист и швырнула его в сторону мусорного ведра. Он не долетел, упал на пол, развернувшись предательской строчкой. Пришлось поднимать. ‎ ‎      Дорога в колледж напоминала прохождение через строй. Каждый взгляд прохожего казался оценивающим, каждая улыбка – насмешкой. В автобусе, вцепившись в поручень, я ловила обрывки чужих диалогов: ‎«…всё, точка, я с ним больше не разговариваю…» ‎ «…кофе холодный, прямо как мои чувства…»       ‎ Каждая фраза била по натянутым, как струны, нервам. Я вышла на две остановки раньше, решив идти пешком, чтобы хоть ненадолго отсрочить неминуемое. Осенний воздух, влажный и студёный, обжигал лёгкие, но прочистить голову не помогал. ‎ ‎      Колледж встретил меня не просто шёпотом за спиной, а целой симфонией микро-взаимодействий. В гардеробе тётя Люда, женщина обычно предельно сдержанная, сегодня, вручая номерок, задержала на моём лице внимательный, печальный взгляд и тихо, так, что слышала только я, сказала: ‎ ‎-Держись, девочка. Всё бывает. Пройдёт ‎ ‎       От этой неожиданной, простой человеческой доброты у меня в горле встал тугой, горячий ком. На лестнице меня обогнала ватага второкурсниц. Одна, поймав мой взгляд, вдруг громко фыркнула и, тыча подругу локтем в бок, прошипела: ‎ ‎-Глядь-ка, это же та самая, что с Коршунихой в баре… ‎       ‎Подруга одёрнула её, и они, хихикая, скрылись за поворотом. Слухи уже не просто ходили – они летали на крыльях, обрастали плотью, становились частью колледжного фольклора. ‎       ‎И тут я увидела её. Не в аудитории, а в просвете стеклянных дверей библиотеки. Она разговаривала с заведующей, и на её лице играла та самая, редкая, официальная полуулыбка, что никогда не добиралась до глаз. Я замерла в тени колонны, наблюдая. Она кивала, её пальцы с нервной грацией перебирали корешок старого тома. И вдруг – будто антенной уловила направление моего взгляда – она резко, почти неестественно, обернулась. Наши глаза встретились через стекло и пространство шумного холла. Она не отпрянула. Она… погасла. Улыбка сползла с её лица, как маска, обнажив каменное, абсолютно пустое выражение. Она медленно, с преувеличенным равнодушием, отвела взгляд, будто перед ней было лишь пятно на стекле, и продолжила беседу. Этот взгляд, полный тотального, бесповоротного отрицания моего существования, ударил больнее любой пощёчины. ‎       ‎Перед парой, в туалете, я пыталась привести себя в порядок. Умывалась ледяной водой, надеясь, что холод прошибёт туман. В это время в кабинку рядом зашла Наташа, устроившись перед зеркалом у раковины. ‎ ‎–Ну что, героиня дня? – начала она, с наслаждением подводя губы яркой помадой. – Готовишься к триумфальному возвращению на сцену? Кстати, о пятнице. Ты там не только с нашей снежной королевой эпопею устроила. Ты ещё Ваську из 43-й, того долговязого, почти сломила потоком философии. Толковала ему про то, что «желание – это попытка иррационального преодолеть гравитацию разума». У парня глаза на лоб полезли. Он потом полчаса сидел, на тебя уставясь, как кролик на удава. ‎       ‎Я вышла из кабинки,не отвечая, и уставилась на своё мокрое, бледное, искажённое отражение в зеркале. Я была чужая самой себе. ‎ ‎–Она сегодня, – продолжала подруга, ловко собирая волосы в хвост, – выглядит так, будто не спала, а разрабатывала стратегию обороны крепости. Будь начеку, Лиль. Это будет не лекция. Это будет спецоперация по зачистке территории от нестабильного элемента. В твоём лице. ‎ ‎      Её слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым шлейфом, пока мы шли к аудитории. Ноги стали ватными, негнущимися. ‎       ‎Пара началась. Аудитория была забита до отказа – слухи сделали своё дело, превратив обычное занятие в шоу. Оксана Игоревна вошла с первым же звонком, чётко, как по линейке. На ней был тёмно-синий, безупречно сидящий костюм, похожий на доспехи. Она поставила папку на кафедру, обвела взглядом зал. Её взгляд, холодный и методичный, скользнул по рядам, по лицам, но на моём не задержался ни на микросекунду. Создавалось полное ощущение, что в её журнале против моей фамилии уже стоял жирный, чёрный прочерк. ‎ ‎– Сегодня мы углубимся в анализ поэтики Александра Блока, – её голос прозвучал ровно, безупречно, как отшлифованный лёд. – Обратимся к «Незнакомке». Традиционный взгляд видит в ней символ недостижимого идеала, мистическое видение. Однако давайте копнём глубже. А что, если эта «недостижимость» – не имманентное свойство образа, а сознательный, даже подсознательный выбор самого лирического героя? Не психологическая ли это защита от чего-то более реального и пугающего? ‎       ‎Она расхаживала перед доской. Каждое слово, каждый жест, каждый поворот головы были отрепетированы и выверены. Она была великолепна в своей недосягаемости. Она воздвигла вокруг себя неприступный бастион из терминов, цитат и исторического контекста. ‎ ‎– Ласукова, – она обратилась ко мне внезапно, и от звука по спине пробежали ледяные мурашки. – На прошлом занятии вы импровизировали на тему «несбывшегося». Как, на ваш взгляд, коррелирует этот концепт с блоковской «сверхреальностью» образа? Не является ли «несбывшееся» в таком случае просто удобной ширмой, прикрывающей банальный страх перед реальным, земным, человеческим контактом? ‎ ‎      Вопрос был облачён в академические одежды, но в самом её голосе, в лёгкой, едва уловимой дрожи на последних словах, сквозила сталь. Она не спрашивала. Она наносила примитивный удар, публично низводя любую возможную дискуссию до уровня «страха» и «психологии», отрезая все пути к метафизике, к высокому, к… тому, что было между нами. ‎       ‎Я встала. В аудитории воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старой парты у окна. ‎ ‎–«Сверхреальность», Оксана Игоревна, – начала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не подвёл, – зачастую рождается именно из невозможности контакта земного. Это не ширма. Это параллельная вселенная, которую дух выстраивает в тот момент, когда плоть бессильна или не смеет. Герой не боится контакта. Он осознаёт, что любой, даже мимолётный контакт с «реальным» неминуемо превратит Незнакомку в просто женщину. А это превращение будет равносильно нарушению всех законов его внутренней вселенной. Это не трусость. Это… жертвенность во имя сохранения самой возможности идеала. ‎ ‎      Я смотрела прямо на неё. Мы обе понимали, что речь идёт не о Блоке. ‎Она медленно подошла к кафедре и оперлась на неё костяшками пальцев.Они побелели от напряжения. ‎ ‎–Очень поэтично, – произнесла она, и в её интонации впервые появилась не просто холодность, а тонкая, ядовитая насмешка. – «Жертвенность». Удобнейшая категория. Она апологетизирует пассивность, возводит в ранг добродетели обыкновенную неспособность принять на себя ответственность за собственное желание. Вы предлагаете любоваться красотой экспоната за бронированным стеклом, восхищаться прочностью этого стекла и называть подобное созерцание – глубиной чувства. Я же называю это инфантильным эскапизмом. ‎       ‎В аудитории кто-то резко вдохнул. Она перешла границы, перейдя с анализа текста на прямую личностную оценку. ‎ ‎–А вы не задумывались, – выпалила я, чувствуя, как жар заливает щёки, а в груди что-то рвётся, – что иногда «взять ответственность» – это как раз и означает НЕ разбивать стекло? Не разрушать хрупкий, существующий порядок вещей, даже если душа кричит от желания его нарушить? Что подлинная сила – не в захвате и обладании, а в способности вынести это «хочется», не превращая всё вокруг, включая объект желания, в груду бесполезных осколков? ‎       ‎Голос мой сорвался на последних словах,перейдя почти в шёпот, но в наступившей мертвой тишине он прозвучал оглушительно громко. ‎       ‎Оксана Игоревна выпрямилась во весь рост. Вся её фигура, её осанка, жестко сжатые губы выражали ледяное, беспощадное презрение. Но в её глазах, в этих всегда ясных, пронзительно-синих глазах, я увидела не презрение. Я увидела чистый ужас. Ужас человека, у которого выбивают последнюю дверь, за которой – профессиональная катастрофа и личный крах. ‎ ‎–Ваши домыслы, – её голос стал тихим, низким и оттого в десять раз страшнее, – не имеют более никакого отношения к предмету обсуждения. Они циничны, беспочвенны и демонстрируют полное непонимание не только поэтики символизма, но и базовых принципов академической дискуссии. Вы не ведёте диалог. Вы устроили дешёвый, истеричный спектакль, пытаясь прикрыть им собственную интеллектуальную несостоятельность. ‎       ‎Она сделала паузу. В этой паузе был слышен её собственный, сдавленный, неровный вдох. ‎ ‎–Выйдите. Сию же минуту. И не возвращайтесь на мои занятия до особого распоряжения. Ваше присутствие здесь оскорбительно для меня и неприемлемо для учебного процесса. ‎       ‎Приговор был оглашён. Без крика, без истерики, но с каменной, неопровержимой окончательностью. В звенящей, давящей тишине я собрала вещи. Рюкзак казался неподъёмным, как будто набит не книгами, а свинцом. Проходя мимо кафедры, я уловила, как она, уже обращаясь к группе, говорит, и голос её вновь ровен, но я-то знала, что внутри всё ещё бушует буря: ‎ ‎–Продолжим. На чём мы остановились? Ах, да – на мистическом, трансцендентном начале как источнике… ‎ ‎      Я вышла в коридор. Дверь закрылась за мной с мягким, но безжалостным щелчком, отрезав меня от звука её голоса, от наэлектризованной атмосферы аудитории, от всего. Я не стала прислоняться к стене. Я просто застыла у окна, глядя сквозь грязное стекло в серое небо. По коридору пробежали, смеясь, двое первокурсников. Их взгляды скользнули по мне без малейшего интереса. Я была для них частью интерьера. Никто из моих «друзей» не вышел вслед. Они остались там, в тепле, под гипнозом её слов. Я была изгнана. Не только из кабинета. Я была вычеркнута из её реальности. И этот длинный, холодный, пропахший пылью и отчаянием коридор казался теперь единственно верным, законным местом для меня – местом изгнанницы. ‎