Крылья и Разум

Утро начиналось как идеальная картинка из её нового, мирного мира. В ванной, запотевшей от пара, Алиса смотрела на своё отражение, тщательно собирая образ, который должен был стать её доспехами и одновременно белым флагом. Короткое каре, уложенное нарочито небрежно и вместе с тем идеально, подчеркивало линию скул. Контраст тёмных верхних прядей и светлых нижних — её маленький бунт, который теперь стал просто частью стиля. Пастельные тени сиреневого и мятного на веках делали взгляд мечтательным, а чёткая стрелка добавляла уверенности, которой внутри не было и следа. Матовый бардовый оттенок на губах говорил: «Я взрослая. Я знаю, чего хочу». Она провела пальцем по лаконичному рисунку на ногте — пересекающиеся линии и крошечное сердечко. Символично. Запутанно, но с надеждой. Одежда стала продолжением настроения: уютный светлый свитшот, в котором можно спрятаться, и дерзкие шорты с цепями, напоминающие, что она — Страж, победительница. Массивные кроссовки на платформе твердо стояли на полу, будто говоря: «Я никуда не сдвинусь». Жемчужное ожерелье у шеи — капля нежности, которую она разрешила себе сегодня. На кухне её ждал завтрак, больше похожий на произведение искусства. Она сфотографировала композицию в бело-розовых тонах: молочный пудинг с тапиокой и клубникой, розоватый и воздушный; салат с креветками и авокадо в сливочном соусе; сверкающий глазурью круассан. Всё было проявлением этой новой, спокойной жизни, где можно заботиться о красоте момента, а не о спасении мира. Она сделала глоток овсяного напитка с ягодным послевкусием, и сладость расплылась внутри, смешиваясь с нервным трепетом. Сегодня был день. Сегодня после уроков она подойдёт к Ноа. Не с запиской и не с дрожащими руками, а так — уверенно, как девушка в матовой бардовой помаде и с цепями на шортах. Она пригласит его на школьный концерт, где будет играть. Впервые. Не как Чёрный Мотылёк, спасающий лес, а как Алиса Эвегрин, просто Алиса, которая написала песню. И, может быть, в этой песне он услышит то, что она никогда не решалась сказать словами. — Ал, это что, особый случай? — раздался с порога голос матери, тёплый и немного удивлённый. Алиса обернулась, чуть смутившись, но улыбнулась. — Можно и так сказать. Просто… хорошее настроение. Мама подошла, поправила воображаемую прядь волос у дочери. В её глазах мелькнула тень чего-то сложного — грусти, вины, неизбежности. — Ты прекрасно выглядишь, солнце. Мне так нравится, когда ты вот так… светишься. — Она замолчала, будто набираясь сил. — Нам нужно поговорить. «Нужно поговорить» — эти слова прозвучали как похоронный колокол по её идеальному утру. Ложка с пудингом застыла на полпути ко рту. — О чём? — голос Алисы suddenly стал тише, чем шуршание её кроссовок по полу. — Я получила ответ. От того университета, в Бриджтауне. Меня приняли на программу. Ведущую программу. — Мама говорила быстро, как будто боялась, что её перебьют. — Это шанс всей жизни, Ал. Для моей карьеры. Для нас. Мы сможем начать всё с чистого листа, в прекрасном городе, где… — Где у меня снова не будет друзей? Где я снова буду «новенькой Алисой, которая странно себя ведёт и ни с кем не разговаривает»? — Алиса поставила ложку. Звук был невероятно громким в suddenly наступившей тишине. Сладость во рту превратилась в ком горечи. — Мы только осели! Я только… я только всё наладила! — Я знаю, дорогая. Но это необходимо. Через две недели. Я уже договорилась… — Две недели?! — Алиса вскочила, и стул с грохотом отъехал назад. Всё её собранное, взрослое спокойствие испарилось. Слетело, как маска. Осталась только девочка, которую снова и снова вырывают с корнем. — Нет! Ты не можешь! Я не поеду! — Алиса, успокойся… — Не говори мне успокоиться! — слёзы, жгучие и предательские, выступили на глазах, размывая идеальную стрелку. — Ты всегда так! Твоя карьера, твоя жизнь! А моя?! У меня здесь дом! Друзья! Школа! Концерт! — Она почти выкрикнула последнее слово, и в нём звучала вся её несбывшаяся надежда. Мама протянула к ней руку, но Алиса отпрянула, как от ожога. — Ты всё испортила! Всё! — Её голос сорвался на крик. Она больше не видела ни идеального завтрака, ни своего отражения в блестящем чайнике. Она видела только туннель, ведущий в очередной чужой город, в очередное одиночество. Не думая, на автомате, она схватила со стула свою старую, потрёпанную куртку — не стильную, а ту, в которой ходила в лес ещё до всей истории со Стражами. И выбежала из дома. Хлопок входной двери отозвался в ушах глухим, окончательным ударом. Массивные белые кроссовки, созданные для городского стиля, теперь с силой шлёпали по асфальту, потом по пыльной обочине, а потом — по мягкой, влажной от утренней росы земле леса. Цепи на шортах звенели в такт её бегу, насмешливо и печально. Она бежала, не разбирая дороги, глубже в зелёную чащу, туда, где когда-то пряталась от всех переездов и непонимания. Туда, где потом обрела силу. Туда, где теперь снова пыталась спрятаться — от самой страшной новости, которую не мог победить никакой Чёрный Мотылёк. Идеальный макияж был безнадёжно испорчен следами слёз. Помада стёрлась о рукав куртки. А мечтательное утро разбилось на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзался в сердце. День, который должен был всё изменить к лучшему, сделал это с пугающей жестокостью.