За стеклом

Тишина после отъезда родителей обладала физической плотностью. Она заполнила пентхаус от пола до трёхметровых потолков, придавила к мраморному полу, заставила воздух в лёгких казаться густым и неподвижным. Эмма Майерс стояла посреди гостиной, впитывая эту непривычную тишину, и понимала — это не покой. Это затишье перед бурей её собственного решения. Давид Майерс, её отец, улетая в Париж на недельный финансовый форум, положил ей на плечо руку — тяжёлую, словно вылитую из чугуна. – Порядок. Эмма, никаких эксцессов. Системы безопасности активны, охрана на периметре. Джон остаётся с тобой, но на него, как ты знаешь, надежда слабая. Просто будь благоразумна. Её мать, Ненси, лишь поправила на Эмме жемчужное колье — жест, похожий на проверку ошейника перед выставкой. – Позвони, если что-то случится. Но лучше, чтобы ничего не случалось. Теперь они были за океаном. А она — здесь. В своей идеальной, выхолощенной клетке. Идея родилась мгновенно, как акт психической самозащиты. Если не вдохнуть в эту пустоту жизнь сейчас, она задохнётся. Она набрала Сандру. Та сняла трубку на первом же гудке. – Говори. У меня есть ровно три минуты, пока мой тиран-начальник не вернулся с перерыва. – Они улетели, – произнесла Эмма. Три слова, которые прозвучали как приговор к свободе. На другом конце провода воцарилась пауза, а затем взрыв. – Неделя? Эмма, ты осознаёшь масштаб? Это означает устроить ВЕЧЕРИНКУ. В твоей хрустальной башне! Завтра. Я беру на себя оповещение стаи. «Стаей» был их тесный, годами сколоченный круг. Не друзья в обычном смысле — скорее, однокашники по жизни в одном финансово-социальном стратосфере. Джессика, добрая, слегка наивная, вечно витающая в розовых облаках. Карина — её антипод, острая, циничная, магнит для внимания. Ева, подруга Карины, тихая, замкнутая, с привычкой растворяться в пространстве, словно призрак. Марк, друг семьи, на десять лет старше, всегда с новой эффектной, но безмолвной спутницей. Иногда на горизонте возникал Эдвард, правая рука отца, но он был больше похож на предмет интерьера — дорогой, функциональный, лишённый души. – Только наши, – чётко оговорила Эмма. – И железное правило: ноль фотографий. Ни в соцсетях, ни в закрытых чатах. Отец… – …имеет глаза повсюду, знаю, – оборвала её Сандра. – Не парься. Это будет чистая, анонимная анархия. Музыку беру на себя. Положив трубку, Эмма ощутила давно забытое щемящее чувство — предвкушение. Оно было отравлено страхом, но оно было живо. В холле распахнулась дверь. На пороге возник Джон. Её старший брат был живым воплощением протеста против всего, что символизировал Давид Майерс. Никаких костюмов — только рваные джинсы, футболка с вызывающим принтом и потрёпанная косуха. Его грязный внедорожник на парковке рядом с отцовским Rolls-Royce был немым вызовом. – Что, сестрёнка, решила погрузиться в пучину греха и разложения? – спросил он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь азарта и желания насолить. – Нам нужно закупиться, – сказала Эмма, игнорируя его тон. – Всё. От еды до… всего остального. Поездка в супермаркет стала для Эммы микроприключением. Обычно она не занималась покупками. Её мир состоял из списков, которые улетали личному помощнику, и товаров, волшебным образом появлявшихся в доме. Идти по ярко освещённым проходам, самой толкая огромную серебристую тележку, было сюрреалистично. Джон играл роль варвара, грабящего римские провиантские склады. Он сметал с полок банки с трюфельной пастой, драгон-фруты, сыры с плесенью, пахнувшей старыми погребами, и горы снеков в кричащих упаковках. – Питательная ценность — ноль, вау-эффект — максимум. Мой девиз, – провозгласил он, водружая в тележку гигантскую коробку цветного зефира. Алкогольный отдел он атаковал с военной стратегией. – Шампанское — для старта. Вот это, отвратительно сладкое, девчонки схавают. Виски — для серьёзных бесед и идиотских решений. Текила — чтобы эти решения воплотить. И немного джина, для снобов вроде Марка. Эмма кивала, чувствуя себя соучастницей преступления. Она добавила несколько бутылок дорогого органического лимонада — для видимости приличия. В очереди на кассу её телефон завибрировал. Карина: Сандра всё разболтала. Мы там. Ева в своём обычном меланхоличном настроении, но я её притащу. Будет огонь. Эмма ответила смайликом, но внутри что-то ёкнуло. Ева. Она была странной. В последнее время — особенно. Слишком тихой, слишком отрешённой. Словно наблюдала за всеми из-за бронированного стекла. Вечером, когда город за окном вспыхнул миллионами огней, Эмма и Джон превратили столовую в импровизированный бар. На дубовом столе, за которым отец вёл миллионные сделки, теперь красовались шеренги бутылок, вёдра со льдом, бокалы всех форм и калибров и тарелки с едой, напоминавшей инсталляции современного искусства. Первой, с грохотом и хохотом, ворвалась Сандра, волоча за собой мощную колонку. – Музыка — это кровь вечеринки! А кровь должна пульсировать! Следом, робко переступив порог, словно входя в святилище, вошла Джессика. – О, Господи, Эмма, здесь так грандиозно. Я боюсь что-нибудь задеть. – Задевай, – флегматично бросил Джон, откупоривая бутылку шампанского. Пробка со звоном ударилась в потолок. – Страховка всё покроет. Затем появился Марк с девушкой — длинноногой блондинкой по имени Лила, которая улыбалась ровно настолько, насколько того требовала вежливость, и не произнесла за вечер ничего, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Карина возникла, как всегда, эффектно — в платье с металлическим блеском, с громким: – Народ, я в эфире! Где тут прячут алкоголь и грязные сплетни? И почти за её спиной, как тень, проскользнула Ева. Она была в чёрном — обтягивающие брюки, объёмный свитер, волосы скрывали половину лица. Она кивнула Эмме, слабо улыбнулась и сразу же направилась к дальнему дивану у панорамного окна, словно заранее выбрала себе наблюдательный пост. – Не обращай внимания, – шепнула Карина, выхватывая у Джона бокал. – У неё опять этот период. Экзистенциальный кризис по дешёвке. К третьему бокалу пройдёт. Или нет. Но сидеть будет тихо. Вечеринка набирала обороты. Сандра включила аудиосистему и обрушила на пентхаус каскад тяжёлых басов. Воздух стал густым от смеси запахов: дорогих парфюмов, канапе, подрумянивающихся в духовке, табачного дыма с балкона где курил Марк и сладковатого пара от кальяна, который Джон, к ужасу Эммы, извлёк невесть откуда и раскурил прямо на белоснежном диване. Эмма перемещалась по залу, стараясь исполнять роль хозяйки. Она смеялась шуткам Сандры, поддакивала Джессике, рассуждавшей о новом ухажёре, ловила саркастичные комментарии Карины. Она пила виски с колой, и напиток обжигал горло, даря ложное, но желанное ощущение тепла и раскованности. На несколько мгновений она забыла, кто она, чья эта идеальная, стерильная коробка. Она видела, как Джон горячо спорил с Марком о чём-то политическом, размахивая руками. Видела, как Сандра пыталась затащить на импровизированный танцпол стеснительную Лилу. Видела, как Джессика, слегка захмелев, смотрела на огни города с блаженной, глуповатой улыбкой. И видела Еву. Та так и не сдвинулась с места. Она сидела, поджав ноги, и смотрела то в телефон, то в пустоту перед собой. Иногда подносила к губам бокал с виски и делала маленький глоток. Её присутствие было настолько призрачным, что о нём легко было забыть. К полуночи первичная эйфория стала угасать. Музыка сменилась на более мрачную, атмосферную. Джон, покурив на балконе чего-то покрепче табака, развалился в кресле с пустым, отсутствующим взглядом. Сандра и Карина уединились на кухне, их приглушённый спор доносился обрывками. Джессика дремала, свернувшись калачиком на другом диване. Марк и Лила исчезли — вероятно, в одной из гостевых комнат. Эмма ощутила странную опустошённость. Веселье оказалось картонным декорацией — яркой, шумной, но неспособной заполнить внутреннюю пустоту. Она подошла к окну. Город внизу жил своей жизнью, миллионами не знающих о ней огней. За её спиной кто-то пошевелился. Это была Ева. Она поднялась с дивана и бесшумно, как привидение, направилась к ванной в холле. Их взгляды встретились на секунду. Глаза Евы были огромными, тёмными и абсолютно пустыми. В них не было ни тоски, ни злобы. Ничего. Как у стеклянной куклы. Эмму пронзил холодок. – Всё в порядке? – автоматически спросила Эмма. Ева медленно кивнула, даже не попытавшись улыбнуться, и скрылась за дверью. Прошло минут двадцать. Ева не возвращалась. Эмма, изрядно выпившая, но внезапно протрезвевшая от смутной тревоги, решила проверить. Она постучала в дверь. Ответа не последовало. – Ева? Тишина. Она нажала на ручку. Дверь не была заперта. Ванная, отделанная чёрным мрамором и золотом, была пуста. Свет горел, но никого. На раковине лежал телефон Евы. Эмма вышла в холл, огляделась. Нигде. Вернулась в гостиную. – Ребята, Еву не видели? Карина, вернувшаяся с кухни с новым бокалом, пожала плечами. – На балконе, наверное. Или домой слиняла, не попрощавшись. Она так иногда делает. Но Эмма была почти уверена — Ева никуда не уходила. Холодок под кожей усилился. Она обошла гостиную, заглянула на балкон. Там был только Марк, в одиночестве, в библиотеку. Ничего. И тогда её взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета её отца. Ту самую дверь, за которую было запрещено заходить всем, включая её и Джона. Она была открыта на палец. Свет изнутри не горел. Сердце Эммы забилось чаще. Она подошла к двери и тихо толкнула её. Полумрак. Запах старой кожи, дорогого дерева и сигар — аромат власти. Лунный свет выхватывал массивный дубовый стол, кресло, стеллажи. И фигуру в кресле. Ева сидела в отцовском кресле, спиной к двери, лицом к окну. Она была неподвижна. – Ева? Что ты здесь нельзя… – голос Эммы сорвался на шёпот. Фигура не отреагировала. Эмма сделала шаг внутрь, нащупала выключатель. Щёлкнула. Свет от настольной лампы залил комнату жёстким, безжалостным светом. Ева сидела, откинув голову на высокую спинку. Её глаза были открыты и смотрели в потолок, невидящие. Лицо — неестественно белое, почти восковое. Левая рука была свешена с подлокотника. А из-под рукава чёрного свитера по кисти, по пальцам, на тёмный персидский ковер стекала густая, тёмно-алая струйка крови. Она падала капля за каплей, образуя на узоре зловещее, растущее пятно. Рядом с ковром, на полированном паркете, лежал маленький, изящный предмет. Нож для вскрытия бумаги. С золотой инкрустацией. Из набора на столе отца. Лезвие было выдвинуто. Оно блестело чистым, холодным металлом. У Эммы перехватило дыхание. Весь мир сузился до этой капели, этого пятна, этого пустого взгляда. В ушах зазвенело. Она не могла пошевелиться, не могла закричать. Шаги за спиной. Джон, привлечённый светом, появился в дверях. – Эмма, что тут у тебя… – он замолк. Его лицо исказилось. – Что… что это? Его голос, хриплый и громкий, сломал паралич. Карина и Сандра подбежали к дверям. Последовал короткий, сдавленный вскрик Карины. Сандру отбросило к стене, она прикрыла рот ладонями. Джессика, разбуженная шумом, подняла голову, увидела их лица и забилась в истерике. Хаос. Джон первый пришёл в себя. Он резко оттолкнул Эмму от порога, шагнул в кабинет, наклонился над Евой. Приложил два пальца к её шее. Его собственное лицо стало землистым. – Пульса нет, – произнёс он глухо. – Холодная. Она… она уже давно. – Скорую! Надо вызвать скорую! – завопила Джессика, рыдая. – Какую скорую, дура?! – прошипела Карина, её лицо было мокрым от слёз, но в глазах горел странный, яростный огонь. – Она же мёртвая! Надо вызывать полицию! Марк, услышав гам, появился в холле, застёгивая рубашку. – Что происходит? – его голос был резким. Он заглянул в кабинет и замер. Вся его уверенность испарилась. – Блять... – Никто ничего не вызывает! – неожиданно рявкнул Джон. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки. – Ни полицию, ни скорую. Никого. Вы понимаете, где мы? В доме Давида Майерса. В его кабинете. С трупом. И с ножом из его набора. В комнате повисла леденящая тишина. Даже Джессика перестала рыдать. – Что ты предлагаешь? – шёпотом спросила Эмма. Её собственный голос казался чужим. – Я не знаю! – взорвался Джон. – Но если сейчас сюда приедет полиция… новости… отец… это конец. Для всех нас. – Ты хочешь это скрыть? – Карина произнесла это с таким отвращением, что Джон отшатнулся. – Там лежит Ева! Она мёртва! – А ты думаешь, тебя это не коснётся? – крикнул Джон в ответ. – Ты думаешь, они не начнут копать? Не вытащат на свет всё? Про тебя, про всех нас? Это же не самоубийство в обычной квартире! Это — в доме Майерсов! Это скандал! Это война! В этот момент раздался резкий, пронзительный звонок. Мобильный телефон Евы, оставленный в ванной, запел на столе в гостиной. Стандартная мелодия в этой тишине звучала как сирена. Все вздрогнули. Звонок оборвался, а через секунду зазвонил уже телефон Карины. Она посмотрела на экран, и её лицо исказилось. – Это её мать, – прошептала она. – Что мне говорить? – Ничего! – выпалил Джон, но в его голосе уже не было уверенности, только паника. – Не бери трубку. Никто ничего не берёт. – Она будет звонить снова и снова! Она вызовет полицию сама, если не дозвонится! – Значит, нужно придумать что-то сейчас! – голос Марка прозвучал сдавленно. Он стоял в дверях, блокируя вход. – Джон… ты прав вдвойне. Полиция здесь будет кошмаром. Но мы не можем просто… оставить её здесь. – А что мы можем? – в голосе Сандры, которая до этого молчала, прозвучала истеричная нотка. – Выбросить её? Как мусор? Боже, да мы все сойдём с ума! – Заткнись, Сандра, – сквозь зубы процедил Джон, проводя руками по лицу. – Все, просто заткнитесь и дайте мне подумать. Эмма смотрела на него и с ледяной ясностью осознала: он не знает, что делать. Её брат, вечный бунтарь, был так же напуган, как и все они. Джон поднял на неё взгляд. – Эмма. Ты хочешь позвонить отцу? Вопрос повис в воздухе. Позвонить в Париж. Рассказать Давиду Майерсу… – Нет, – выдавила она. – Не хочу. – Тогда, может, позвоним Эдварду? – тихо предложила Карина. Джон и Марк переглянулись. В их взгляде было что-то неприятное, молчаливое соглашение. – Эдвард не вариант, – мрачно сказал Марк. – Почему? – не поняла Эмма. – Потому что он уже три дня не выходит на связь, – пояснил Джон, не глядя на неё. – Никто не знает, где он. Это ещё одна проблема, о которой тебе пока не нужно было знать. Эмма почувствовала, как пол уходит из-под ног. Эдвард исчез. Ева мертва. В одну неделю, когда родителей нет. Это не совпадение. – Значит, мы одни, – констатировала Карина с горькой усмешкой. Внезапно Джон выпрямился. В его глазах мелькнуло нерешительное, отчаянное решение. – Ладно. Слушайте все. Мы действуем так. Никакой полиции. Никаких звонков родителям. Мы делаем вид, что ничего не произошло. До завтра. – Что?! – ахнула Сандра. – Блять Джон, ты спятил! Там труп! – Я знаю, что там труп! – закричал он, и в его крике была настоящая боль. – Но если мы вызовем копов сейчас, ночью, после пьянки — это будет выглядеть так, как будто мы все в сговоре. Нас будут таскать по допросам, пресса узнает… Нет. Мы ждём до утра. Мы протрезвеем. Придумаем историю. А сейчас… сейчас мы просто уходим отсюда. Закрываем эту чёртову дверь и идём спать. Или делаем вид, что спим. – Ты предлагаешь нам спать в доме, где в соседней комнате лежит мёртвая Ева? Ты совсем ебанулся? – Джессика говорила шёпотом, её глаза были круглыми от ужаса. – Да, – безжалостно сказал Джон. – Иначе — тюрьма, или психушка, или что похуже. Выбирайте. Он обвёл взглядом всех. Никто не смотрел ему в глаза. Никто не протестовал. Шок и страх были сильнее разума. – Марк, – Джон кивнул в сторону кабинета. – Поможешь мне… убрать это? – Убрать? Что убрать? – голос Марка дрогнул. – Кровь. Хотя бы основное. Пока не засохло. И перетащим её на диван в гостиную. Если уж кто-то придёт, пусть думают, что это случилось здесь, а не в кабинете отца. Это было уже за гранью. Но иного выхода не было. – Я помогу, – неожиданно сказала Карина. Её лицо было каменным. – Но только если вы пообещаете, что завтра утром мы сделаем всё правильно. Вызовем… кого надо. – Постараемся, – хрипло ответил Джон. – Но я, наверное, всё равно буду много материться. Эта нелепая, сорвавшаяся с губ фраза в такой момент прозвучала как надгробная эпитафия их прежней жизни. Эмма поняла — ничего уже не будет прежним. Никогда. Она не помнила, как оказалась в своей комнате. Как сняла платье. Как легла в постель. Она лежала и смотрела в потолок, и ей казалось, что сквозь стены она слышит приглушённые звуки: шарканье, тяжёлые шаги, сдавленные ругательства Джона. Она представляла, как они с Марком и Кариной несут накрытое чем-то неподвижное тело в гостиную. Как стирают пятно с дорогого ковра. Как выбрасывают нож. Она думала о Еве. О её пустом взгляде. О том, что та, возможно, пришла на вечеринку уже с решением. И выбрала для его исполнения именно этот дом. Именно этот кабинет. Почему? Она думала об исчезнувшем Эдварде. Об отце, который был далеко. О матери, которая лишь поправляла жемчуг. За дверью послышались шаги, потом тихий стук. – Эмма? – это был Джон. – Войди. Он вошел. Выглядел старым и разбитым. Пахло от него чем-то химическим — возможно, средством для чистки. – Всё готово. Она на диване. Накрыта пледом. Выглядит… как спящая. Почти. Он сел на край её кровати, опустил голову на руки. – Что мы наделали, Эмма… – Мы ничего не делали, – тихо сказала Эмма. – Она сделала это сама. – Ты в это веришь? – Джон поднял на неё воспалённые глаза. – Сама? В нашем доме? С нашим ножом? В отсутствие отца? Ты действительно в это веришь? Эмма молчала. Нет. Не верила. – Завтра, – прошептал Джон. – Завтра мы разберёмся. Сейчас просто попробуй поспать. Он ушёл. Эмма осталась одна в темноте. Спать она не могла. Каждый шорох за стеной, каждый скрип дома заставлял её вздрагивать. Она думала о том, что лежит в гостиной. О том, что они все теперь связаны этим ужасом. О том, что завтра наступит день, и им придётся что-то делать. Говорить. Обманывать. Бояться. Утро пришло серое, безрадостное. Солнце спряталось за плотными тучами, и пентхаус наполнился унылым, пепельным светом, который выхватывал пыль на мебели и подчёркивал мрачность происходящего. Эмма спустилась в гостиную первой. Воздух всё ещё пахнет вчерашним алкоголем, табаком и чем-то ещё. Сладковатым, тяжёлым. Она знала этот запах, читала о нём, но никогда не сталкивалась. Запах смерти. На диване у окна лежала неподвижная фигура, укрытая дорогим кашемировым пледом. Виден был только контур, да прядь тёмных волос на подушке. Выглядело это кошмарно мирно. Один за другим стали спускаться остальные. Все — бледные, с тёмными кругами под глазами, помятые. Никто не смотрел на диван. Никто не говорил. Джессика, увидев покрывало, снова начала тихо всхлипывать. Сандра молча села на стул и уставилась в стол. Карина стояла у бара, сжимая в руках стакан с водой — её пальцы были белыми от напряжения. Джон и Марк пришли последними. Джон выглядел так, будто не спал ни минуты. – Ну что, – его голос был хриплым от усталости и выпитого накануне. – Пора решать. Кто звонит? – Звонит куда? – спросила Эмма. – В полицию. Или в частную службу безопасности отца. Или чёрту на рога. Но звонить надо. Мы не можем просто… Он не договорил. На лестнице раздался звук — электронный щелчок, затем лёгкий жужжащий звук. Все замерли. Это был звук снятия блокировки с лифта. Входной лифт, который поднимался прямо из приватного гаража. – Кто это? – прошептала Джессика. – Не отец, не мать, – быстро сказал Джон. – У них свой код, система оповестила бы. Лифт мягко остановился. Двери раздвинулись. На пороге стояли двое. Мужчина в строгом тёмном костюме, с непроницаемым лицом. И женщина. Молодая, в простой тёмной водолазке и джинсах, но с прямой, уверенной осанкой. У неё были тёмные, очень внимательные глаза и упрямая чёлка, которую она небрежно откинула движением головы. Взгляд её сразу же, без колебаний, скользнул по собравшимся, по беспорядку, по бутылкам, и на долю секунды задержался на закутанной фигуре на диване. – Доброе утро, – сказала женщина. Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. – Детектив Ортега из отдела по расследованию тяжких преступлений. А это мой напарник, детектив Ривера. Мы получили анонимный звонок о возможном происшествии по этому адресу. Можем мы войти? Эмма почувствовала, как всё внутри у неё оборвалось. Они опоздали. Кто-то уже успел позвонить. Или это была не случайность с самого начала. Дженна Ортега сделала шаг вперёд, её взгляд теперь был прикован к дивану. – Что у вас здесь произошло? Никто не мог вымолвить ни слова. Мир Эммы Майерс, её хрупкий, выстроенный на лжи и страхе карточный домик, начал рушиться с первого же вопроса незнакомой девушки в джинсах. А она ещё даже не знала, какую роль эта девушка сыграет в её жизни. Игра уже началась. В глазах Дженны не было ни осуждения, ни предвзятости. Был только холодный, профессиональный интерес. Она смотрела на них — на этих богатых, напуганных, похмельных детей в их идеальном доме — и видела не статус, не деньги, а пазл, в котором не хватало ключевых деталей. И первую из этих деталей она уже обнаружила под кашемировым пледом. Она медленно подошла к дивану. Её напарник, Ривера, жестом остановил Джона, который инстинктивно сделал шаг вперёд. – Не надо, сэр. Останьтесь на месте. Дженна наклонилась, аккуратно отогнала край пледа у лица. На секунду её веки дрогнули — единственная эмоция, которую она позволила себе. Затем она выпрямилась и повернулась к ним. – Время смерти предварительно установить сложно, но, судя по стадию окоченения и температуре тела, прошло несколько часов. Кто-нибудь хочет мне объяснить, почему в доме несколько часов находится тело умершей, и никто не вызвал экстренные службы? Её вопрос повис в гробовой тишине. Эмма чувствовала, как взгляд Дженны скользит по ней, изучая, сканируя. Этот взгляд видел больше, чем хотелось бы. – Мы были в шоке, – наконец проговорил Марк, и его голос, обычно такой уверенный, звучал фальшиво. – Не знали, что делать… – В шоке, – повторила Дженна без интонации. Она снова посмотрела на диван, затем на идеально чистый пол рядом с ним, на отсутствие брызг. – И, будучи в шоке, аккуратно переместили тело из кабинета сюда, тщательно отчистили место происшествия и легли спать, чтобы утром принять взвешенное решение. Интересная реакция на шок. Она знала. Каким-то образом она уже всё понимала. – Я попрошу всех оставаться в этом помещении. Ривера, вызовите бригаду и криминалистов. И, – она снова посмотрела на Эмму, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее не на злорадство, а на понимание бездны, в которую та смотрит, – мисс Майерс. Я думаю, нам с вами стоит поговорить отдельно. Прямо сейчас. Путь к ближайшему стулу под её ногами казался Эмме длиной в световой год. Она шла, чувствуя на себе взгляды всех: испуганные глаза Джессики, яростные — Карины, полные отчаяния — Джона. И холодные, аналитические — Дженны Ортеги. Она села. Детектив придвинула другой стул и села напротив, слишком близко, нарушая личное пространство. – Давайте начнём с самого начала, Эмма. Можно я буду называть вас так? Расскажите мне про вчерашний вечер. Про вашу вечеринку. И про то, что на самом деле произошло с Евой. И Эмма поняла, что это только начало. Начало конца. Или начало чего-то другого. Но той жизни, что была до этого утра, больше не существовало.