Черное солнце

***

                           Воздух в таверне «Заблудший путник» был густым, как похлебка, и пропитанным запахом дешевого пива, дыма и человеческого пота. В углу, за массивным столом из темного дуба, сидел Чон Чонгук. Его ладонь, покрытая старыми шрамами и свежими ссадинами, сжимала глиняную кружку так крепко, что костяшки побелели. Ему было тридцать пять, и каждый из этих лет лежал тяжелым грузом на его широких плечах, высекая морщины у глаз и жесткую складку у рта. Шрам на левой щеке, подарок оборотня с железными когтями, бледной полосой выделялся на загорелой коже. Его темные, почти черные волосы были коротко острижены, как и полагается солдату Церкви, а карие глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас отражали пламя камина, выдавая усталость, которую он никому не позволял видеть.       — Итак, говоришь, след свежий? — его голос был низким, глухим, перекрывая гомон трактира.       Намджун, его правая рука и единственный, кому он доверял хоть немного, отхлебнул вина. Его умное лицо с острыми скулами было серьезным.       — Не просто свежий. Он даже не скрывался. В Чернолесье, в полутора днях пути отсюда. Сила… Чонгук, я такого не чувствовал никогда. Воздух трещит, как перед грозой. Пахнет озоном и горьким миндалем.       — Черная магия, — констатировал Чонгук, выпуская воздух. — Клан Теней. Они снова активизировались.       — Слухи ходят, что ими правит наследник старой крови, — в разговор вступил Хосок, сидевший напротив. Его рыжие волосы были растрепаны, а зеленые глаза, обычно озорные, сейчас сузились. — Молодой, но сила у него древняя, от самой земли. Зовут его Тэхён. Говорят, его взгляд может заморозить душу.       Чонгук усмехнулся, звук был сухим и безрадостным.       — Его взгляд встретится с лезвием моего клинка. И разговорится он с распятием. Завтра на рассвете выдвигаемся.       Он не видел, как Намджун и Хосок обменялись быстрым, напряженным взглядом. Не видел, как пальцы Намджуна нервно постучали по столу. Он видел только образ в голове: силуэт в ночи, искаженный магией, и свою собственную руку, поднимающую серебряный меч с рунами. Очищение. Это было его предназначение. Его долг.       Чернолесье оправдывало свое имя. Древние дубы и ясени сплетались кронами так плотно, что даже в полдень царил зеленоватый полумрак. Воздух был тихим, мертвым. Не пели птицы, не стрекотали насекомые. Только ветер шелестел листьями, словно перешептываясь о приближении незваного гостя.       Чонгук двигался бесшумно, как тень, его темный плащ сливался с окружающей мглой. Инстинкты, отточенные годами, вели его по невидимой нити. Запах горького миндаля стал явственнее. И еще что-то… Сладковатый, пьянящий аромат цветущего дурмана.       Он вышел на поляну. И замер.       Посреди луга, залитого редким лучом солнца, пробивавшегося сквозь чащу, стоял он. Высокий, почти хрупкий на вид, в просторном черном камзоле, развевающемся от легкого ветерка. Его иссиня-черные волосы, длинные и прямые, падали на плечи, обрамляя лицо неземной, ледяной красоты. Кожа была бледной, как лунный свет, а глаза… Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. Глаза были черными. Не темно-карими, а абсолютно черными, бездонными, как глубины колодца в беззвездную ночь. В них не отражалось ни солнце, ни небо, ни страх.       — Инквизитор, — произнес Ким Тэхён. Его голос был мелодичным, тихим, но он разнесся по поляне с отчетливостью колокольного звона. — Я тебя ждал.       — Ведьма, — выдавил Чонгук, высвобождая меч из ножен. Серебро вспыхнуло тусклым блеском в зеленом сумраке. — Твоя вольная жизнь окончена.       Тэхён улыбнулся. Это была недобрая, печальная улыбка.       — Вольная? О, охотник. Ты и понятия не имеешь, что такое неволя.       Он не сделал ни одного жеста, но воздух вокруг него сгустился, зарядился силой. Тени у его ног ожили, поползли по траве, длинные и цепкие, как щупальца.       Чонгук рванулся вперед. Его атака была молниеносной, отточенной до автоматизма. Меч просвистел, рассекая тень, которая тут же рассыпалась, чтобы сомкнуться вновь. Он кружил, уворачивался, рубил. Магия била в ответ волнами невидимого давления, сбивая дыхание, пытаясь проникнуть под кожу, заморозить кровь. Один из щупалец тени обвил его лодыжку, повалив на землю. Чонгук отсек его, катаясь в сторону, чувствуя, как леденящий холод проникает через кожу.       Он вскочил. Их взгляды встретились через поляну. В черных глазах Тэхёна Чонгук увидел не злобу, а любопытство? И бесконечную, всепоглощающую усталость.       — Довольно, — мягко сказал Тэхён. — Игра надоела.       Он поднял руку. И небо потемнело. Не сгустились тучи — просто свет померк, будто солнце затмила невидимая сила. Из-под земли, из стволов деревьев, из самого воздуха хлынула тьма. Она обрушилась на Чонгука невесомой, но невероятно тяжелой лавиной. Он вскрикнул, почувствовав, как магия продавливает его доспехи, кожу, кости, ищет слабину в его воле, в его душе. Он упал на колени, упершись мечом в землю. Звон в ушах. Горький привкус крови на языке. Сквозь пелену перед глазами он видел, как Тэхён медленно приближается, его босые ноги не оставляли следов на траве.       — Силен, — задумчиво произнес ведьма. — Жаль.       Чонгук собрал последние силы, чтобы сделать отчаянный выпад. Но Тэхён был быстрее. Он лишь коснулся пальцем лба инквизитора.       Вспышка. Абсолютная, всепоглощающая боль. Не физическая, а глубинная, будто душу вырывают с корнем и швыряют в бездну. Чонгук не помнил, как кричал. Он помнил только эти черные, бездонные глаза, смотревшие на него без ненависти и без жалости, как на неизбежное явление природы. А потом — темнота.       Он очнулся от звука приглушенных голосов. Голова раскалывалась. Он лежал на холодной каменной плите, но узнавал место — старый охотничий домик на краю Чернолесья, их временная база. Сквозь щели в ставнях пробивался лунный свет.       — …слишком много знает, Намджун. Он докопается. До тебя. До наших договоренностей с кланом.       Это был голос Хосока. Напряженный, сдавленный.       — Он не должен был наткнуться на Тэхёна так быстро, — ответил голос Намджуна. Спокойный. Рассудительный. Предательский. — Это промедление. Церковь уже интересуется нашими дополнительными доходами. Чонгук — прямой путь к виселице для нас обоих.       Ледяная волна прокатилась по жилам Чонгука, пересиливая боль. Предательство. Горькое, как желчь, поднялось к горлу.       — Что предлагаешь? — спросил Хосок.       — Мы не можем сделать это сами. Слишком много вопросов. Но… Мы знаем, где он будет завтра. И мы знаем могущественного «союзника», который только что почувствовал вкус его силы. Мы передаем информацию Тэхёну. Пусть инквизитор падет от руки ведьмы. Поэтично и чисто.       Чонгук заставил себя не шевелиться, дышать ровно и поверхностно. Бешенство, острее любого клинка, резало изнутри. Он слышал, как скрипнула дверь, как шаги затихли вдалеке. Он остался один. В темноте. С разбитым телом и растерзанной верой.       На рассвете он ушел, игнорируя головокружение и боль. Он не пошел в город. Он пошел вглубь леса. По следам, которые оставил сам. У него был план. Один-единственный, отчаянный план — найти логово ведьмы и устроить ему такую ловушку, из которой не выбраться даже магу. Он использовал все свои знания, все запрещенные церковью ловушки с серебром и железом, священными рунами и ядами. Он вырыл ямы, натянул нити, заложил заряды из священного пороха. Сердце его было пустым, в голове звучал только холодный, методичный голос мести.       Он ждал на той же поляне. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона.       Тэхён появился, как и в прошлый раз, бесшумно. Но в его глазах читалась легкая недоуменная настороженность.       — Ты вернулся, — произнес он. — Глупец.       — Сегодня умрет кто-то один, — прохрипел Чонгук. — И это буду не я.       Он дернул за спрятанный шнур.       Лес взорвался светом и грохотом. Серебряные осколки, летящие со свистом, железные шипы, выскакивающие из земли, сеть, сплетенная из освященной пакли, пропитанная святой водой, — вся смертоносная механика инквизиции пришла в движение.       Тэхён отреагировал мгновенно. Щит из сгущенной тени встал вокруг него, поглощая осколки. Он рванулся в сторону, уворачиваясь от шипов, его движения были неестественно плавными и быстрыми. Но Чонгук рассчитывал на это. Последняя ловушка была под ногами. Каменная плита, на которую ступил Тэхён, провалилась, увлекая его в яму, утыканную серебряными кольями.       Но ведьма не упал. Он завис в воздухе, на мгновение, черные глаза расширились от искреннего изумления. И в этот миг Чонгук атаковал. Не мечом. Он выхватил из-за пояса маленький арбалет, заряженный единственным серебряным болтом, наконечник которого был выточен из кости святого. Выстрел.       Тэхён, отвлеченный ловушками, не успел уклониться полностью. Болт вонзился ему в плечо, неглубоко, но достаточно. Он вскрикнул — первый искренний звук боли, который Чонгук от него слышал. Темная магия на миг вспыхнула и погасла. Тэхён рухнул на землю, схватившись за рану. Из прокола сочилась не кровь, а густое, чернильно-черное вещество.       Чонгук подошел, занося меч для последнего удара. Он смотрел в эти бездонные черные глаза, теперь полыхающие нечеловеческой яростью и болью. Он победил.       — Прощай, ведьма, — прошептал он.       Тэхён, стиснув зубы, прошипел:       — Охотник… Ты даже не представляешь, какую услугу… ты мне оказал.       И он исчез. Не уплыл в тень, не телепортировался. Он просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах озона, горького миндаля и несколько капель черной «крови» на траве.       Чонгук стоял среди руин своих ловушек, тяжело дыша. Он победил? Тогда почему чувство было таким горьким, таким пустым? И почему на плече, там, где тень коснулась его в первой схватке, теперь горел ледяной огонь, медленно расползаясь под кожей?       Он не знал, что заказанная на него охота уже вышла на финишную прямую. И что его бывшие друзья, Намджун и Хосок, уже передали Тэхёну через темные каналы не только информацию о его местенахождении, но и щедрую оплату за его голову. «Услуга», о которой говорил ведьма, уже была оказана. Теперь оставалось лишь выполнить контракт.       Чонгук пошел прочь с поляны, даже не подозревая, что стал мишенью в игре, где ставки были выше, чем его жизнь. И что его палач уже выслеживал его, ведомый не только приказом, но и личным, новорожденным интересом, и жгучей болью от серебряной раны на плече.                     

***