Нехорошая квартира

Твои плеча закутав в плащ шумящий,  я по небу, сквозь звездную росу, как через луг некошеный, дымящий,  тебя в свое бессмертье унесу... Владимир Набоков. «Живи, звучи, не поминай о чуде». Отрывок Мирон сам не знал, почему его так зацепили газетные статьи об аварии. По-хорошему, не следовало вообще ничего читать о своей смерти. Достаточно было того, что он помнил сам. Однако любопытство не давало ему покоя и неустанно щекотало нервы. Мирон принялся изучать всё, что мог найти о семье женщины, с которой он столкнулся на встречной полосе. Раз за разом Фёдоров возвращался мыслями к имени, к найденному адресу, к фотографиям её семьи. Добраться до нужного загородного дома не составило особо труда. Квартира, до которой Мирон дошёл изначально, оказалась продана или сдана в аренду — жила в ней совершенно другая семья. Атмосфера была не такой уж и гнетущей. В доме оказалось намного светлее и теплее, чем Фёдоров ожидал. Траур здесь практически не ощущался, разве что отпечаток горя навсегда исказил лица родителей той женщины. Мирон поежился, проходя мимо них из небольшой кухни к коридорам. Из комнаты прямо на него вылетела девочка — на вид не старше четырёх лет. Испугавшись возможного столкновения, она заранее приземлилась на пятую точку и, внимательно оглядев Мирона, что есть мочи завопила. — Ба-а-а! Тут дядя! Чужой!  Фёдоров от неожиданности вжался в стену. Неужели его способность быть невидимым исчезала? Неужели магия подлунного мира оказалась недолговечной? Однако появившиеся в коридоре пенсионеры мгновенно развеяли его сомнения. — Деда! Ты через! Девочка была права. Её дедушка прошел сквозь Мирона. Она с удивлением смотрела на эту картину, широко распахнув ясные все ещё по-детски лазурные глаза. Фёдоров спокойно выдохнул, немного отстраняясь от стены и протискиваясь мимо предков девочки. Привычка брала свое: Мирон знал, что если люди не видели его, то и не ощущали. Однако проходить сквозь кого-то было похоже на моветон. Хотя, конечно, это вряд ли оговаривалось в кодексе хороших манер. Он осторожно присел на корточки перед ней. Движения были слишком опасливыми и медленными, точно Мирон переживал, что девчонка умела дышать огнем или сама могла от страха сигануть в неизвестном направлении. — Я не настоящий, — мягко произнёс он. — Честно. Поэтому твои бабушка и дедушка меня не видят. «Ба-а-а» и «Деда» что-то выпрашивали у внучки и переживательно ворчали, пытаясь выяснить у нее детали. Кто чужой? Куда он делся? Где был? Как выглядел? Но ребёнок завороженно смотрел на выдуманного друга.  — Я просто хотел узнать, как твои дела. Если ты не захочешь рассказывать, то я уйду.  — Она называла меня «Бу», — резко оборвал свой рассказ Мирон. — Я был ни то ее воображаемым другом, ни то дружелюбным привидением вроде Каспера. Через время у нее начался странный кашель, а её дед все чаще хотел обратиться к психиатру из-за воображаемых друзей. Поэтому я предпочел больше не наведываться, хотя это был единственный способ попробовать искупить свою вину. Но раз уж ты нашел мою книгу, то все деньги с продаж должны быть пожертвованы её семье, Слава. Это железно. Фёдоров замолчал, смакуя собственную мысль и довольствуясь своим благородством. Счет за бабушку в пансионе покрывали его сбережения, и их должно было хватить до конца — та хворала уже давно и сильно. А вот у девчонки, на страницах жизни которой теперь сияла клякса «сирота» по его милости, всё должно было быть иначе.  — Раз уж она тоже меня видела, то… то до потери матери уже была знакома со смертью. Неимоверно жестоко с моей стороны было… что все обернулось так. По легкомыслию. Или по небрежности. Не суть важно. Главное, что поступок Мирона смог разрушить четыре невинные жизни. Несчастная девочка. Её мать. Слава. Он сам. Карелин ведь, на самом деле, теперь тоже был обречен. Участившийся кашель — лишнее тому свидетельство.  — Ты не хотел этого, — в жалкой попытке успокоить протянул Слава. — Ты ведь не думал, что всё будет именно так.  — Я должен был предвидеть, — холодно произнёс Мирон. — Глупо полагать, что нетрезвое вождение могло привести к чему-то кроме проблем!  Думай он хоть о чем-то кроме своей лени с утра, то все могло быть иначе. Хоть бы одна извилина завопила, что с таким подходом утро и вовсе могло не наступить! Но… это ведь не совсем правда. Уже столько солнц вставало на горизонте и расплывалось алым озером вдали. Утро наступало снова и снова, дни на календаре менялись, а времена года неугомонно шли своим чередом. Мирозданию было абсолютно плевать на одного маленького человечка. Время не остановилось: оно лишь набирало обороты и бежало все быстрее, быстрее. Утро не наступило только для него. Для всех остальных рассвет был точно таким же, как и тысячу лет назад. — Я знаю, что я совершил, и я приговорен за это. Даже со своей богатой фантазией писателя, Фёдоров не смог бы во всех красках почувствовать, чего лишил других. Видно, именно поэтому Высшие силы извернули всё так. Они показывали ему день за днём, чего лишился он сам, сев тогда за руль. Его наказание — знать свое будущее, если бы всё было иначе. Пытка несбывшимся. Очень поучительная мера. Как жаль, что он усвоил урок, когда ничего нельзя было исправить.  Слава стал апогеем его личностной трагедии. Мучившийся от поэтического одиночества в толпе, от отсутствия взаимной любви, домашнего уюта и взаимной симпатии Мирон оказался в центре всего, чего был лишён. Его ценили за него самого. Интересовались им. Любили его, даже когда он был пустотой. Он — и смерть, и бессмертие. Самая чудовищная супер-позиция. Злая сказка. И даже будучи главным героем столь нелицеприятной истории, Мирон все равно заполучил того, кто ценил его, даже услышав последний аккорд его жизненной композиции. — Ты решил, что я — твой приговор? — нервно уточнил Карелин, явно раздосадованный таким ходом мыслей призрака. Однако Мирон в ответ лишь мотнул головой. — Ты приводишь его в исполнение, — прохрипел он, и голос его ничем не отличался от движения ржавых петель на морозе. — Ты — мой палач. Последние остатки сомнений разжевывали лишь одну искалеченную мысль. Тогда на улице он тешил себя фантазиями или нити вселенных перепутались, и ему удалось подглядеть другой вариант?  — Где ты работаешь, Слав? — уточнил Фёдоров, пусть это и было совершенно невпопад диалога. Может, Карелин и решил бы, что он неумело переводит тему, но это — к лучшему. На самом деле, это была последняя деталь его сумасшедший теории. Безумен ли он?  Слава предсказуемо смутился. Наверное, он уже придумал тираду, чтобы переубедить привидение, но вопрос совершенно сбил его с толку. Это Карелин — рациональный до мозга костей. Мужчина, который несколько месяцев тому назад даже не верил в мистику, а теперь был влюблен в привидение. Его образное мышление и умение строить причинно-следственные связи даже в страшном сне не вообразили бы такой кульбит. Фёдоров же в таких переходах был абсолютным мастером.  — Я ведь говорил, что занимаюсь… — Вопрос о другом, — тут же мягко поправил Мирон. — Как именно называется твоя компания? Слава смутился ещё больше, точно переживал, что Фёдоров бы собрался наводить о нем абсолютно все справки. Но все же, потупив взгляд, Карелин заговорил. — Восемь… Восьмой глаз Паутины, — пожал плечами он, исправив свою оговорку. — Игра слов про пауков и другое название сети… При старом руководстве мы были «Eight Eyes of the spider-web», но после скандала название пришлось немного модифицировать. Новое руководство остановилось на «The Eighth Eye of the Web».  Мирон болезненно ухмыльнулся. В его улыбке было столько страдания, точно его заставили жевать разбитое стекло. Ещё немного, и хлынули бы маленькие потоки крови из уголков рта. Ну конечно! Они должны были встретиться! Проживи Фёдоров ещё месяц, и их история могла быть намного более светлой, чем сейчас. — Скандала? — невзначай уточнил он. Слава подобрал вытянутые ноги, обхватив своими руками собственные колени. Фёдорову стало немного спокойнее: скелеты были не только в его шкафу. — Что ж, — протянул Карелин с тяжелым вздохом, — подпись о неразглашении явно не охватывает дружелюбных приведений, живущих по соседству. До прихода нового руководства, мы занимались не только защитой информации, но и… кхм. Обратным процессом.  — Вы воровали данные?  — Не совсем так, — покачал головой Слава. — Мы вскрывали темные ящики чужих биографий через следы в сети и… использовали, как бы это сказать, во благо. Мирон ухмыльнулся. Что ж, Карелин тоже переживал, что неприятные пятна на его биографии могли оттолкнуть. Чудно, конечно. Неужели Слава решил, что бесцельно скитающееся по свету приведение могло его отвергнуть из-за воровства чужих данных. Только сознание все равно больно кольнула игла недоверия. Дело было не в секрете. Дело было не в том, что Слава не раскрывал эти подробности с порога. Сам Фёдоров не особо верил в то, что он слышал.  — Ты нашел мою флешку? — тихо поинтересовался Мирон, не давая Карелину завершить свой рассказ про деятельность пауков в сетях.  Взгляд Славы виновато скользнул вниз. Вот почему он так аккуратно и абстрактно высказывался о своей деятельности. Карелин не искал его флешку с рукописью по квартире в свободные минуты! Слава искал её следы в сети и, кажется, нашел. — Но как! — взмахнул руками Мирон. — Мы никуда не выкладывали главы и… Слава пожал плечами, сконфуженно прикусив нижнюю губу. Та и так была обветрена, наверное, теперь тонкая кожа и вовсе лопнула бы до крови. Карелин присел на подлокотник дивана, подтягивая одну ногу под себя. Его несоизмеримо длинные конечности превращали его в бурном воображении Мирона в паука-сенокосца. И эти глазки-бусинки подглядели в его информационный след!  — Вы, оказывается, договаривались о презентации в нашем офисе, — тихо-тихо протянул Слава. — Он крупный, антуражный, все стеклянное. Самое то, наверное, для твоего романа и красивых кадров. Но у нас не показывают книги просто так… — Женя присылала сырой вариант рукописи? Карелин кивнул. В подробности своих интернетных приключений он не стал вдаваться. В поисках следов работ Мирона в интернете и на цифровых носителях, Слава наткнулся на небольшой анонс презентации. Другие объявления, скорее всего, подтерли после трагедии. «Восьмому глазу» только дополнительных разборок не хватало на фоне прошлых скандалов! А дальше дело кликов мыши и клацания по клавиатуре. Карелин вытащил нужный файл из сотни ниточек, наполняющих его собственную корпорацию. — Если новое руководство узнает, для чего я применял свои старые навыки, то по голове меня не погладят, — пожал плечами Слава. — Но так уж был велик соблазн избавиться от меня? Слова Мирона прозвучали раскатом гроба среди сгущающихся туч. А для чего же ещё? Карелин считал, что он был здесь не в качестве наказания за грехи, а из-за незаконченного дела. Конечно, жизнь писателя по традиции всех дурных романов должны была вертеться вокруг его рукописи! Найдя её, Фёдоров должен был исчезнуть из купленной им по-дешевке квартиры и позволить жить спокойно. Слава живой, и ему не нужна была обуза в виде привидения! Однако Карелин не тупил взгляд в пол, выдавая свою вину. Он опешил. Его глаза сияли искренним непониманием и жгучей обидой, что Фёдоров мог предположить подобное!  — Я хотел тебе помочь, — в оправдание выпалил тот, но взгляд Мирона был неумолим. — Избавившись от меня?! Отправив на тот свет?! «На тот свет я отправил себя сам», — взвизгнул в нем голос разума. Гнев и обида мгновенно сменились на стыд. Слава не был виноват в его смерти. Мирону пора было уже научиться брать всю ответственность на себя. Он шумно выдохнул, театрально вскинув руки. — Прости, — проскрипел Фёдоров, устало опускаясь на пол около Славы. Лбом он уперся в чужое бедро, пытаясь хоть чем-то ощутить тепло.  Мирон сам сбегал от него, давая дистанцию и пространство. Карелин же всячески старался быть рядом. Однако Фёдорова так рвала изнутри несправедливость, что жгучая обида на жизнь и себя самого пеленой закрывала здравый смысл. Руки Славы мягко опустились к его голове, осторожно поглаживая по затылку. «Я не кусаюсь», — процедило что-то крохотное внутри. — «Просто ору как потерпевший от страха и бессилия». Мирону было горько даже пытаться это признать. Но факт оставался собой, сколько бы он не метался и не скрывал. Ему было страшно перед неизвестностью. Ему было больно, что его судьба изменила ход.  — Только представь, — прошептал он. — Презентация моей книги в твоем офисе. Ты бы ворчал, что не можешь выпить кофе из-за недоделанного писаки, а я бы в ответ пригласил тебя после выпить кофе, раз уж в офисе ты не смог из-за меня.  Слава ухмыльнулся. Теплое что-то в этом было. Родное. Карелин сполз на пол с подлокотника дивана, приобнимая Мирона за плечи. Фёдоров не понимал, почему такое простое действие было настолько тёплым и трепетным. — Если бы я сказал такое тебе в лицо, то стыдно мне было бы ещё долго, — улыбнулся тот. Слава был уверен, что подыгрывал чужой богатой фантазии, но на самом деле, для Мирона тот раскрывал подробности их неслучившийся в этом мире встречи. — И я бы даже купил твою книгу.  — И критиковать её можно было бы только тебе, — добавил Фёдоров, прикрывая глаза в тёплых объятиях. — Это потому что я — особенный? — с добродушной улыбкой и легкой подколкой поинтересовался Слава, боднув Мирона в висок кончиком носа. — Это потому что я — твой, — поправил его писатель, не раскрывая век.  Объятия Карелина в ту же секунду стали не только крепче, но и теплее. Он сжимал Мирона в своих руках с такой силой, точно хотел поместить кусочек приведения в свою грудную клетку. Фёдоров широко улыбался, тая от собственных мыслей. Всё могло случиться иначе. Они могли друг друга найти. *** Слава помог снять литературному агенту Мирона пальто. Девушка явно была удивлена приглашению. С одной стороны, она знала эту квартиру не хуже Карелина. С другой — теперь Жене приходилось замирать в дверях и ждать разрешения пройти. Мирон смотрел на разворачивающуюся сцену с ностальгической улыбкой. В его голове снова проигрывались сцены, которых больше не могло случиться, а в сердце пылала тоска по не сбывшемуся. Они могли бы приглашать Женю вдвоем. Та всегда бы захватывала с собой самые вкусные сладости из кондитерской неподалеку, восхищалась их совместно сделанным ремонтом и дарила небольшие безделушки. Как та ваза с сухоцветами, которая все еще стояла в прихожей. — Знакомая сахарница, — с грустью в голосе подметила та, пройдя на кухню. Конечно, Женя всегда цеплялась за незначительные детали. Правда, для нее эта небольшая фарфоровая вещица была, наверное, соизмерима сокровищу. Сигнальный огонь или даже маяк, напекающий на чужое незримое присутствие. — Хорошая сахарница, — кивнул неловко Слава. — С историей. Звучало двусмысленно. Мирон не одергивал Карелина за такие высказывания. На самом деле, ему безумно хотелось, чтобы его самого заметили. Фёдоров буквально мечтал, чтоб подруга узнала: он все ещё был здесь. Женя, судя по всему, была счастливицей, которой не пришлось сталкиваться со смертью. Не абстрактной, а той, что тянула руки к погибающему в одной с ней комнате. Ей не приходилось видеть, как душа испарялась из приоткрытых губ.  Вместо долгих объяснений Слава развернул гостье экран ноутбука. На нем Мирон видел до боли знакомый текст, который сам не так уж и давно вбивал, цокая пальцами по клавишам. Женя теперь могла увидеть не сырую версию. Фёдоров исправил всё, что хотел. Литературный агент стала вчитываться, и с каждым новым выражение её лица менялось. С каждой секундой она становилась всё более удивлённой, а вместе с этим — настороженной. — Это… — Да, — подтвердил Слава, быстро разгадав все возможные предположения. — Оно и есть. Это книга Мирона. Имел ли он право так называть свое приведение при Жене? Карелин не знал. Для нее он исчезнувший близкий человек. Для него — обретенный. Они знали Мирона буквально в разных ипостасях. При этом, Муродшоева и мысли не могла допустить, что Слава продолжал с ним находиться даже в эту секунду. Время от времени его взгляд устремлялся к Фёдорову. Он старался оценить, всё ли делал правильно. — Но рукопись ведь была утеряна! Я вот этими руками перевернула всё здесь вверх дном!  Мирон улыбнулся чужим эмоциям. Он это помнил. Тенью провожал Женю в её метаниях по квартире. Та импульсивно рылась в ящиках, а затем оседала на пол и плакала, стоило взгляду зацепиться за нечто значимое. Теперь же, наверное, рана затянулась. Как минимум, вид сахарницы не доводил её до истеричного приступа. А может, Слава настолько хорошо её отмыл, что для Жени она была версией из параллельной Вселенной. Кто бы знал ответ? — А я нашёл, — напомнил Карелин о своем открытии, пододвигая ноутбук к литературному агенту. — Хорошая вышла история. Ее нужно опубликовать, — мягко проговорил он, опуская текст ниже, чтобы показать особо интересные главы. Сам Слава не находил в них ничего занимательного, однако по словам Фёдорова именно они зацепили Женю больше всего. Он умело следовал указаниям приведения, стараясь убедить литературного агента в необходимости заняться публикацией романа. — Отредактированная, — тоскливо улыбнулась та. — До последнего писал как дышал. Перестал то же… одновременно.  Мирон по привычке опустил руку ей на плечо, услышав всхлип. Муродшоева держалась великолепно до последнего. Однако и у её нервной системы был свой предел. Та его вновь не почувствовала. Даже интуитивно! Для Жени он окончательно исчез. — Не перестал, — шепнул ей Фёдоров, зная, что реальность не пропустила бы его мягкий тембр. Он не был бы услышан. Но всё же писатель не врал: творчество сопровождало его и после жизни. Теперь Женя сама листала страницы документа, вчитываясь в знакомые обороты и сюжетные повороты. Она словно проверяла написанное на подлинность, и с каждой буквой лишь больше убеждалась, чьему перу принадлежала работа.  — Чем закончилась книга?  Женя оторвалась от экрана, переведя покрасневшие стеклянные глаза на Карелина.  — Герой остался дома, — вздохнул Слава, зная, чью судьбу на самом деле Мирон переписывал в своем романе. — Тем самым и спасся.  Литературный агент прикусила губу. Что ж, она явно разгадала отсылку, однако не была готова обсуждать её с первым встречным. Наверное, в глубине души Женя жалела, что Мирон не последовал примеру собственного персонажа.  — Спасибо, что связались, — протянула та. — Я заберу книгу, и мы её опубликуем. Могу предложить небольшой процент за помощь и такую ценную находку… Мирон закатил глаза, а затем ощутимо дернул Карелина за плечо. «Сейчас», — проскрипел он.  — Все деньги должны принадлежать девочке, оставшейся без матери, — сказал Слава. Прозвучало довольно твердо, из-за чего Женя смутилась, а Фёдоров гордо ухмыльнулся. У Карелина был козырь в рукаве.  — У Мирона есть родственница, которая нуждается в сумме…  Призрак махнул рукой на чужие слова. Сколько ей осталось? Он даже не рискнул бы считать или предполагать, чтобы не накликать беду. «Скажи про мой запасной счет», — вздохнул он, проходя за спиной Муродшоевой. — «Должна понять». Слава повиновался. Всё же, никто лучше Мирона не знал, как нужно было вести деловой диалог с его главным помощником. Он старался передавать слово в слово всё озвученное привидением. Женя время от времени менялась в лице, наверное, интуитивно подмечала сходства. Фёдоров всегда был непростым в общении и мысли формулировал по-особенному. Где-то на задворках сознания ей казалось, что спорил с ней не незнакомец, а лучший на всём белом свете писатель. — Это моё решение! — взволнованно бросил Мирон, услышав очередной аргумент «против». — Моя воля. Так и скажи! Я в этой комнате, и я этого хочу! Намного сильнее других эмоций в нем кипело бессилие. Удивительно, но это чувство было способно гореть в груди не хуже гнева и ярости. До боли меж ребер ему хотелось повлиять на решение Жени, на её общение с Карелиным. Он понимал, что литературный агент, как обычно, защищала его интересы. Однако если раньше Мирон сам уведомлял её о своих приоритетах и советовался, то сейчас такой возможности не было. Слава, пытающийся объяснить ей, явно не справлялся. Теперь Фёдоров отчетливо понимал, как Женя всегда добивалась приемлемых для него условий. Спорить с ней было просто невозможно! Муродшоева была настолько непреклонна в своих убеждениях, что Мирону захотелось завыть. Возможно, хоть эти странные звуки дошли бы до нее через границу, отделяющую его от реального мира. — Это воля самого Мирона, — ещё раз попытался объяснить Слава. — Это… это вообще его идея, между прочим. Однако сейчас голос Карелина звучал совершенно неубедительно. Сам писатель не верил, что тот озвучивал его волю! Мирон сжал чужие плечи покрепче, надеясь передать Славе хоть каплю своей уверенности и решительности. «Напомни о моей реанимации», — попросил он. — «Я ведь кричал, говорил, что хочу всё исправить». — Мирон… Мирон до последнего хотел всё изменить, загладить свою вину перед девочкой, — продолжил Карелин. — ДТП случаются каждый день! — огрызнулась Женя. Его литературный агент срослась с образом адвоката дьявола. Наверное, журналисты по сей день доставали её из-за этой истории. Если кто-то из ныне живущих и расплачивался за его грехи сполна, то это Женя. Сколько крови ей должны были выпить за его поступок! Сколько нападок со стороны прессы пришлось пережить… — Я не виню его, — мгновенно оправдался Карелин, и его искренность могла сбить с ног. «А зря», — неумолимо подметил Фёдоров. Всё-таки он неустанно посыпал свою голову пеплом и делал это вполне заслуженно.  — Тогда о чем речь? У Мирона есть родственница, которая… — Я знаю, что его бабушка страдает от тяжелых заболеваний в пансионате, и я даже навещал ее с его разрешения, — вздохнул Карелин. — Мила Георгиевна считает, что он ещё учится в универе. Но сам Мирон считает, что его запасной счет должен перекрыть всё лечение… Писатель скривился. Судя по прогрессии её заболевания, то к концу года бабушка бы считала, что он заканчивал среднюю школу в грядущем году. Удивительно, для кого-то его жизнь имела обратный ход.  — Его запасной счет почти пуст, — проскрипела Женя. — Гонорар от продажи книги… — Должен исправить то, что он натворил, — закончил за нее Слава. — Даже в реанимации он кричал, что хотел всё исправить!  Атмосфера неминуемо накалялась. Женя терпеть не могла, когда с ней спорили те, кто был, как минимум, менее осведомлен и компетентен. Тем более, когда её оппоненты были совершенно чужими ей людьми! Однако устами Карелина молвил Мирон, отчего чужим речам удавалось ее цеплять, заставлять задуматься и реагировать. Наверное, Фёдоров поступал жестоко и с ней. Правда, выйти на связь самостоятельно он не мог. Пусть и хотел. Его толкал не только вопрос гонорара, но и искренняя привязанность к своей подруге, боевому товарищу и литературному агенту. Только вот она не слышала его голоса, не видела натянутой от напряжения позы. Не смотрела в глаза, в которых злым огоньком мерцали плавники мегалодона.  — Да откуда Вам знать, что он мог кричать в реанимации! Голос Жени прозвучал настолько озлобленно и оскорблено, что Слава поморщился. Мирон ударил бы себя по лбу, однако ему было страшно оставлять Карелина без поддержки в такой ситуации. Он только сильнее сдал плечи своей живой части, напоминая о том, что рядом. В реанимацию никого не пускали, ведь близких вменяемых родственников у него не было. Такого рода доверенность Фёдоров не оформлял. Да и вряд ли врачи расслышали его вопли, выпущенные в пространство между мирами. Такое заявление явно отрезало фрагмент сердца Муродшоевой без всяких ножей. — Скажи ей! — взмолился Фёдоров почти криком. — Всё расскажи! Как есть!  Слава, только и ждущий подобного размещения, наконец признался: — От него самого, — мягко произнёс он. — Мирон здесь. Вскочившая Женя, побледнев, рухнула тряпичной куклой на стул. Из глаз её мгновенно брызнули горячие слезы, а тело мелко задрожало. Фёдоров, повинуясь внутреннему инстинкту, кинулся её обнимать. Ему было плевать, насколько она чувствовала его присутствие. Он просто не мог вынести, сколько боли причинил. Слава сбивчиво объяснял всё, поднося литературному агенту воду. Он даже упомянул, что Мирон делал в эти секунды. Однако вместо успокоения или шока, Женя только сильнее разразилась рыданиями. Карелин сыпал фактами из её биографии, о которых мог знать только один её друг. Начал, правда, с банального: аллергии на помидоры. Только вот Муродшоеву это не слишком сильно впечатляло. Ее слишком сильно ранила сегодняшняя встреча от и до. — И чего Вы хотите этим всем добиться? — наконец спросила она, успокоившись. — Мирон просит только одного, — вздохнул Слава. — Чтобы Вы ему верили. «В меня верила», — тихо добавил Фёдоров, немного отстранившись от литературного агента. Однако лицо Жени, лишившееся эмоций, явно не предвещало ничего подобного. — Простите, — шумно выдохнула та. — Но я не верю в байки о призраках. Мирон беспомощно взвыл. Не вынося своего бездействия, он вскочил на ноги, отправляясь в коридор. У Фёдорова была последняя возможность доказать ей, что та ошибалась. Возможно, впервые в своей жизни Женя была неправа! По-настоящему. Приведение с силой ударило вазу в прихожей об паркет. Сухоцветы смешались с разноцветными осколками. Именно это чудо та подарила ему со словами, что всегда будет верить в него. Теперь же от её обещания оставались такие же разноцветные осколки.  Женя, наверное, даже быстрее Славы догадалась, что произошло. Они вместе отправились в коридор на шум, и Муродшоева лишь испуганно прикрыла рот ладонью. На полу были фрагменты её подарка. Ваза разлетелась на такие мелкие фрагменты, что склеить ее было уже невозможно. Мирон встал напротив, зная, что она его не видела. Он подобрал кусок покрупнее и, зная, насколько сверхъестественной была сцена для Жени, с силой кинул его об паркет. Дно вазы разлетелось пополам. — Не может быть, — прошептала та. — Я тоже сначала не поверил, — вздохнул Слава, разглядывая последствия чужого бессилия. — Он меня слышит? — тут же спросила Женя, глянув на Карелина. С этой секунды её совершенно не волновали его истории. У нее появилось подтверждение, что где-то за завесой реальности был Мирон. — Да, — кивнул Слава. — А Вы его нет. У меня комплект «всё включено», и я скорее исключение в этой истории.  — Прости, — пролепетала Женя, смотря сквозь Фёдорова. — Мила Георгиевна… Мирон тяжело вздохнул. Он протиснулся мимо Жени обратно на кухню и, взвешивая разумность своего выбора, кинул сахарницу со стола в коридор. Фарфор разлетелся на мелкие кусочки, оставив целой лишь крышку со сколом. Мирон понимал, что мог общаться с ней лишь таким способом. Одним движением он отринул любых кандидатов на получение его гонорара за книгу. Все средства должны были достаться девочке, которая называла его «Бу». Смотреть на осколки было лишь немного печально. На самом деле, Мирон чувствовал, что наконец порвал веревки, привязывающие его к этой жизни. Одним движением он скинул с себя петлю, не дававшую ему дышать столько лет. *** Однако Мирон не исчез. Фёдоров прекрасно ощущал, что выбрался из омута прошлого, но следующего этапа не наступило. Ему теперь было и легко, и больно, и тоскливо. Бесконечная печаль выедала его внутренности не хуже паука, обедающего попавшейся в ловушку мухой. Слава был рядом. Он даже не ощущался немым наблюдателем. Напротив, не будь Карелина рядом с ним, Мирон бы окончательно рехнулся. К тому же, кроме Славы не оставалось никакого смысла его пребывания на земле. Фёдоров словно сам внутренне угомонился, разбив вазу и сахарницу. К тому же, сейчас у него было и подтверждение от Жени: она связалась с семьей сиротки и уже договорилась с ними о передаче гонорара после публикации книги.  — Я боюсь, что ты можешь исчезнуть, — потерянно вздохнул Слава, неуклюже обнимая Мирона крепче. Тот в ответ немного поерзал, оперевшись затылком об его ребра.  Фёдоров исчезать не боялся. Он боялся лишь одного. Чем ближе был день публикации, тем сильнее был кашель Славы. Тем чаще Мирон поглядывал на газовую плиту, размышляя над тем, чтобы незаметно повернуть одну ручку…