Взаимное признание

Неделю спустя съёмки вышли на натуру. Локация, превращённая декораторами в уголок Дерри конца 50-х, дышала пылью и призраками прошлого. Утро было напряжённым — снимали сложную сцену с детьми, и к полудню все выдохлись. Эмили, в лёгкой ветровке и с солнцезащитными очками на голове, делала заметки по цвету фасадов, когда к ней подошла Барбара. — Я умираю с голоду, а в столовой сегодня, по слухам, какое-то месиво под названием «запеканка», — заявила она, гримасничая. — Сбежим? Знаю тут одно местечко в пяти минутах езды. Настоящий американский динер с человеческой едой. Эмили, уставшая от солнца и концентрации, с радостью согласилась. Они сели в машину Барбары, и через несколько минут оказались в уютном, пахнущем кофе и жареным беконом ресторанчике «Мельница». Деревянные панели, кожаные сиденья в кабинках, приглушённый гул разговоров. Они заказали сэндвичи и лимонад. Барбара, сбросив туфли под столом, с наслаждением вытянула ноги. — Господи, иногда я забываю, что значит сидеть на чём-то, что не является складным стулом, — вздохнула она. — Как ты держишься? Я видела, ты с семи утра на ногах. — Привычка, — улыбнулась Эмили. — Когда погружаешься в процесс, не замечаешь усталости. Пока не остановишься. — Рассказывай, — Барбара сделала глоток лимонада. — А как ты вообще пришла ко всему этому? К хоррору? Многие твои коллеги рисуют супергероев или милых пони. Эмили задумалась, покручивая соломинку в стакане. — Наверное, это в крови. Но не в смысле «фамилия обязывает». Просто... меня всегда интересовала не тьма сама по себе, а свет, который она оттеняет. И истории. За каждой царапиной на стене, каждым пятном, каждым скрипом половицы — стоит история. Хоррор просто делает эти истории громче, острее. Их невозможно игнорировать. — Как у Энди, — заметила Барбара. — Он тоже всегда говорит, что «Оно» — не про клоуна. Это про травму, про память, про детские страхи, которые формируют нас. Вы в этом очень похожи. Имя Энди, произнесённое так невзначай, заставило сердце Эмили учащённо забиться. — Он... он умеет доносить эту мысль. Видеть суть. С ним легко работать. Он слушает. — О, он слушает тебя так, будто ты оракул, — засмеялась Барбара. — На прошлой неделе я предложила поменять ракурс в сцене в библиотеке, он покивал и забыл через пять минут. Эмили сказала, что цвет обоев должен быть на полтона тусклее, и он заставил весь отдел декораторов перекрашивать. Я не ревную, констатирую факт. Эмили смущённо засмеялась. — Ну, может, с обоями я просто попала в точку... — Милая, ты попадаешь в точку во всём, — Барбара махнула рукой. И тут её взгляд скользнул к входу. На её лице появилась едва заметная, довольная улыбка. — О, смотри-ка, компания подтянулась. В дверь «Мельницы» вошли Энди и Брэд Калеб, режиссёр-постановщик, работавший над несколькими блоками сериала. Энди, в своей привычной тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами, что-то оживлённо обсуждал с коллегой. Они направились к стойке, чтобы заказать еду с собой, и Энди, обернувшись в поисках свободного столика, чтобы присесть ждать, встретился взглядом с Барбарой. Он кивнул сестре. А потом его взгляд перешёл на Эмили. И всё. Мир сузился до этого взгляда. Он не просто увидел её. Он уставился. Все маски режиссёра, профессионала, уставшего мужчины средних лет — исчезли. В его тёмных глазах отразилось чистое, неподдельное восхищение. И нежность. Такая глубокая и беззащитная, что у Эмили перехватило дыхание. Она только что смеялась, и её лицо ещё хранило следы улыбки, глаза сияли. И он смотрел на это сияние, как путник в пустыне смотрит на мираж источника. Взгляд был долгим, тяжёлым, полным такого немого вопроса, что у Эмили в груди всё сжалось, а по щекам разлился жар. Она не могла отвести глаз. Она просто тонула в этом взгляде. Это длилось вечность. Или три секунды. Потом Энди будто спохватился. Он моргнул, на его лицо вернулась привычная, слегка смущённая полуулыбка. Он кивнул уже ей — коротко, официально — и отвернулся к стойке, сделав вид, что изучает меню. Эмили выдохнула, как будто только что всплыла с глубины. Её пальцы дрожали. Она судорожно схватила стакан с лимонадом, чтобы их унять. — Ну что, — тихо, почти шёпотом произнесла Барбара, наблюдая за ней с интересом учёного, нашедшего редкий экземпляр. — Понравилось, как на тебя смотрит мой брат? Эмили вздрогнула так, что лимонад чуть не пролился. — Барб! Что ты... он просто... мы просто коллеги. — Ага, коллеги, — фыркнула Барбара, откусывая от своего сэндвича. — Я много коллег видела. Так смотрят только в одном случае. Когда человек перестал быть просто коллегой. Давно. — Ты ошибаешься, — прошептала Эмили, но её голос звучал неубедительно даже для неё самой. — Ошибаюсь? — Барбара отложила еду и наклонилась через стол, понизив голос. — Он заказывает кофе с корицей, потому что ты как-то раз сказала, что любишь такой. Он хранит твои самые первые, черновые эскизы в своей личной папке, а не в общем архиве. Он оборачивается, когда ты входишь в комнату, даже если разговаривает с кем-то. Эмили, он влюблён. До ушей. И боится в этом признаться даже самому себе. Слова Барбары обрушились на Эмили лавиной. Каждое — как подтверждение её самых безумных, тайных надежд. От них кружилась голова. — Почему... почему ты мне это говоришь? — спросила она, всё ещё не в силах поднять глаза. — Потому что я его сестра. И я вижу, как он мучается. И потому что я вижу, как ты на него смотришь, когда он не видит. Так что давай без глупостей, Эмили Кинг. Чистосердечно. Что ты чувствуешь к этому высокому, седеющему, слегка занудному и безнадёжно влюблённому в тебя режиссёру? Молчание повисло между ними, наполненное только гулом ресторана и бьющимся, как птица в клетке, сердцем Эмили. Она глубоко вдохнула, подняла наконец глаза. В них стояли слёзы — от страха, от облегчения, от переизбытка чувств. — Он... — её голос дрогнул. — Он самый удивительный человек, которого я встречала. Когда он говорит о фильме, о персонажах... он не просто снимает историю, он проживает её. Он чуткий. Видит детали. И... да. Он мне нравится. Очень. Больше, чем кому-либо. Но я никогда... я даже думать об этом не позволяла. Он — Энди Мускетти. А я... я просто Эмили. Я не в его лиге, Барб. Даже близко. И эти 26 лет разницы... он, наверное, считает меня ребёнком. — Знаешь что он считает? — мягко сказала Барбара. — Он считает, что ты взрослая, самодостаточная, невероятно талантливая женщина, которая может найти кого угодно. И что он, со своим возрастом и грузом, тебе не интересен. Вы оба строите стены из одних и тех же кирпичей страха. Получается тупик. — Что же делать? — вырвалось у Эмили, и она тут же ужаснулась своей откровенности. Барбара улыбнулась, и в её глазах блеснула азартная искра. — Кто-то должен сделать первый шаг. Но, учитывая, что оба главных героя этой романтической драмы страдают синдромом «избегания», возможно, нужен... режиссёрский толчок. Доверься мне. Эмили смотрела на неё с широко открытыми глазами, полными надежды и ужаса. Барбара поймала взгляд Энди, который украдкой снова смотрел на их столик, и подмигнула ему. Он смущённо отвёл глаза, как школьник. Игра началась.