За стеклом

Тишина после ухода полиции была иной. Не та напряжённая, полная предвкушения тишь, что царила после отъезда родителей. Это была тишина вытрезвления, разгрома, опустошённого святилища. Воздух в пентхаусе, пропахший дорогим табаком, парфюмом и сладостями всего сутки назад, теперь нес в себе тяжёлую, чуть химическую ноту – запах дактилоскопического порошка, стресса и чего-то невыразимо сладковатого и густого, что Эмма с ужасом пыталась не опознать. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь панорамные окна, был серым, безжалостным, он выхватывал не красоту интерьера, а пылинки, кружащиеся в беспорядке, отпечатки на стеклянных поверхностях, пятно на ковре у дивана – не кровь, нет, его тщательно оттерли, но тень, призрак пятна, изменение текстуры ворса, который теперь смотрелся чужим и греховным. Эмма сидела на краю того самого стула, который детектив Ортега придвинула к ней для беседы. Деревянные перекладины сиденья впивались ей в бёдра даже сквозь тонкую ткань платья, но эта боль была якорем, единственным ощущением, подтверждавшим, что она ещё здесь, ещё жива, а не застряла в том липком кошмаре, который начался прошлой ночью. Её руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы слегка растопырены – поза капитуляции, поза полной открытости, которой от неё требовали. Она смотрела не на девушку в джинсах, сидевшую напротив, а куда-то в пространство между ними, на паркетную доску, где при определённом угле падения света можно было разглядеть едва заметный матовый след – отпечаток подошвы ботинка кого-то из криминалистов. – Давайте начнём с самого начала, Эмма. Можно я буду называть вас так? Голос был спокойным, ровным, лишённым как подобострастия перед фамилией Майерс, так и показной грубости. В нём была нейтральная профессиональная точность, которая резала слух острее крика. Эмма медленно подняла взгляд. Детектив Дженна Ортега сидела, слегка наклонившись вперёд. Её поза была неестественно расслабленной для обстановки допроса в доме, где час назад лежал труп: локти на коленях, сплетённые пальцы свободно свисали между ног. Она не доставала блокнот, не включала диктофон – пока что. Её тёмные, почти чёрные глаза не отрывались от лица Эммы, изучая не только слова, но и микродвижения лицевых мышц, дрожание век, игру света на влажной от недавних слёз коже. Эти глаза были лишены осуждения. В них был только холодный, безжалостный интерес хищника, выследившего раненую добычу и теперь оценивающего степень её слабости. – Расскажите мне про вчерашний вечер. Про вашу вечеринку. И про то, что на самом деле произошло с Евой. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый, как гильотина, зависшая на волоске. «Что произошло». Не «что вы видели», не «как вы обнаружили». «Что произошло». В формулировке уже заключалась презумпция действия, события, в которое Эмма была вовлечена. Она сглотнула. Ком в горле был огромным, шершавым, казалось, он раздирает слизистую при каждом движении. – Мы… – её голос сорвался на первом же слове, превратившись в хриплый шёпот. Она сглотнула снова, заставила себя говорить, ощущая, как каждое слово – это камень, который она вынимает из груди, обнажая что-то уязвимое и гнилое внутри. – Мы решили собраться. Родители улетели. Я… мне было одиноко. И скучно. Кажется. – Она поправилась, поймав на себе взгляд Ортеги. Тот взгляд, казалось, видел сквозь тонкие стенки её черепа и наблюдал за судорожной работой мозга, который пытался выстроить безопасную версию событий. – Я позвонила Сандре. Она всех оповестила. Пришли друзья. Джессика, Карина, Ева. Марк с… с подругой. Джон был здесь. Она делала паузы, ловя ртом воздух, который казался густым и безжизненным, как в аквариуме. Дженна не торопила её, не перебивала. Она просто сидела и слушала, изредка переводя взгляд на остальных обитателей комнаты, застывших в немых, скульптурных позах страха и похмелья. Её напарник, детектив Ривера, массивный и невозмутимый, блокировал выход из гостиной, стоя у лифта со скрещёнными на груди руками. Он был молчаливым фоном, воплощением неотвратимости системы, в которую они все теперь попали. – Всё было… как обычно, – продолжила Эмма, и фраза прозвучала дико в контексте утра. Ничего обычного не было уже очень давно, а теперь это понятие уничтожилось окончательно. – Музыка. Выпивка. Разговоры. Ева… – имя, произнесённое вслух, заставило её вздрогнуть. – Она была тихой. Всегда была тихой. Но вчера… она казалась ещё более замкнутой. Не в себе. Сидела там, на диване. – Эмма кивнула в сторону того самого дивана, теперь пустого, но навсегда отмеченного в её сознании. – Практически не общалась. Смотрела в окно. Или в телефон. Я подошла, спросила, всё ли в порядке. Она… она посмотрела на меня. И кивнула. Просто кивнула. Воспоминание нахлынуло с физической силой. Не просто образ, а совокупность ощущений: холодок от подошв босых ног на мраморном полу, далёкий гул басов из колонок, смех Сандры где-то на кухне. И глаза Евы. Поднятые на неё глаза. Они были огромными, тёмными, и в них не было отражения света от люстры, не было искр веселья или даже привычной меланхолии. Они были плоскими, матовыми, как уставшие от долгого плавания рыбы. В них плавала пустота. Не грусть, не тоска – именно пустота, готовый сосуд, ожидающий своего наполнения чем-то окончательным. – Потом она встала, – голос Эммы стал ещё тише, она почти шептала, заставляя Дженну слегка наклонить голову, чтобы расслышать. – И пошла в ванную. В холле. Я не заметила, когда именно. Позже. Наверное, через полчаса, может, больше… я вдруг осознала, что её всё нет. Пошла проверить. Дверь была не заперта, но её там не было. Только её телефон лежал на раковине, экраном вниз. Эмма замолчала, её взгляд снова упёрся в ту же доску паркета. Она видела не дерево, а ту самую чёрную щель приоткрытой двери кабинета отца. Она была всего на палец, но в полумраке холла, освещённого только дежурной подсветкой, эта щель казалась бездонной. Это была дверь в запретную зону, в святая святых, куда ей доступ был заказан с детства. Отец запирал её всегда, даже уходя на пять минут. А тут она была открыта. И это было неправильно. Это было первым звонком, трещиной в привычном порядке вещей. – Я… я подумала, может, она вышла на балкон подышать. Или в одну из гостевых. Стала искать. Подошла к кабинету… и увидела, что дверь приоткрыта. Она снова сделала паузу, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Нужно было говорить осторожно. Но под пристальным взглядом Ортеги любая ложь казалась прозрачной, как то самое бронированное стекло в окнах. Она решилась на правду. Только не всю. – Я вошла, – прошептала она. Голос окончательно предал её, превратившись в хриплый выдох, едва слышный даже в мёртвой тишине комнаты. – Она сидела в отцовском кресле. Спиной ко мне. Я… я сначала подумала, что она спит. Или просто сидит. Потом увидела… руку. Свешенную с подлокотника. И… и было уже поздно. Всё было уже поздно. Слёзы пришли не так, как раньше – не горячими волнами горя, а холодными, медленными струйками, словно из пробитого где-то глубоко внутри резервуара. Они текли по её щекам молча, не искажая лица, не вызывая всхлипов. Эмма даже не пыталась их смахнуть. Она позволила им течь, чувствуя, как они скапливаются у уголков губ, солёные и горькие. Это были не слёзы по Еве – девушке, с которой они обменивались парой фраз в год на общих сборищах. Это были слёзы по себе. По своему разбитому, наивному миру, по своей глупости, по тому жуткому, липкому страху, который сковывал всё внутри, и по тому ещё более жуткому чувству вины, которое уже начало прорастать в её душе чёрными, ядовитыми ростками. Она была соучастницей. Не в смерти, но в её сокрытии. И это пятно было на ней теперь навсегда. Дженна Ортега наблюдала за этим беззвучным плачем несколько долгих секунд. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине тёмных глаз что-то сместилось. Ушла доля той леденящей аналитической остроты, появилось что-то тяжёлое, уставшее, но не менее внимательное. Она не предлагала платок, не делала утешительных жестов. Она просто дала Эмме время, слегка откинувшись на спинку стула, разомкнув пальцы. Её взгляд скользнул по рукам Эммы, по идеальному маникюру, по тонким запястьям, на которых отпечатались красные полосы от давления её собственных пальцев. – Дышите, Эмма, – сказала она наконец, и её голос прозвучал тише, но не мягче. В нём была команда, вбиваемая в сознание. – Глубоко. Сейчас это важнее всего. Эмма попыталась вдохнуть, но дыхание сбилось, вырвавшись прерывистой, влажной икотой, унизительной и детской. Она прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как горячая кожа встречается с холодными пальцами. Всё её существо, вся вышколенная годами манера держаться, весь каркас из правил и приличий рассыпался в прах под грузом одного вопроса и одного воспоминания. За её спиной послышалось шарканье ног – Джон сделал резкий шаг вперёд, но Ривера, не меняя позы, просто поднял ладонь в его сторону, вежливый, но не допускающий возражений жест стоп-сигнала. Джон замер, сжав кулаки. – Вы сказали, «было уже поздно», – продолжила Дженна, когда рыдания Эммы перешли в тихие, прерывистые всхлипы. – Что вы сделали, когда поняли это? Почему не вызвали экстренные службы немедленно? Вопрос висел в воздухе, острый и прямой. Эмма опустила руки. Её лицо было красным, опухшим, бесконечно юным и растерянным. Она выглядела не как наследница империи, а как испуганный ребёнок, пойманный на месте преступления. – Мы… мы испугались, – выдохнула она, и это была первая на сто процентов честная фраза. – Это кабинет… кабинет отца. Тут… нож из его набора. Все мы были здесь. Все пьяные, с нашими историями… Джон сказал… – она бросила быстрый взгляд на брата, ища поддержки, но увидела лишь такое же отражение собственного страха. – Он сказал, что если вызовем полицию сейчас, это будет скандал. Нас всех будут таскать по допросам. Пресса… отец… его репутация… всё полетит в тартарары. Она замолчала, понимая, насколько эгоистично и жалко звучат эти оправдания. Но другой правды у неё не было. Они руководствовались именно этим – инстинктом самосохранения, замешанным на панике и ложном чувстве семейной солидарности. – Вы переместили тело, – констатировала Дженна. Это был не вопрос, а холодный, отточенный факт, вброшенный в пространство между ними. Её взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по идеально чистому полу возле дивана, по отсутствию малейших брызг или подтёков, затем вернулся к Эмме. – Попытались очистить место происшествия в кабинете. И легли спать, надеясь, что утро принесёт ясность или решение получше. Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стыд, горячий и едкий, как кислота, разливался по её жилам. Она смотрела на свои руки, будто ожидая увидеть на них невидимые пятна. Дженна тихо, почти неслышно вздохнула. Звук был не раздражённым, а усталым, тяжёлым, как будто она видела эту картину уже в сотый раз и каждый раз это отнимало у неё часть чего-то человеческого. Она провела ладонью по лицу, сгоняя невидимую усталость, затем снова собралась, её пальцы сцепились. – Ладно, – произнесла она, и в её голосе впервые зазвучали отзвуки чего-то, кроме служебного тона. Что-то от сдержанного, профессионального сочувствия к той чудовищной ловушке, в которую эти люди загнали себя сами. – Сейчас я задам вам самый важный вопрос, Эмма. И мне нужна не та версия, которую вы хотите, чтобы я услышала. Мне нужна ваша правда, та, что вот здесь. – Она небрежно ткнула пальцем в область своего собственного солнечного сплетения. – Вы верите, что Ева взяла нож вашего отца, вошла в его кабинет, села в его кресло и перерезала себе вены? Сама. Добровольно. Вопрос прозвучал как удар гонга. Эмма замерла. Весь шум в голове – паника, стыд, страх – на секунду стих, уступив место ледяной, кристальной ясности. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Дженной. Взгляд детектива был теперь другим – всё ещё проницательным, но без той хищной отстранённости. В нём читалась готовность услышать неудобную правду. – Нет, – выдохнула Эмма. Слово вырвалось тихо, но с такой силой внутреннего убеждения, что даже она сама удивилась. – Нет, не верю. Не здесь. Не таким образом. Она… она что-то знала. Или что-то видела. В последнее время она была не просто странной. Она была… испуганной. Забившейся в себя. А ещё… – Эмма закусила губу, боясь произнести следующее вслух, но понимая, что умалчивание теперь смертельно опасно. – Ещё один человек, Эдвард Кэллоуэй, правая рука моего отца, его доверенное лицо… он пропал. Три дня назад. Перестал выходить на связь. Никто не знает, где он. И отец, кажется, не особо его ищет. Или ищет тихо. На лице Дженны мелькнула тень. Не удивление, а скорее мгновенная вспышка узнавания, когда новый пазл встаёт на пустое место в уже сложенной части картины. Её глаза сузились на долю секунды, а губы плотно сжались. Она кивнула, коротко, деловито, как будто эта информация лишь подтверждала её собственные догадки. – Спасибо, – сказала она просто. Затем сделала паузу, её взгляд на миг отвлёкся, будто она взвешивала что-то очень важное. – Меня зовут Дженна. Дженна Ортега. И, знаете, Эмма Майерс, у меня сложилось стойкое впечатление, что мы с вами оказались в эпицентре одной крайне грязной и чрезвычайно опасной игры. Я не верю в совпадения. Пропажа высокопоставленного сотрудника. Смерть на закрытой вечеринке в доме, откуда на неделю уехали хозяева. И последующая попытка скрыть факт смерти. Это не тянет на самоубийство. Это пахнет чем-то другим. Чем-то запланированным. Она наклонилась, и её движения были плавными, почти кошачьими. Из внутреннего кармана своей простой джинсовой куртки, висевшей на спинке стула, она извлекла не официальную визитку с гербом департамента, а простой, чуть помятый белый прямоугольник картона. На нём ровным, но не каллиграфическим почерком было выведено синей шариковой ручкой: «Дженна Ортега» и десятизначный номер мобильного телефона. Ни звания, ни адреса участка, ни служебного номера. Личный контакт. – Я сейчас буду опрашивать остальных, – сказала Дженна, протягивая карточку. Её пальцы были длинными, с аккуратными, коротко остриженными ногтями без лака. – И здесь скоро начнётся настоящий ад. Приедут криминалисты, фотограф, судмедэксперт. Вам и вашим друзьям предстоит давать официальные, задокументированные показания. Но. – Она сделала ударение на этом слове, заставив Эмму встрепенуться. – Если вам в голову придёт что-то ещё, что угодно – любая мелочь о Еве, об Эдварде, о странных звонках, событиях, разговорах в последние недели, даже то, что покажется вам полной ерундой… вы звоните мне. Напрямую. На этот номер. Эмма взяла карточку дрожащими пальцами. Бумага была тонкой, почти папиросной, шершавой на ощупь. Чернила слегка отпечатались на обратной стороне. Этот простой клочок картона в её руке казался одновременно спасательным кругом и печатью, окончательно втягивающей её в пучину. – Почему? – прошептала она, сжимая карточку так, что её края впились в ладонь. – Почему личный номер? Дженна откинула чёлку, мешавшую ей смотреть, движением головы. В этом жесте была какая-то юношеская небрежность, странно контрастирующая с её профессиональной серьёзностью. – Потому что я почти на сто процентов уверена, что вы не убийца, – ответила она, поднимаясь со стула. Её движения были уверенными, полными скрытой силы. – Но я также почти на сто процентов уверена, что убийца где-то рядом. И что вы, Эмма Майерс, скорее всего, следующая в чьём-то очень скверном списке. Так что держитесь. И держите эту карточку при себе. Не теряйте. Она повернулась, и её осанка, её голос снова стали орудиями службы. – Мистер Майерс, Джон, да? Ваша очередь. Пожалуйста, подробно, с самого начала, опишите ваши действия после того, как ваша сестра позвала вас в кабинет отца. Джон, мрачный и подавленный, бросил на Эмму последний взгляд – смесь тревоги, укора и какой-то безнадёжной солидарности – и последовал за Дженной в библиотеку. Машина закрутилась. Ривера впустил команду в синих комбинезонах и с большими чемоданами на колёсиках. Их появление окончательно стёрло последние следы вчерашнего «веселья», превратив пентхаус из дома в место преступления – объект, территорию, подлежащую изучению. Вспышки фотокамер замигали, как молнии в пасмурный день, выхватывая и увековечивая каждый угол, каждую деталь. Кто-то из техников осторожно, с помощью щипцов, снял кашемировый плед с неподвижной фигуры на диване. Раздался сдавленный, почти животный звук – это Джессика, увидев знакомое лицо, теперь неживое и восковое, зажала рот ладонью и закатила глаза. Сандра резко отвернулась к окну, её плечи напряглись. Карина же, напротив, смотрела прямо, её лицо было каменной маской, но в сжатых кулаках и дрожании нижней губы читалась ярость, граничащая с истерикой. Допросы растянулись на бесконечные, изматывающие часы. Каждого уводили в отдельную комнату. Голоса за стенами звучали то глухо и покорно, то взрывались гневными или истеричными нотами. Дженна работала методично, как опытный хирург, вскрывающий один слой лжи за другим. Она возвращалась к одним и тем же моментам, задавала уточняющие вопросы, ловила на противоречиях. Эмма, оставшаяся в гостиной под неявным присмотром Риверы, слышала обрывки: «…а в какое время вы точно видели её последний раз?», «…почему вы решили, что нужно убирать следы?», «…что вы знаете об исчезновении Эдварда Кэллоуэя?». Последний вопрос, заданный, судя по голосу, Марку, повис в воздухе ледяным эхом. Эмма увидела, как Марк, выходя из столовой, был бледен как полотно, а его обычно бесстрастная спутница Лила впервые за весь день выглядела по-настоящему испуганной, её глаза бегали по комнате, как у загнанного зверя. Когда тело Евы, уже упакованное в чёрный полиэтиленовый мешок с молнией, вынесли на носилках. Зрелище, от которого у Карины случился приступ сухой, мучительной рвоты прямо в дорогую кадку с пальмой, день уже клонился к вечеру. Все присутствующие были морально и физически уничтожены. Джессика выглядела полностью опустошённой, её «розовое» мировоззрение разбилось вдребезги о реальность смерти. Сандра сидела, сжавшись в комок, её обычно насмешливый и дерзкий вид сменился на подавленную, почти детскую беспомощность. Карина, вытерев рот, молча взяла свою сумочку и, не глядя ни на кого, направилась к лифту. На прощанье она бросила один-единственный взгляд на Эмму – взгляд, в котором было столько ненависти, боли и обвинения, что Эмме стало физически плохо. Дверь лифта закрылась за ней с глухим, окончательным стуком. Марк, не сказав ни слова, просто кивнул Дженне, взял под руку свою девушку и последовал за Кариной. Их уход был бегством. – Мы завершили первичный осмотр, – голос Дженны заставил Эмму и Джона, сидевших рядом на диване (не на том, конечно), вздрогнуть. – Пока дело будет проходить как «подозрительная смерть». Официально – самоубийство, до тех пор, пока не будут получены доказательства обратного. Но расследование я веду лично. И я буду копать до самого дна. Вы все остаётесь в городе и будете доступны для дальнейших вопросов. Паспорта сдавать не нужно, но побег будет расценен крайне негативно. Она посмотрела на Эмму, и в её глазах на мгновение снова мелькнуло что-то личное, не служебное – твёрдая, почти что обещающая решимость. – Не теряйте карточку. Затем она кивнула Ривере, и они вышли. Звук плавно закрывающихся дверей лифта был тихим, но прозвучал в абсолютной тишине пентхауса как громовой раскат. Эмма почувствовала, как с её плеч свалилась тонна веса, но на смену ему пришла другая тяжесть – пустота, опустошённость и осознание, что худшее, возможно, ещё впереди. Джессика и Сандра ушли вскоре после, бормоча что-то невнятное про то, что им нужно прийти в себя, выспаться, очухаться. Джон молча проводил их до лифта. Когда он вернулся, его лицо было серым от усталости. – Ну что, сестрёнка? – спросил он, и в его голосе не было ни злобы, ни сарказма, только бездонная, измотанная горечь. – Вечеринка удалась на славу. Теперь у нас есть труп, полиция, расследование и куча дерьма вместо будущего. Эмма не ответила. Её мозг отказывался генерировать хоть какие-то слова. Она поднялась с дивана – её тело двигалось на автомате, словно управляемое кем-то другим – и направилась к бару. Её взгляд упал на оставшиеся бутылки. Среди них стояла почти полная бутылка односолодового виски, того самого, который хвалил Марк за «дымный характер и ноты дуба». Она взяла её. Вес бутылки в руке был успокаивающе реальным. Затем она нашла тяжелённую, гранёную стопку, какую-то дурацкую, дорогую вещь, вероятно, подарок какому-нибудь партнёру отца. Она небрежно плеснула в неё виски, не глядя на уровень, почти до краёв. Золотисто-янтарная жидкость переливалась в свете торшера. Она открыла маленький встроенный холодильник под столешницей, вытащила оттуда банку импортной колы, вскрыла её с резким шипящим звуком, нарушившим тишину. Затем, не задумываясь о пропорциях, вылила колу в виски. Напиток приобрел грязноватый, мутно-медовый оттенок. Она поднесла стопку к губам и сделала огромный, обжигающий глоток. Алкоголь ударил в голову мгновенно, волной жара, растекшейся от горла по всему телу, притупляя острые границы реальности, смазывая чёткие контуры страха. Это было не наслаждение, а необходимость. Химическое отключение. Затем она потянулась к своей сумочке, валявшейся у ножки дивана. Из внутреннего кармана, за кожаной вкладкой, она вытащила тонкую, почти плоскую пачку сигарет без фильтра и простую серебряную зажигалку – привычку, тщательно скрываемую от родителей, маленький акт бунта, который сейчас казался нелепым и жалким. С этими предметами в руке она вышла на балкон. Холодный вечерний воздух обжёг её горячую кожу, заиграл в её волосах, ещё влажных от слёз и пота. Она прислонилась спиной к ледяному, абсолютно гладкому стеклянному ограждению, зажала тонкую сигарету между указательным и средним пальцем правой руки. Чиркнула зажигалкой. Пламя колыхалось на ветру, осветив на секунду её лицо. Она сделала первую, глубокую, до самого дна лёгких, затяжку. Дым, едкий и пряный, заполнил её, смешался с парами виски, создавая знакомый, одурманивающий коктейль, временный наркоз от реальности. Она стояла и смотрела на город, раскинувшийся внизу миллионами безразличных огней. Где-то там жили люди, у которых были свои проблемы, свои радости и горести. Никто из них не знал, что в пентхаусе на вершине башни только что вынесли тело и что наследница империи Майерсов трясётся от страха с сигаретой в руке. Она думала о пустых глазах Евы. О пропавшем Эдварде, чьё исчезновение теперь обретало зловещий смысл. О карточке, которую она сунула в карман джинсов. И о взгляде Дженны Ортеги – взгляде человека, который, возможно, был единственным, кто видел не фасад, а трещины в стекле. Она докурила сигарету до самого фильтра, чувствуя, как никотин и алкоголь делают своё дело – мир стал чуть более размытым, чуть более отдалённым. Она допила остатки виски с колой, поставила стопку на стеклянный столик, раздавила окурок в массивной хрустальной пепельнице. Затем, всё так же движимая автоматизмом, вернулась внутрь, в тепло, которое теперь казалось неестественным и душным. – Пойду приму душ, – сказала она Джону, который сидел в том же кресле, уставившись в чёрный экран огромного телевизора, как будто надеясь найти в нём ответы. – Ага, – пробурчал он в ответ, даже не повернув головы. – Смоешь с себя этот день. Только вряд ли он отмоется. Эмма поднялась по лестнице в свою спальню. Пространство, всегда бывшее для неё крепостью, уютным гнёздышком, теперь казалось чужим и небезопасным. Каждый предмет напоминал о вчерашнем дне: платье, небрежно брошенное на кресло, туфли, стоящие у двери. Она сбросила с себя одежду – то самое, вчерашнее платье, в котором она смеялась и танцевала, – и, скомкав, швырнула его в дальний угол гардеробной, как заражённую вещь. Потом зашла в ванную. Она включила воду, отрегулировала температуру до почти обжигающей. Пар быстро заполнил просторное помещение, запотели зеркала, скрыв её отражение – того человека, которым она была утром, которого она сейчас боялась увидеть. Она шагнула под мощные, почти бьющие струи. Вода была такой горячей, что кожа мгновенно покраснела. Она стояла неподвижно, позволив воде литься на её голову, плечи, спину, смывая пот, остатки макияжа, запах страха и табачного дыма. Потом взяла мочалку, налила на неё гель с запахом белого чая – нейтральный, чистый запах – и начала тереть кожу. Сначала осторожно, потом всё сильнее и сильнее, до красноты, до боли, как будто могла стереть не только грязь, но и память, и чувство вины, и липкий ужас, приставший к ней с того момента, как она вошла в кабинет отца. Она терла плечи, руки, грудь, живот, пока кожа не заныла. Душ длился долго, пока вода не начала остывать и пар не рассеялся. Она вышла, завернулась в огромный, невероятно мягкий банный халат из белого кашемира и почувствовала лишь физическую, но не душевную чистоту. Грязь, казалось, въелась глубже, под кожу, в самое нутро. Спустившись вниз, она увидела, что Джон всё так же сидит, но теперь в его руках был телефон. Он не смотрел в экран, а просто сжимал аппарат в кулаке, и лицо его было искажено напряжённой думой. – Что? – спросила Эмма, останавливаясь на последней ступеньке. Её голос в тишине прозвучал громко. Он вздрогнул и поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то тревожное, но он тут же спрятал это. – Ничего. Просто… пытаюсь связать концы с концами. Не получается. Эмма не стала давить. Ей самой нужно было отвлечься от бесконечной, изматывающей круговерти мыслей. – Давай выйдем, – неожиданно предложила она. Сама идея показалась ей спасением. – Прогуляемся. В парке. Просто пройдёмся. Мне нужен воздух. Который не пахнет… химией и смертью. Джон посмотрел на неё с удивлением, словно она предложила полететь на Луну. Затем его взгляд смягчился, в нём появилось понимание. – Да. Ладно. Почему бы и нет. Сидеть тут – окончательно сойти с ума. Только оденемся теплее. Они оделись молча, ритуал, лишённый обычной бытовой суеты. Эмма надела простые тёмные джинсы, тёплый объёмный свитер, кроссовки. Джон – свои вечные рваные джинсы, толстовку и косуху. Они вышли через служебный вход, минуя гостиную, где ещё витал призрак происшествия. Частный парк, принадлежавший резиденциальному комплексу, был пуст. Вечерние фонари только что зажглись, отбрасывая жёлтые круги света на аккуратно подметённые дорожки. Воздух был холодным, чистым, с лёгким запахом мокрой земли и опавшей листвы. Они шли рядом, но не вместе, сохраняя между собой расстояние в полметра. Их шаги отдавались глухо в вечерней тишине. Они не разговаривали. Не было слов, которые могли бы что-то изменить или утешить. Но в самом факте этого совместного, молчаливого движения была странная, хрупкая поддержка. Они были связаны теперь не только кровью, но и общим ужасом, общим секретом, общей виной, которая легла на них тяжким грузом. Они прошли по центральной аллее, свернули к небольшому искусственному пруду, где плавали чёрные лебеди, теперь казавшиеся зловещими тенями в сумерках, и вышли к дальнему забору, за которым начинался шум большого города. Прогулка длилась около часа. Они не обменялись ни единой фразой, просто ходили, пока холод не начал пробираться сквозь одежду, заставляя ёжиться. Вернувшись в пентхаус, Эмма почувствовала свинцовую усталость, навалившуюся на неё всей тяжестью бессонной ночи, эмоционального истощения и алкоголя. Её ноги были ватными. – Я пойду посплю. Час. Если, конечно, смогу, – сказала она Джону, снимая куртку. – Попробуй, – ответил он, его голос звучал хрипло от долгого молчания. – Я буду здесь. На случай, если… ну, на случай. Эмма поднялась в свою комнату. Она не стала раздеваться, только сбросила обувь и упала на кровать лицом вниз, завернувшись в одеяло. Сон настиг её почти мгновенно, но это был не отдых, а продолжение кошмара наяву. Ей снились обрывки, перемешанные в чудовищный коллаж: смех гостей, сливающийся в один пронзительный визг; кровь, растекающаяся не по ковру, а по гигантской шахматной доске, на которой они все были пешками; лицо Дженны Ортеги, то приближающееся, то отдаляющееся, её губы беззвучно шептали: «Следующая в списке… следующая в списке…». Эмма проснулась резко, с одышкой и учащённым сердцебиением, словно её душили. Было уже совсем темно. Она пролежала в полной тишине несколько минут, прислушиваясь к стуку сердца в ушах. Потом встала. Сон не принёс облегчения, только добавил тяжести. Она спустилась вниз. В гостиной горел только один торшер. Джон дремал в кресле, перед ним на столе стоял недопитый стакан с тёмной жидкостью – виски, скорее всего. Его лицо во сне выглядело моложе, но и более измученным. Эмма прошла мимо него на кухню, стараясь ступать бесшумно. Ей хотелось чего-то успокаивающего, тёплого, неалкогольного. Она поставила на индукционную панель медный чайник. Пока он закипал, она решила принять ванну – не душ, а именно ванну, чтобы попытаться расслабить сведённые, напряжённые мышцы спины и шеи. Она наполнила огромную ванну в гостевом санузле на первом этаже не горячей, а прохладной водой – не ледяной, но достаточно холодной, чтобы шок от температуры привёл разболтанные нервы в порядок, заставил тело проснуться по-настоящему. Она погрузилась в воду, задержав дыхание, и лежала неподвижно, глядя в потолок, пока мурашки не пробежали по коже и тело не перестало дрожать, привыкнув. Она лежала так минут пятнадцать, в полной тишине, слушая только собственное дыхание и редкие звуки дома. Потом вышла, ощущая онемение в конечностях и странную, чистую, почти пустую ясность в голове. Страх отступил на второй план, уступив место холодной, аналитической отрешённости. Завернувшись в свежий халат, она вернулась на кухню. Чайник только закипел, издав тихий шипящий звук. Она взяла большую керамическую кружку, нашла в шкафчике коробку с травяными чаями. Выбрала ромашку – успокаивающий, сонный, материнский чай. Заварила пакетик, вдыхая мягкий, цветочный аромат, который врезался в сознание контрастом с запахами этого дня. И в этот момент, когда она стояла у столешницы, глядя на пар, поднимающийся от кружки и тающий в воздухе, её телефон, лежавший рядом на мраморной поверхности, завибрировал. Одно короткое, но отчётливое уведомление. Не звонок. Сообщение. Эмма медленно, почти нехотя, взяла аппарат в руки. На заблокированном экране светилось оповещение из мессенджера. Отправитель: неизвестный номер. Не тот, что начинался на код города, не сохранённый контакт. Длинная, странная комбинация цифр, похожая на одноразовый виртуальный номер. Сердце у неё ёкнуло где-то глубоко в груди, предчувствие беды, острее и точнее любого страха. Она провела пальцем, чтобы разблокировать. Палец дрожал. Она открыла мессенджер. Сообщение было коротким. Без приветствия. Без подписи. Сухая, голая фраза, брошенная как камень в стеклянный колодец её тишины: Неизвестный номер: Ну что, как вчерашняя вечеринка? Холод, более пронзительный, чем в недавней ванне, пронзил её насквозь. Пальцы онемели, телефон едва не выскользнул из рук. Она уставилась на эти слова, пытаясь осмыслить. Шутка. Это должна быть шутка. Больная, чёрная, неуместная шутка Карины, или Сандры, или даже Джона, пытающегося таким идиотским образом сбросить напряжение. Но её интуиция, заглушённая за день, но не убитая, закричала внутри неё ледяным, чистым голосом: НЕТ. Она не ответила. Замерла, словно кролик перед удавом, надеясь, что если не шевелиться, угроза пройдёт мимо. Экран погас. Она судорожно нажала на кнопку, снова разблокировав его. Переписка была пуста, только это одно сообщение. Прошло, наверное, минуты две. За эти две минуты она не дышала. Потом экран снова загорелся. Новое сообщение от того же номера. Неизвестный номер: Жаль, что Еве не понравилось. Она испортила весь праздник своим… финальным выходом. Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенело. Эмма прислонилась к холодной мраморной столешнице, чтобы не упасть. Это не друг. Ни один друг, даже в самом жестоком и запойном состоянии, не написал бы такого. Это было что-то другое. Это было… наблюдение. Знание. Насмешка. Почти сразу, словно отправитель видел её панику сквозь экран, пришло третье сообщение: Неизвестный номер: Но не переживай. Всё идёт по плану. Скоро ты всё поймёшь. Паника, чистая, животная, неконтролируемая, затопила её, смывая холодную ясность. Её пальцы задрожали так, что она с трудом попадала по клавишам. Она набрала ответ, тыкая в экран с силой, которая могла бы его разбить: Эмма: Кто ты? Что ты знаешь? Что за план? Ответ пришёл мгновенно, как будто отправитель ждал, положив палец на кнопку отправки: Неизвестный номер: Ты не должна пока этого знать. Узнаешь. Всему своё время, Эмма. А пока… наслаждайся тишиной. Она будет недолгой. И на этом – обрыв. Больше сообщений не приходило. Она попыталась позвонить на этот номер. Автоматический голосовой ответ сообщил, что абонент временно недоступен. Она попыталась ещё раз. То же самое. Номер был отключён, одноразовый, «броневик», как сказала бы Ортега. Эмма стояла, сжимая телефон в одной руке так, что костяшки побелели, а в другой бессмысленно сжимая уже остывшую кружку с ромашкой. Её всю трясло, мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. Это не было воображением. Не было паранойей. Это было реальностью, более чудовищной, чем труп в кабинете. Кто-то знал. Кто-то наблюдал. Кто-то наслаждался её страхом, её растерянностью. И этот кто-то, скорее всего, был тем, кто направил руку Евы. Или тот, кто сам нажал на лезвие. И теперь он играл с ней. Как кошка с мышкой. Без раздумий, движимая слепым инстинктом, единственным якорем в этом хаосе, она сунула руку в карман халата и нащупала там помятый прямоугольник картона. Она вытащила его, разгладила на столешнице рядом с телефоном. Простые синие буквы. Личный номер. Последняя надежда. Она набрала номер, её пальцы скользили, промахивались, она стирала и набирала снова. Наконец, набрала правильно. Приложила телефон к уху. Гудки. Один. Два. Трубку взяли на третьем гудке. – Ортега. Голос был таким же, каким она его запомнила: спокойным, собранным, но сейчас в нём слышалась лёгкая настороженность – она видела незнакомый номер. – Это Эмма Майерс, – выдохнула Эмма, и её голос дрожал так, что слова едва можно было разобрать. – Вы говорили… звонить, если что-то… если что-то придёт в голову. – Эмма? – тон Дженны мгновенно сменился, стал резким, деловым, но в нём появилась тревожная напряжённость. – Что случилось? Говорите. – Мне… мне пришли сообщения. С неизвестного номера. Про вечеринку. Про Еву. Про… какой-то план. Он… он сказал, что я скоро всё пойму. Что тишина будет недолгой. На другом конце провода воцарилась короткая, но густая, плотная пауза. Эмма почти слышала, как работает мозг детектива, как щёлкают шестерёнки анализа. – Не удаляйте переписку. Не отвечайте больше. Ни единого слова, – голос Дженны стал жёстким, как сталь. – Я выезжаю к вам. Сейчас. Сидите там, где вы есть. Никуда не выходите. И не говорите об этом никому. Кроме вашего брата. Он с вами? – Он… он здесь. Спит в гостиной. – Разбудите его. Пусть будет с вами. И ждите меня у двери. Я буду через двадцать минут. Максимум. – Хорошо, – прошептала Эмма. Связь прервалась. Эмма опустила телефон, потом резко повернулась и почти побежала в гостиную. Она тряхнула за плечо Джона. Тот вздрогнул, открыл глаза, и в них мгновенно вспыхнула та же дикая тревога, что была в её собственных. – Что? Что опять? Что случилось? – Проснись. Сейчас приедет Ортега. Мне… – она сглотнула, пытаясь выговорить. – Мне угрожали. В сообщениях. Джон вскочил на ноги, сон как рукой сняло. Его лицо исказилось. – Кто? Какой идиот? Карина? Марк? – Не знаю. Незнакомый номер. Он знал про Еву. Про «план». Ортега сказала ждать её у двери. Сейчас. Они вдвоём стояли в огромном, полумрачном холле, прислушиваясь к каждому звуку в доме. Каждый скрип, каждый щелчок системы климат-контроля заставлял их вздрагивать. Каждая тень, отбрасываемая декоративной подсветкой, казалась враждебной, таящей в себе неведомую угрозу. Те двадцать минут ожидания растянулись в вечность, наполненную леденящим, парализующим страхом и полным, окончательным пониманием: их кошмар не закончился с отъездом полиции и уходом друзей. Он только начался по-настоящему. И игра, как и предупреждала Дженна Ортега, велась не по их правилам, не на их поле. Они перестали быть просто свидетелями или невольными соучастниками сокрытия. Теперь они были мишенями. Живыми, дрожащими мишенями в идеальной, стерильной тишине их собственного дома. Ровно через двадцать две минуты раздался сдержанный, но настойчивый звонок в дверь. Эмма вздрогнула всем телом, как от электрического разряда. Джон подошёл к видеопанели управления домом. На чёрно-белом экране, освещённая холодным светом уличного фонаря, стояла Дженна Ортега. Она была одна. На её лице не было нетерпения, только сосредоточенная, собранная готовность, как у солдата перед вылазкой. За её спиной была пустая ночная улица. Джон нажал кнопку отпирания. Дверь открылась беззвучно. Дженна вошла стремительно, не тратя времени на приветствия. На ней была та же тёмная водолазка, поверх наброшена короткая кожаная куртка. Она оглядела холл одним быстрым, всеохватывающим взглядом, затем её глаза, тёмные и неумолимые, устремились на Эмму. – Покажите мне, – приказала она коротко, протягивая руку. Эмма молча протянула ей свой телефон с открытой перепиской. Дженна взяла аппарат, её взгляд пробежал по строчкам с быстротой опытного следователя. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но в уголках её губ залегли ещё более жёсткие складки, а в глазах вспыхнул холодный, яростный огонь понимания. Она не была удивлена. Она была подтверждена в своих худших предположениях. – Ривера уже запускает отслеживание номера, но, скорее всего, это «броневик», – произнесла она, возвращая телефон. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась сдерживаемая энергия. – Но теперь у нас есть не просто подозрения. У нас есть прямая угроза. И подтверждение того, что смерть Евы – не самоубийство. На вас открыли охоту, мисс Майерс. Игру начали всерьёз. Она посмотрела на Эмму, и в её тёмных глазах в холодном свете холла отразилось нечто, что можно было принять за профессиональную решимость. Или за личное, почти что обетное обещание. – Идёмте. Рассказывайте всё с самого начала. Каждую деталь, каждую букву в этих сообщениях. Нам нужно понять, кто стоит за этим. И почему он выбрал именно вас. Потому что следующее сообщение, – она сделала паузу, и её взгляд стал ещё тяжелее, – следующее сообщение может прийти не в телефон.