Взаимное признание

Солнце Калифорнии, просачиваясь сквозь высокие окна студии Warner Bros., пылинками танцевало в воздухе, насыщенном творческим хаосом. Папки с раскадровками громоздились на стульях, мониторы показывали цикличные тестовые рендеры Дерри, а на стенах, словно трофеи, висели концепт-арты – жуткие, завораживающие, рождённые в тишине лос-анджелесского дома Эмили Кинг. Она сидела в своём углу, который команда в шутку прозвала «логовом Кинга». Не из-за родства, о котором знали единицы, а из-за той плотной, почти физически ощутимой атмосферы нарождающегося ужаса, которая исходила от её работ. Эмили, в мягком свитере, через который проступали ключицы, была полностью поглощена цифровым холстом. На экране под её тонкими пальцами рос, кирпичик за кирпичиком, дом на Неибот-стрит. Не просто дом. Место с памятью. Она изучала архивные фотографии 50-х, вдыхала их пыльный дух, а потом дорисовывала то, чего не мог запечатлеть объектив: тень под крыльцом, которая была чуть гуще, чем должна была быть; трещину в фундаменте, напоминающую застывший крик. — Эмили, привет! — её оторвал от погружения звонкий голос. К её столу подкатилась на стуле Барбара Мускетти, энергичная, с яркой улыбкой. — Как продвигается наше «добро пожаловать»? — Постепенно, — Эмили мягко улыбнулась, отодвигая планшет. — Я добавила деталей в интерьер мясной лавки. Старые пятна на плитке... они должны рассказывать историю даже без актёров. Барбара пригляделась к экрану и присвистнула. — Боже, это гениально и отвратительно одновременно. Именно так. Энди будет в восторге. Он, кстати, ищет тебя. Хочет обсудить визуал для сцены в канализационном стоке. Ждёт в большой конференц-комнате. Сердце Эмили, предательски, ёкнуло. «Соберись, — строго сказала она себе. — Он режиссёр. Ты — художник. Только работа». В большой, залитой светом комнате за длинным столом, уставленным макетами и скетчбуками, сидел Энди Мускетти. Он что-то объяснял оператору, жестикулируя своими длинными руками. Увидев Эмили на пороге, он прервался, и его сконцентрированное, немного усталое лицо озарилось тёплой, искренней улыбкой. — Эмили, заходи. Как раз о твоих канализационных мирах. Садись. Его голос, низкий, с лёгким аргентинским акцентом, который особенно проявлялся, когда он уставал, действовал на неё гипнотически. Она села напротив, стараясь смотреть на разложенные между ними эскизы, а не на его руки, которые сейчас бережно перелистывали её скетчбук. — Вот здесь, — его указательный палец лёг на её рисунок. Палец был длинным, с аккуратным ногтем, на суставе была маленькая родинка. — Этот изгиб трубы. Ты сделала его почти органическим, как кишечник. Это потрясающая находка. Но я думаю... нужно добавить ещё отблесков. Не воды, а чего-то другого. Слизи? Или отражения чего-то, что движется за кадром? Он поднял на неё взгляд. Его глаза, тёмные и невероятно внимательные, смотрели прямо в неё, будто пытаясь прочесть не только мысли по поводу композиции, но и что-то глубже. Эмили почувствовала, как по её шее разливается тепло. — Да, — её голос прозвучал чуть хрипловато, и она прочистила горло. — Я думала о налёте, который светится в темноте. Фосфоресцирующая плесень. Она будет подсвечивать лица детей не снизу, а сбоку, создавая странные, искажённые тени. Энди замер, его взгляд стал остекленевшим — признак того, что он уже «видит» кадр. — Да, — прошептал он. — Именно. Искажённые тени. Барбара! — позвал он сестру, которая как раз входила в комнату с двумя кружками кофе. — Послушай идею Эмили. Пока Эмили, оживляясь, объясняла концепцию светящейся плесени, Энди откинулся на спинку стула. Он не смотрел на эскиз. Он смотрел на неё. На то, как её глаза загорались, когда она говорила о любимом деле. На то, как её тонкие брови сдвигались в лёгкой морщинке концентрации. На мягкую прядь русых волос, которая выбилась из её прически и касалась щеки. В его груди защемило — знакомое, сладкое и мучительное чувство. Он восхищался её талантом бесконечно. Но в последнее время он ловил себя на том, что восхищение перерастает во что-то большее. В желание не только обсуждать с ней ракурсы и свет, но и услышать, как она смеётся не над рабочей шуткой, а над чем-то личным. Узнать, о чём она думает, когда не рисует чудовищ. «Ей 26, — сурово напоминал он себе. — У неё вся жизнь впереди. А ты... тебе 52. Ты её начальник. Один неверный шаг — и ты разрушишь идеальный творческий альянс. И больше никогда не увидишь, как она вот так оживляется, говоря о фосфоресцирующей плесени». Он отвёл взгляд, словно его пристыдили, и сделал глоток кофе. Он был без сахара, с лёгкой горчинкой корицы. Именно так пила кофе Эмили. Он заказал такой же, даже не осознавая этого. Барбара, передавая Эмили вторую кружку, заметила этот быстрый, полный невысказанной нежности взгляд своего брата и последующее резкое отведение глаз. И едва уловимую растерянность на лице Эмили, когда она почувствовала, что его внимание исчезло. Барбара скрыла улыбку за ободком своей кружки. «Боже правый, — подумала она, наблюдая, как Энди делает вид, что углублённо изучает раскадровку, а Эмили, покраснев, уставилась в свой скетчбук. — Два гения, способных оживить древний ужас, и они не могут разобраться в собственных чувствах. Ну что ж, тётя Барб в деле». Позже, когда обсуждение закончилось и Эмили, собрав свои вещи, уже выходила, Барбара остановила её у двери лёгким касанием к руке. — Спасибо за сегодня. Ты, как всегда, вытянула нас на новый уровень. — Я просто делаю свою работу, — смущённо пожала плечами Эмили. — Это больше, чем работа, — мягко сказала Барбара. И добавила, будто между делом: — Энди сегодня был особенно вдохновлён. Когда ты говоришь, он видит фильм. Буквально. Цени это. Он не со всеми так. Эмили лишь кивнула, не зная, что ответить, и вышла в коридор. Её сердце всё ещё бешено колотилось от того, что он так внимательно её слушал. И от того, как резко он потом отстранился. А в конференц-комнате Барбара повернулась к брату, который собирал бумаги. — Она невероятна, правда? — невинно спросила Барбара. Энди вздрогнул, будто пойманный на чём-то. — Да. Лучший художник в своём деле, с кем мне доводилось работать. — Только в своём деле? — подловила Барбара. Энди посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень предостережения, смешанная с усталостью. — Барб, не начинай. — Я ничего не начинаю. Просто констатирую факт. Ты смотришь на неё так, будто она — последний кадр твоего лучшего фильма. Он тяжело вздохнул, снял очки и протёр переносицу. — Это... непрофессионально. И несправедливо по отношению к ней. Она здесь, чтобы творить, а не чтобы стать сюжетной линией в моей личной жизни. — А кто сказал, что одно мешает другому? — парировала Барбара. — И почему это должно быть несправедливо? Может, она смотрит на тебя так, будто ты — единственный зритель в зале, который понимает её картину. — Перестань, — его голос прозвучал резко, но в нём слышалась боль. — Она молода. У неё другие интересы, другой мир. И я не собираюсь быть тем стариком, который делает неловкие пассы в рабочей обстановке. Точка. Барбара увидела непреклонность в его глазах и отступила. Но не сдалась. Она просто поняла, что нужен более тонкий подход. Её брат был влюблён. Глубоко. И так же глубоко напуган. А Эмили... Барбара видела, как та украдкой наблюдала за Энди на площадке, как ловила каждое его слово. Это было взаимно. Оставалось только убрать страх с дороги. И Барбара знала, как это сделать.