За стеклом

Утро пришло не резко, а медленно, как будто свет пробивался сквозь толстый слой ваты. Сначала это был едва уловимый серый отблеск на потолке, затем постепенное высветление контуров мебели: туалетного столика с его хрустальными флаконами, силуэта кресла в углу, гигантской тёмной массы гардероба. Эмма открыла глаза не от звука, а от ощущения. Она лежала на боку, закутанная в одеяло, и понимала, что проснулась раньше будильника, который она, впрочем, и не ставила. В голове было пусто и тихо, странное затишье. Потом, как гром среди ясного неба, мысль о вечерней встрече пронзила это спокойствие, холодной иглой вонзившись в самое основание черепа. Сердце забилось чаще, по спине пробежали мурашки. Она заставила себя сделать глубокий вдох — носом, медленно, как её учили на тех редких сеансах йоги, на которые водила мама. Потом выдох — через рот, представляя, как вместе с воздухом уходит напряжение. «Сегодня просто день», — мысленно сказала она себе, повторяя это как мантру. Она отбросила одеяло, и холодный утренний воздух обнял её кожу, покрытую лёгким потом. Ноги коснулись прохладного, почти ледяного паркета. Она посидела так минуту, собираясь с силами, затем встала и потянулась. Мышцы спины и плеч отозвались приятной, глубокой усталостью, лёгкой болью — эхо вчерашней стрельбы в тире. Непривычная работа мышц, которых она раньше и не замечала. В этом был странный позитив: её тело помнило не только страх, но и действие, контроль. Она подошла к окну, раздвинула плотную штору ровно настолько, чтобы выглянуть. День был пасмурным, тяжёлым. Небо висело низко, свинцово-серое, бесформенное, без намёка на солнце. Воздух за стеклом казался густым, влажным, предвещая, возможно, дождь или мокрый снег. Город внизу был погружён в утреннюю серую дымку, огни ночи погасли, дневные ещё не зажглись. Вид был безрадостным, но в своей обыденности — успокаивающим. Мир продолжал жить. И ей тоже нужно было продолжать. Первым делом — ванная. Она прошла в соседнее помещение, щёлкнула выключателем. Холодный, яркий, безжалостный свет люстр отразился в огромном зеркале над двойной раковиной, заставив её на мгновение сощуриться и отвернуться. Потом она всё же посмотрела на своё отражение. В зеркале на неё смотрело её лицо. Знакомое и в то же время чужое. Бледное, почти прозрачное, с синеватыми полукругами под глазами, которые казались ещё глубже, чем вчера. Губы были слегка потрескавшимися. Но в глазах не было паники, не было того дикого, животного ужаса, что был после кабинета отца. В них читалась усталость, глубокая, костная, и какое-то новое, остекленевшее спокойствие. Как будто после всех встрясок внутренний маятник качнулся в противоположную сторону, в состояние отрешённого принятия. Она покосилась на шрам на виске — тонкую розовую линию, уже почти зажившую. Физическая отметина. А сколько теперь таких шрамов осталось внутри? Она открыла кран, пустила воду, дождалась, пока она станет тёплой, но не горячей, затем набрала полные ладони и умылась. Вода в этом доме была мягкой, идеально очищенной, лишённой вкуса и запаха хлора, но сам ритуал — брызги на лицо, ощущение прохлады, струйки, стекающие по шее за воротник майки — оказался освежающим, почти ритуальным очищением. Она умылась несколько раз, с наслаждением чувствуя, как смывается липкий налёт ночного страха. Затем нанесла на влажную кожу лёгкий гель для умывания с экстрактом риса и жасмина, вспенила его кончиками пальцев, делая маленькие круговые движения, как учила косметолог, потом смыла тёплой водой, а в завершение ополоснула лицо холодной, чтобы поры закрылись. Промокла кожу мягким, пушистым полотенцем из египетского хлопка, не растирая, а лишь аккуратно прикладывая его. Потом последовали сыворотка с гиалуроновой кислотой, лёгкий увлажняющий крем для лица с SPF-защитой, даже несмотря на пасмурный день. Движения были механическими, отточенными годами строгого бьюти-рутин, вложенного в неё матерью и многочисленными стилистами. Но сегодня она делала их осознанно, концентрируясь на каждом ощущении: прохлада крема, его лёгкий цветочный запах, гладкость кожи под подушечками пальцев. Это был её якорь, её начало дня, её способ вернуть себе хоть крупицу контроля над реальностью. Пока её пальцы совершают привычные движения, мир не рушится окончательно. Одежду она выбрала практичную, комфортную, но не вызывающе-расслабленную. Тёмно-серые утеплённые легинсы из технологичной ткани, плотно облегающие, но не стесняющие движений. Просторный свитер оверсайз песочного цвета из мягчайшего кашемира, под него — тонкую водолазку из шёлка и кашемира сливочного оттенка. Носки — тёплые, шерстяные, с узором. И, наконец, удобные замшевые угги без задника, тёмно-коричневого цвета. Вся эта одежда не стесняла, в ней было тепло и уютно, как в коконе, но она не выглядела как пижама. Это был её доспех на сегодня. Она не стала делать сложную причёску, просто тщательно расчесала волосы щёткой из кабаньей щетины, распутала все ночные узелки и оставила их свободно спадать на плечи тёмной, блестящей волной. Ни серёжек, ни колец. Только часы на тонком кожаном ремешке — подарок отца на восемнадцатилетие, дорогие, но скупые на дизайн. Потом она спустилась на кухню. Было ещё очень рано, дом пребывал в том особом, предрассветном оцепенении. Даже вездесущий низкий гул систем вентиляции и климат-контроля казался приглушённым, затаившимся. Она включила свет, и сверкающее, почти операционное пространство кухни ожило, отразившись в глянцевых панелях и хромированных поверхностях. Сегодня ей хотелось не изысков, не полезного смузи или яиц пашот, а простого, домашнего, почти примитивного завтрака. Того, что готовили ей в глубоком детстве няни, а позже — повар, когда она болела и капризничала. Овсянки. Не быстрорастворимой, а настоящей, из цельных хлопьев, которую нужно варить. Она нашла стеклянную банку с овсяными хлопьями в одной из кладовых, где всё было расставлено с армейской точностью. Достала небольшую кастрюльку с толстым дном из нержавеющей стали. Налила фильтрованной воды из отдельного крана, щедро посолила морской солью крупного помола, поставила на центральную индукционную панель. Пока вода закипала, она занялась добавками: нарезала спелый банан тонкими, почти прозрачными кружочками, достала из холодильника замороженные ягоды — малину и чернику, пересыпала их в фарфоровую миску, чтобы они начали оттаивать. Из того же холодильника она извлекла небольшую баночку с коричневой, густой субстанцией — это был мёд с пасеки где-то в Альпах, который поставляли им раз в месяц. Нашла корицу в изящной деревянной мельничке. Когда вода закипела, она засыпала хлопья, убавила мощность панели до минимума. Теперь началась медитативная часть. Она взяла деревянную ложку с длинной ручкой и начала медленно помешивать. Наблюдала, как прозрачная жидкость мутнеет, густеет, как хлопья разбухают, впитывая воду, превращаясь в знакомую, вязкую, кремовую массу. Запах был простым, тёплым, зерновым, успокаивающим. В конце, почти перед самым выключением, она добавила щепотку молотой корицы прямо в кастрюлю, и аромат стал ещё уютнее. Разложила кашу по двум глубоким фарфоровым мискам с синим узором по краю, сверху выложила банан и уже пустившие сок ягоды, полила всё тонкой, тягучей струйкой мёда. В центр стола поставила небольшой кувшин со сливками. Как по волшебству, когда она ставила вторую миску на стол, на кухню спустился Джон. Он выглядел помятым, будто и не ложился вовсе. На нём были простые тёмно-серые спортивные штаны и чёрная футболка с каким-то стёршимся логотипом. Волосы всклокочены, на щеках — тень щетины, но глаза, хоть и с красноватыми прожилками, уже были бодрыми, оценивающими, сканирующими пространство, как радар. — Чувствуется запах детства, — хрипло сказал он, подходя к раковине. — Или дома престарелых. Овсянка? Серьёзно? В нашем-то храме молекулярной гастрономии? — Серьёзно, — кивнула Эмма, стараясь, чтобы в голосе звучала нормальность. — Садись, пока горячая. Холодная овсянка — преступление против человечества. Он фыркнул, но открыл кран, умыл лицо ледяной водой, с шумом выдохнул, вытерся кухонным полотенцем. Потом подошёл к столу и упал на стул. Он молча взял ложку, зачерпнул, подул и отправил в рот. Промычал что-то неразборчивое, но явно одобрительное, и принялся есть с видом человека, который не просто завтракает, а выполняет необходимую процедуру по загрузке топлива. Ели они в тишине, но не напряжённой, а спокойной, утренней, прерываемой лишь звуком ложек о фарфор и далёким гудением холодильника. Каша была простой, сытной, она согревала изнутри, давала ощущение базового, фундаментального, почти животного комфорта. В этом была какая-то первобытная правда. — Что на сегодня? — спросил Джон, доедая последнюю ложку и собирая остатки мёда и ягодного сока с краёв миски. — Ждать, — просто сказала Эмма, отпивая из большой кружки зелёного чая, который она заварила себе параллельно. — До вечера. Буду пытаться занять себя чем-нибудь, чтобы не сойти с ума. Может, книгу какую-нибудь почитаю или фильм посмотрю. Ты? — Доработаю кое-какие настройки безопасности, — ответил он, отодвигая пустую миску и откидываясь на спинку стула. — Проверю все камеры по периметру ещё раз, пересмотрю логи доступа за последнюю неделю. Отец скинул ещё один пароль, есть доступ к журналам сигнализации. Пару звонков нужно сделать — по поводу обновления софта на серверах, иначе всё полетит к хуям. Обычный день кибер-затворника. Обычный день. Как будто они могли себе это позволить. Как будто где-то там, за пределами их высоких заборов и бронированных стёкол, не рыскал кто-то, кто уже убил и теперь, возможно, целился в них. Но они оба играли в эту игру, потому что альтернатива — сидеть, уставившись в стену, и трястись от страха, позволив паранойе съесть их заживо — была абсолютно неприемлема. Ритуал. Рутина. Действие. Даже если оно бессмысленно. После завтрака Джон унёс миски к огромной мойке. — Я помою, — сказал он, но Эмма покачала головой. — Я сама. Иди занимайся своими делами. У тебя и так забот хватает. Он кивнул с благодарностью, по-братски потрепал её по плечу — жест неуклюжий, но искренний — и удалился в сторону своего импровизированного кабинета. Эмма вымыла посуду вручную, хотя здесь была посудомойка шестого поколения, бесшумная и убивающая все микробы ультрафиолетом. Но сегодня ей хотелось тактильных ощущений: тёплая вода, пена моющего средства с запахом лимона и бергамота, скользкая поверхность фарфора под пальцами. Она вымыла миски, ложки, кастрюлю, поставила всё на сушилку. Потом тщательно протёрла столешницу, убрала крошки, поставила всё на свои места. Кухня снова стала стерильно чистой, безупречной, как будто здесь никто не готовил и не ел, как будку здесь вообще не было жизни. Потом она заварила себе новую чашку зелёного чая, на этот раз в большой керамической кружке, которую она когда-то привезла из поездки в Японию — простая, шероховатая, тёплая на ощупь. И понесла её в библиотеку. Она снова уселась в своё кресло у камина, взяла тот же исторический роман, заложенный посередине шелковой ленточкой. На этот раз, возможно, из-за сытного завтрака и ритуального спокойствия утренних процедур, слова складывались в смыслы чуть легче. Она погрузилась в викторианские интриги, в запутанные любовные линии, в описания пышных балов и мрачных лондонских туманов. На пару часов мир за стенами библиотеки — с его угрозами, полицией, смертью и страхом — перестал существовать. Это был побег, конечно, иллюзорный и хрупкий, но побег необходимый для психического выживания. Она следила за судьбой героини, почти забыв о своей собственной. Примерно в полдень, когда свет из окна стал чуть ярче, пробившись сквозь слой облаков, в тишине библиотеки, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на каминной полке, прозвучала вибрация телефона. Глухой, короткий гул, от которого вздрогнула не только Эмма, но, казалось, и воздух в комнате. Эмма вздрогнула, отложила книгу, положив ленточку-закладку аккурат на свой абзац. Сердце ёкнуло, совершив болезненный кульбит за грудной клеткой. Она положила ладонь на грудь, будто могла успокоить его, и потянулась к телефону, лежавшему на маленьком столике рядом. Текст был коротким, деловитым, без знаков препинания, словно набранным на ходу. Дженна: Здравствуйте Эмма, всё в силе? Проверка. Контрольная точка. Дженна убеждалась, что Эмма не передумала, не сошла с ума, не сделала что-то глупое. Эмма набрала ответ, стараясь, чтобы её пальцы не дрожали и не скользили по стеклянному экрану. Эмма: Здравствуйте, да. Всё в силе, буду. Она нажала кнопку «отправить» и замерла, ожидая. Ответа не последовало. Ни «ок», ни смайлика, ничего. Видимо, простого подтверждения было достаточно. Дженна была не из тех, кто тратит слова зря. Эмма отпила остывший чай, попыталась снова вернуться к книге, но магия рассеялась. Концентрация пропала, слова снова превратились в бессмысленные закорючки. Она отложила книгу и решила пройтись по дому. Не из-за паранойи, а просто чтобы размять ноги, заставить кровь двигаться, занять тело, если ум отказывался сотрудничать. Она обошла первый этаж медленным, размеренным шагом. Заглянула в пустую, залитую холодным светом гостиную, где вчера они смотрели кино. В столовую, где огромный стол напоминал о призраках прошлых званых обедов. В зимний сад — комнату с высоким стеклянным потолком, где росли вечнозелёные растения в кадках, такие идеальные и симметричные, что казались искусственными. Воздух там пах сырой землёй и влагой. Она подошла к панорамным окнам в гостиной, положила ладонь на холодное, идеально прозрачное стекло. Оно было толстым, бронированным, способным выдержать выстрел. И в то же время хрупким. Одним точным ударом — и оно рассыплется на миллионы осколков. Как и всё в её жизни, что казалось незыблемым. За стеклом лежал город. Серая, живая масса, дышащая своими ядовитыми выхлопами, гулом, спешкой. Там кипела жизнь, которой она сейчас была лишена. Она смотрела на крошечные фигурки людей внизу, на жёлтые огни такси, на рекламные билборды, мигающие на соседних небоскрёбах. Мир продолжался. И это было одновременно утешительно и невыносимо горько. К часу дня она почувствовала лёгкий, но настойчивый голод. Джон, судя по доносившемуся из кабинета равномерному стуку по клавиатуре и редким, отрывистым фразам в телефон, всё ещё копался в своих цифровых дебрях. Она решила не ждать его и приготовила простой обед на скорую руку. В морозильной камере нашла несколько порционных контейнеров с домашним куриным бульоном, который иногда готовил их повар. Разогрела его в сотейнике. Пока бульон закипал, она сделала несколько бутербродов: нарезала чиабатту, слегка подрумянила ломтики в тостере, намазала их сливочным маслом с трюфельной солью, выложила тонкие ломтики запечённой индейки и мягкого козьего сыра, добавила листик рукколы. Просто, но со вкусом. Когда она уже накрывала на стол в небольшой, уютной завтраковой зоне у кухни, появился Джон, ведомый, видимо, нюхом. — Пахнет хорошо, — сказал он, принюхиваясь и протирая глаза. — Бульон? То, что надо. Голова гудит от этих кодов. Они снова поели вместе, почти молча, обмениваясь лишь парой фраз, чисто бытовых, не несущих смысловой нагрузки. — Бульон хорош, не пересолен, — отметил Джон. — Хлеб удачный, хрустит, — ответила Эмма. — Сыр не слишком вонючий. — Так и должно быть. Этот бессмысленный обмен репликами был частью их нового ритуала — игры в нормальную жизнь. Пока они могут обсуждать еду, мир не рухнул окончательно. После еды, когда Джон унёс тарелки к мойке. На этот раз не спорили, он просто сделал это. Эмма ощутила знакомое, навязчивое, почти физическое желание. Стресс, копившийся с утра, сжал грудную клетку тугой, невидимой пружиной. Ей нужна была пауза. Ритуал. Единственный, который она выбрала сама, вопреки всем правилам и ожиданиям. — Я на балкон выйду, — сказала она, не глядя на него, собирая крошки со стола в ладонь. — На пять минут. Подышать. Джон посмотрел на неё. Его взгляд был не осуждающим, а понимающим, усталым. Он сам, наверное, мечтал о чём-то похожем, но его сдерживала роль защитника, необходимость сохранять ясную голову. ​— Только осторожно, — почти шепотом попросил он. — И не задерживайся. Кухню потом проветри, запах въедливый. Он выдавил из себя подобие шутки, но она повисла в воздухе тяжелым, фальшивым аккордом. Она кивнула. Поднялась наверх, в свою спальню. Из потаённого отделения сумки, стоявшей в гардеробе, она достала ту самую пачку сигарет и ту самую зажигалку. Схватила с кресла свой кардиган, накинула на плечи и вышла на небольшой застеклённый балкон, примыкавший к её комнате. Воздух здесь был холодным, несмотря на стекло, гулял сквозняк из щелей в рамах. Она открыла небольшую фрамугу для проветривания, и в лицо ей ударил резкий, влажный, городской воздух, пахнущий выхлопами, бетоном и далёким дымом. Достала сигарету, прикурила, прикрыв ладонью пламя от ветра. Первая затяжка обожгла лёгкие, закружила голову, заставила кашлянуть. Потом стало легче. Она облокотилась о холодный металл перил, положила под руку свёрнутый кардиган, и выпустила длинную струйку дыма в серое, низкое небо. Город лежал перед ней в дымке, огромный, беззвучный, равнодушный. Она курила медленно, растягивая процесс, пытаясь поймать то самое мимолётное успокоение, которое давал никотин — лёгкое головокружение, расслабление в плечах. Мысли текли вяло, обрывочно, как титры плохого кино: вечер, Дженна, кафе «Бесконечность», публичное место, разговор, опасность, доверие, недоверие. Она старалась не думать о плохом, не накручивать себя, но страх сидел глубоко, как заноза, и каждый раз, когда она пыталась отвлечься, он давал о себе знать тупой, ноющей болью где-то под ложечкой. Она наблюдала, как дым от её сигареты смешивается с городским смогом и исчезает. Как далёкая сирена то приближается, то удаляется. Как на соседней башне рабочие-альпинисты что-то чинят на фасаде, выглядя с этой высоты не больше муравьёв. Мир был огромен, сложен и абсолютно безразличен к её маленькой, личной трагедии. В этом была своя жестокая поэзия. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Она раздавила окурок в маленькой переносной пепельнице из толстого стекла, стоявшей тут же на полке. Потом достала из кармана джинсов ту же серебристую упаковку мятной жвачки, отломила подушечку, отправила в рот. Резкий, холодный, почти химический вкус мяты взорвался на языке, мгновенно перебив горькое, табачное послевкусие, освежил дыхание и, как ни странно, немного прояснил голову. Она сделала ещё несколько глубоких вдохов уже чистого, холодного воздуха, закрыла фрамугу, защёлкнула замок. Пахло теперь холодом и мятой. От сигаретного дыма почти не осталось и следа. Вернувшись в комнату, она внезапно почувствовала, как на неё накатывает волна усталости — не физической, а нервной, душевной. Словно все мелкие действия дня — поддержание маски, чтение, готовка, ритуал с сигаретой — вытянули из неё последние силы. Тело требовало передышки перед вечерним, куда более серьёзным испытанием. «Час, — подумала она, глядя на часы. — Только час. Чтобы прийти в себя». Она скинула угги, прилегла на кровать поверх одеяла, накрывшись лёгким пледом. Сначала просто лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где играли блики от окна, затем веки стали тяжелеть, наливаться свинцом. Она не сопротивлялась, позволила тёмному, безсновидному, глубокому сну унести её. Это был не здоровый сон, а скорее забытье, отключка, глубокая система перезагрузки, во время которой тело хоть немного восстанавливало ресурсы, а психика пряталась в самый тёмный угол, куда не добирались кошмары. Она проснулась ровно через час, как будто по внутреннему, безупречно точному будильнику. В комнате было сумрачно, свет за окном стал ещё более рассеянным, вечерним. Она потянулась, почувствовала лёгкую одеревенелость в мышцах спины и шеи, но в голове была ясность. Пора готовиться. Она встала, прошла в ванную. На этот раз душ был быстрым, бодрящим, не горячим, а скорее прохладным, чтобы окончательно прогнать остатки дремоты, привести кожу в тонус. Она вытерлась насухо, снова нанесла на лицо немного тонирующего крема с матирующим эффектом, чтобы скрыть следы усталости и бледность. Слегка подвела глаза карандашом тёмно-коричневого цвета — не для красоты, а чтобы взгляд стал более собранным, определённым. На ресницы нанесла тушь, только один слой, совсем немного. На губы — бесцветный увлажняющий блеск. Не макияж для выхода в свет, а просто лёгкий, почти незаметный щит, чтобы выглядеть не как жертва, а как человек, который держит удар. Волосы собрала в низкий, аккуратный, но не идеальный пучок у затылка, оставив несколько прядей свободно обрамлять лицо. Одежду выбрала чуть более формальную, но не вычурную, такую, в которой можно было бы и в кафе пойти, и при необходимости быстро передвигаться. Тёмно-синие прямые джинсы из плотного хлопка. Чёрные кожаные ботинки на плоском, удобном ходу, но с аккуратным дизайном. Чёрный тонкий свитер с высоким горлом из смеси шерсти и шёлка. И сверху — её главный элемент: длинное стёганое пальто песочного цвета, лёгкое, но тёплое, без ярких деталей, с глубокими карманами. В правый карман пальтона она положила телефон, в левый — пачку жвачки и небольшую плоскую сумку-косметичку с помадой, зеркальцем и паспортом. Никакого оружия, конечно. Она даже не знала, как его пронести, да и не стала бы. Её оружием сегодня была её внешность — обычная девушка из хорошей семьи, вышедшая выпить кофе. Ничего примечательного. Когда она спустилась вниз, Джон уже ждал её в прихожей. Он был одет в свою привычную чёрную кожаную куртку, тёмные джинсы, чёрные матовые ботинки. Выглядел собранным, подтянутым, серьёзным. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног, проверяя, всё ли в порядке, нет ли признаков паники. — Готова? — спросил он коротко, его голос был низким, без эмоций. — Готова, — ответила Эмма, и её собственный голос прозвучал удивительно ровно, почти спокойно. Больше слов не было нужно. Они обменялись кивками — короткими, резкими, как у солдат перед выходом на задание. Они прошли через огромную, пустую гостиную в сторону потайной двери в панели, ведущей не к главному лифту, а к небольшому приватному, который спускался прямо в подземный гараж, минуя общие этажи. Лифт был крошечным, рассчитанным на двоих. Они молча стояли в нём, плечом к плечу, глядя на свои отражения в полированной стали дверей. Лица были закрытыми, масками решимости, под которыми бушевало море страха. Лифт мягко спустился. Двери открылись, и на них пахнуло специфическим гаражным воздухом — смесью запахов бетона, машинного масла, выхлопных газов и сырой прохлады. Гараж был огромным, полупустым, освещённым холодными люминесцентными лампами. Среди нескольких машин мамин внедорожник, отцовский седан для официальных мероприятий, пара гоночных болидов Джона выделялся низкий, широкий, агрессивный силуэт Dodge Challenger тёмно-серого, почти графитового цвета. Машина не кричала о богатстве, она шептала о силе и скорости. Джон нажал на брелок, машина коротко, негромко пискнула, замигали фары. Он открыл пассажирскую дверь для Эммы, та села внутрь. Салон пах кожей, чистотой и едва уловимым, но стойким ароматом автомобильного освежителя с нотками кожи, дерева и чего-то металлического. Джон сел за руль, вставил ключ, повернул. Двигатель завёлся не с рёвом, а с низким, мощным, бархатистым рычанием, которое отдавалось вибрацией по всему кузову. Он вывел машину из гаража, аккуратно въехав на наклонный пандус, ведущий на улицу. Вечерний город встретил их ослепительным потоком огней. Сумерки окончательно сменились ночью, и мегаполис зажёгся тысячами неоновых вывесок, рекламных экранов, фонарей, фар машин. Было ещё не очень поздно, около семи, и движение было плотным, но не пробковым. Джон влился в поток легко, его вождение было спокойным, уверенным, без резких манёвров, но с той лёгкой агрессией, которая позволяла им не застревать. Он знал город как свои пять пальтов, выбирал не самые оживлённые, но и не безлюдные улицы. Эмма смотрела в боковое окно, на мелькающие витрины бутиков, ресторанов, на пешеходов, спешащих по своим делам — с работы, на свидания, домой. Ощущение было странным, почти нереальным — после дней добровольного заточения быть внутри движущейся машины, быть частью этого живого, пульсирующего организма города, даже временно, было и пугающе, и захватывающе, и горько. Она чувствовала себя голым нервом, выставленным на всеобщее обозрение, мишенью, медленно движущейся по предсказуемой траектории. Каждый прохожий, каждая машина, притормозившая рядом, казалась потенциальной угрозой. Они ехали молча. Музыка не играла. Джон выключил радио ещё в гараже. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь ровным, глубоким гулом двигателя, приглушённым шумом шин по асфальту и отдалёнными звуками города, просачивающимися сквозь звукоизоляцию. Эмма проверяла телефон каждые пять минут, хотя прекрасно знала, что новых сообщений не будет. Она просто смотрела на экран, на время, отсчитывая минуты до встречи. Кафе «Бесконечность» располагалось на углу Пятой авеню и 42-й улицы, в самом сердце престижного, оживлённого района. Это было не просто кафе, а целое заведение-институция с историей, камерной, почти клубной атмосферой. Когда Джон подъехал к нему, он не стал парковаться прямо у входа, как сделал бы любой, кто не ждёт подвоха. Он сделал неторопливый круг вокруг квартала, его глаза скользили по зеркалам, по тротуарам, по припаркованным машинам, выискивая что-то необычное, затаившуюся угрозу. Ничего подозрительного он не заметил. Обычный вечер в богатом районе. Он нашёл место для парковки примерно в полусотне метров от кафе, на противоположной стороне улицы. Место было идеальным с точки зрения наблюдения: хороший обзор на вход в кафе, при этом они сами были немного в тени, не на виду. Он аккуратно припарковался, заглушил двигатель, но оставил ключ в положении «аксессуары», чтобы работали обогреватель, приборная панель и, самое главное, чтобы можно было мгновенно завестись. — Вот, — сказал он, повернувшись к ней. Его лицо в свете приборной панели было жёстким, сосредоточенным. — Вижу вход отлично. Ты идёшь, делаешь свои дела. Я здесь. Не теряй меня из виду, когда будешь входить и выходить. Телефон на связи. Громкость на максимум. Если что-то не так — хоть намёк, хоть тень сомнения в голосе, в выражении лица того, с кем ты говоришь, — выходи немедленно. Не извиняясь, не дожидаясь конца фразы. Просто вставай и уходи. Или шли мне сигнал. Одно слово в смс. «Помощь». «Выхожу». Что угодно. Я подъеду к самому входу за десять секунд. — Хорошо, — кивнула Эмма. Её голос прозвучал тише, чем она хотела, но твёрдо. Она сделала ещё один глубокий вдох, почувствовала, как холодный воздух салона обжигает лёгкие, взялась за ручку массивной двери. — Я пошла. — Удачи, — сказал Джон, и в его голосе, сквозь всю стальную решимость, прозвучала неподдельная, почти детская тревога, которую он не пытался скрыть. — И будь осторожна. Эмма вышла на улицу. Резкий, холодный вечерний воздух, пахнущий холодным асфальтом, выхлопами и едва уловимым запахом жареных каштанов с лотка на углу, ударил ей в лицо. Она инстинктивно запахнула пальто, подняла воротник, защищая шею, и быстрым, но не бегущим шагом направилась к освещённому, гостеприимному входу в кафе. Витрины кафе светились тёплым, янтарным светом, сквозь матовые стекла и тяжёлые бархатные портьеры виднелись смутные силуэты людей за столиками, мелькания белых рубашек официантов. Она толкнула тяжёлую, латунную ручку стеклянной двери и вошла внутрь. Тепло, густой, сладковатый запах свежесваренного кофе, дорогого чая, свежей выпечки, смешанный с ароматами духов, кожи и дорогой шерсти, обволок её, как одеяло. Была слышна негромкая, сложная джазовая композиция — саксофон, контрабас, мягкие тарелки — смешанная с низким, приглушённым гомоном голосов: смех, деловой разговор, шёпот. Место действительно было заполнено людьми, но не толпой: каждый столик был занят, у стойки бара стояли несколько человек, но было просторно, не тесно. Публика соответствующая: деловые люди в костюмах после работы, парочки на свиданиях, небольшие компании друзей, несколько одиноких посетителей с ноутбуками. Никто не выглядел подозрительно. Никто не обратил на неё особого внимания. Эмма оглядела зал, слегка замерев у входа, давая глазам привыкнуть к свету. И она заметила Дженну почти сразу. Та сидела за столиком в дальнем углу, у стены, спиной в угол, лицом ко входу и к большей части зала. Классическая, выверенная полицейская позиция, позволяющая контролировать пространство. На ней был элегантный, но строгий тёмно-синий деловой костюм с тонкой полоской, белая шёлковая блузка без украшений, волосы были аккуратно убраны в низкий, тугой пучок. Перед ней стояла чашка с чёрным кофе, от которой поднимался лёгкий пар. Она уже заметила Эмму, её тёмные, внимательные глаза были направлены прямо на неё, сканирующие, оценивающие, отмечающие каждую деталь. Эмма прошла между столиками, чувствуя на себе мимолётные, случайные взгляды — не более чем обычное любопытство к новой посетительнице. Она подошла к столику, слабо, формально улыбнулась. — Детектив Ортега. Простите, что заставила ждать. — Эмма. Ничего страшного, садитесь, — Дженна кивнула на стул напротив. Её голос был ровным, профессионально-нейтральным, но в уголках глаз читалась лёгкая, глубокая усталость, как у человека, который не спал несколько суток. — Спасибо, что пришли. И что выбрали это место. Я понимаю, это непросто. Эмма села, сняла пальто, повесила его на спинку стула рядом с собой. Почти сразу подошла официантка — молодая, улыбчивая, в чёрном фартуке. Эмма, чтобы не затягивать, заказала просто капучино. Когда та ушла, между ними повисла короткая, но ощутимая пауза. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было многое: осторожность, ожидание, попытка прочитать что-то между строк. — Как вы себя чувствуете? — спросила Дженна, первая нарушив молчание, как врач на приёме. — Терпимо, — ответила Эмма, опуская взгляд на столешницу из тёмного дерева. — Держимся. Живём по часам. Стараемся не сходить с ума. — Понимаю. Это самое разумное, что можно делать в такой ситуации, — Дженна отпила из своей чашки, её движения были точными, экономными. — У меня есть некоторые… обновления. Небольшие, но они есть. И я хотела обсудить с вами лично, в спокойной обстановке, вашу безопасность в свете новой информации. Публичное место я выбрала не просто так, — она слегка обвела взглядом зал. — Здесь меньше шансов на… неожиданности. И больше возможностей для наблюдения. Эмма кивнула, обхватив руками свою ещё пустую чашку, чтобы согреть пальцы. Она ждала продолжения, одновременно слушая и отмечая про себя детали: Дженна казалась напряжённой, но собранной; её взгляд периодически, почти незаметно, скользил по залу, проверяя окружение; на левой руке, на безымянном пальце, не было кольца. Дженна начала говорить тихо, но очень чётко, излагая сухие, технические детали, как будто читала доклад: предварительные результаты анализа телефонных записей Эммы, предварительная проверка персонала, который имел доступ к дому Майерсов в последние шесть месяцев. Информации было действительно мало, тупиковой, но она звучала профессионально, логично, создавая иллюзию движения, контроля. Эмма слушала, задавая уточняющие вопросы, которые приходили в голову Официантка принесла её капучино с идеальной пенкой в виде сердечка. Эмма машинально добавила один кусочек коричневого сахара, размешала ложечкой, не глядя. Они говорили уже минут пятнадцать. Дженна, закончив устный отчёт, достала из портфеля, стоявшего на полу, небольшой, обтянутый кожей блокнот. Она собиралась что-то показать Эмме, возможно, схемы или распечатки, как её взгляд — быстрый, отработанный взгляд опытного опера — случайно скользнул за спину Эммы, в большое окно, выходящее на оживлённую Пятую авеню. И вдруг её лицо изменилось. Не резко, не с криком. Оно просто застыло. Все мускулы напряглись одновременно, подтянув кожу, сделав её гладкой и каменной. Брови чуть сдвинулись. Глаза, которые секунду назад были сосредоточены на блокноте, сузились до щелочек, зрачки расширились, вбирая свет. Взгляд стал острым, пронзительным, невероятно сконцентрированным. Это был уже не взгляд детектива на доверительной встрече, а взгляд хищника, учуявшего другого хищника, взгляд полицейского, увидевшего прямую, неотложную, смертельную угрозу. Вся её поза изменилась: плечи слегка подались вперёд, спина выпрямилась, свободная рука незаметно опустилась ниже уровня стола. Эмма, уловив это изменение по едва заметному изменению атмосферы, по внезапной тишине, воцарившейся между ними, почувствовала ледяной укол в животе. — Что? — прошептала она. — Детектив? Что такое? Дженна не отвечала сразу. Она не могла оторвать глаз от окна. Она видела то, чего не видела Эмма, сидевшая спиной к улице. Чёрный внедорожник — большой, дорогой, с тонированными стёклами — бесшумно подъехал и встал на противоположной стороне улицы, как раз напротив кафе, нарушая правила парковки. Двигатель работал на холостых. Передняя пассажирская дверь открылась. Вышел человек. Высокий, под два метра, в длинном чёрном пальто до щиколоток, в чёрных кожаных перчатках. На голове — чёрная, плотная балаклава, скрывающая всё, кроме глаз, и на них — тёмные, зеркальные очки, отражавшие огни города. В его движениях была неспешная, почти ленивая, но зловеще уверенная грация хищника, вышедшего на охоту. И в его правой руке, опущенной вдоль тела, почти скрытой складками пальто, он держал предмет. Дженна, по годам опыта и тысячам часов на стрельбище, мгновенно, на уровне спинного мозга, опознала его: пистолет с удлинённым стволом — глушителем. Оружие профессионала, для тихой работы. Он не бежал, не суетился. Он просто стоял у открытой двери машины, его голова была повёрнута в сторону кафе. Прямо на их окно. Он не искал, не всматривался. Он знал. Он целился. Всё это — оценка обстановки, идентификация угрозы, прогноз его действий — промелькнуло в сознании Дженны за долю секунды. Опыт, инстинкты, сотни часов тренировок по тактике в городских условиях сработали быстрее мысли. Её мозг переключился в режим «действие». Адреналин вбросился в кровь, заставив сердце биться чаще, но разум остался ледяным, ясным. — Ложись, — прошипела она Эмме, её голос был низким, резким, металлическим, не допускающим возражений, отдающим приказ. В тот же миг её правая рука рванулась к подолу пистолета в кобуре на поясе под пиджаком. — Что? Зачем? — Эмма не поняла, её мозг, отключённый от инстинкта самосохранения шоком и непониманием, всё ещё пытался обработать ситуацию как какую-то ошибку, недоразумение. Она увидела лишь чистую, неконтролируемую панику в глазах Дженны и, повинуясь какому-то глубинному импульсу, начала поворачиваться, чтобы посмотреть в окно. И увидела. Увидела того человека в чёрном. Увидела, как он плавно, почти грациозно, поднимает руку с пистолетом. Цель чёткая, недвусмысленная — их столик, окно, она. «Нет», — пронеслось в голове у Эммы, единственная, плоская, бессмысленная мысль. Это не могло быть реальностью. Не здесь, не посреди людей, не при всём свете, не в этом уютном, пахнущем кафе месте… Это кино. Это сон. Это… — ЛОЖИСЬ! — крикнула Дженна уже громче, её голос сорвался, стал командным, нечеловеческим. И её рука, которая секунду назад тянулась к оружию, теперь рванулась через стол, не для того чтобы схватить Эмму, а чтобы толкнуть её, сбросить со стула, убрать с линии огня. Рука с силой ударила Эмму в плечо. Та потеряла равновесие, её стул с громким, дребезжащим звуком опрокинулся назад, и она сама рухнула в проход между столиками, ударившись локтем и головой о пол. Боль была острой, ослепляющей, но она не успела её осознать. Потому что в этот самый миг мир взорвался. Не громкий, оглушительный выстрел, а серия приглушённых, но отчётливых, влажных хлопков, похожих на лопающиеся большие пузыри или на удары кнутом. Звук был странным, не киношным, от этого ещё более жутким. Стекло окна перед их столиком не разлетелось вдребезги с грохотом — оно было прочным, возможно, даже укреплённым. Но на нём мгновенно, как по мановению волшебной палочки, появилась густая, белая паутина трещин, а в центре, на уровне, где секунду назад была голова Эммы, — несколько маленьких, аккуратных, почти круглых отверстий с осыпавшимися краями. Пули, пробив стекло, просвистели над опустевшим стулом, над столом, впились в стену позади, вырвав куски дорогой штукатурки и деревянной панели с глухим, чавкающим звуком. В кафе на секунду, всего на одну, растянувшуюся в вечность секунду, воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже джаз из колонок будто замер. Все звуки — звон ложек, смех, разговоры — исчезли, поглощённые этим вакуумом ужаса. Люди за соседними столиками застыли в немых, нелепых позах: с поднесённой ко рту чашкой, с наклонённой головой в разговоре, с протянутой рукой за сахарницей. Потом раздался первый крик. Женский, высокий, пронзительный, разрывающий тишину как ножом. Затем ещё один. Мужской, низкий, полный непонимания. И всё превратилось в чистый, неконтролируемый хаос. Люди срывались с мест, опрокидывая стулья, столы, чашки, тарелки. Звон разбитой посуды смешался с рёвом голосов. Кто-то упал, кто-то наступил на него, кто-то пополз под столы, ища укрытие. Крики, вопли, плач детей, истеричные всхлипы слились в оглушительный, какофонический гам. Запах кофе и выпечки мгновенно перебился едким, горьким запахом пороховой гари, просочившимся с улицы через разбитое окно. Дженна не обращала на это внимания. Весь её мир сузился до угрозы за окном и до девушки на полу. Эмма лежала, прижав голову к холодному паркету, её охватил парализующий, абсолютный ужас, отнявший дар речи и способность двигаться. Она не могла пошевелиться, только видела мелькающие ноги людей, бегущих мимо, слышала грохот и крики, чувствовала, как по её спине что-то тёплое и липкое — вероятно, пролитый кофе. Её сознание пыталось спрятаться, отключиться, но острая боль в локте и растущая шишка на голове не давали. Дженна, использовав массивный дубовый стол как укрытие, уже достала свой служебный Glock 17. Она не стала выглядывать в окно, инстинктивно зная, что стрелок либо продолжает вести огонь, либо меняет позицию. Она присела на корточки, сделала глубокий, контролируемый вдох, подавив панику и заставив руки не дрожать. Потом на секунду, буквально на долю секунды, поднялась, чтобы одним быстрым взглядом оценить обстановку через треснувшее стекло. Она увидела его: он переместился вдоль улицы на пару метров, всё ещё держась в тени от фонаря, его пистолет был теперь направлен не статично в окно, а он как бы сканировал пространство внутри кафе, ища цель. Может, чтобы убедиться? Может, чтобы добить? Его поза говорила о холодной расчётливости, а не о панике. У Дженны не было выбора. Она не могла позволить ему скрыться, оставив Эмму и десятки гражданских под прицелом. Но и не могла вести беспорядочную стрельбу в людном месте через стекло. Протокол, правила применения оружия, отчётность — всё это промелькнуло где-то на самом заднем плане. На первом плане была прямая, наглядная угроза жизни гражданского лица и её собственная жизнь. И жизни всех, кто тут был. Она прицелилась быстро, на мышечной памяти, через то самое разбитое окно. Не по центру массы человека — слишком рискованно, на фоне улицы, где в панике метались прохожие, могли быть случайные жертвы. Она выбрала отвлекающий, предупредительный выстрел. В сторону, но близко к нему. Чтобы заставить его отступить, укрыться, потерять инициативу и дать ей время для эвакуации Эммы. Грохот выстрела из её пистолета в замкнутом, наполненном криками пространстве кафе был оглушительным, в разы громче, чем приглушённые хлопки нападавшего. Взрывная волна ударила по ушам, вспышка на мгновение осветила её сосредоточенное, искажённое усилием лицо. Пуля ударила в каменную кладку здания напротив, в полуметре от чёрного внедорожника, вырвав сноп искр и облачко пыли. Человек в маске резко, но не по-панически, отпрыгнул назад, к открытой двери своей машины. Но не побежал, не бросился внутрь. Вместо этого его свободная левая рука рывком метнула внутрь кафе, через разбитое окно, небольшой цилиндрический предмет, размером с банку колы. — ГРАНАТА! — закричал кто-то из укрывшихся за стойкой бара, и новая волна паники, ещё более дикой, животной, прокатилась по залу. Люди, которые ещё как-то пытались ползком выбраться, замерли, вжались в пол, закрывая головы руками. Но это была не осколочная граната. Цилиндр с глухим стуком ударился о паркет, покатился и с резким, шипящим звуком начал выпускать густой, едкий, молочно-белый дым. Дымовая шашка. Тактическое средство для создания помех и паники. Через две-три секунды кафе начало быстро заполняться едким, удушающим дымом. Он был плотным, едким, с химическим запахом, раздражающим слизистые. Люди закашлялись, захлебнулись, ослепли. Крики стали хриплыми, полными ужаса, боли и непонимания. Дым резал глаза, заставляя лить слёзы ручьями, обжигал горло, заполнял лёгкие едкой гадостью. Видимость упала почти до нуля. Эмма, лежа на полу, где дым был чуть менее густым, инстинктивно зажала рот и нос рукавом свитера, зажмурилась, но слёзы текли непроизвольно, а в груди саднило от спазматического кашля. Она ничего не видела, только слышала вокруг хаос, кашель, плач и чувствовала, как кто-то наступает ей на ногу в спешке. Дженна, сквозь слёзы и плотную пелену дыма, видела лишь размытые, бесформенные силуэты, метавшиеся в панике. Она слышала, как за пределами кафе, на улице, взревел двигатель, скрипнули шины, раздался визг тормозов. Чёрный внедорожник рванул с места с пробуксовкой и исчез в вечернем потоке машин, растворившись в городской ночи ещё до того, как кто-либо, ослепленный дымом и шоком, успел что-либо разглядеть или запомнить. Дым, вытягиваемый системами вентиляции и через разбитое окно, начал медленно, слишком медленно, рассеиваться. В кафе стоял сюрреалистичный хаос, похожий на кадры из фильма-катастрофы. Плач, приглушённые стоны, надрывный кашель. Люди сидели на полу, обхватив головы руками, или лежали, давясь. На полу — лужи кофе, разбитая посуда, перевёрнутая мебель, личные вещи, оброненные в панике: сумки, телефоны, ноутбуки. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим порохом, гарью, едкой химией от дымовой шашки и страхом — острым, животным, непередаваемым запахом адреналина и мочи. Эмма сидела на полу, прислонившись спиной к ножке перевёрнутого стола. Она тряслась, её зубы выбивали мелкую, частую дрожь. Она смотрела на свои руки — они были грязными, в пятнах от чего-то тёмного, но целыми, без крови. Она подняла дрожащую руку, потрогала голову — там была болезненная, растущая шишка, но опять же, без крови. Она была цела. Физически. Но в её глазах стоял тот белый, едкий дым, она всё ещё чувствовала его вкус на языке, горький и металлический. Она видела разбитое окно, эти маленькие, аккуратные дырочки в стекле. Дырочки от пуль. Пули, которые летели в неё. Сейчас. В неё стреляли. Настоящими пулями. Чтобы убить. Её сознание, уже на грани, начало раскалываться на части, отказываясь принять эту новую, чудовищную реальность. Оно отступило, оставив только примитивные ощущения: холод пола под собой, дрожь в конечностях, тошнотворное биение сердца в висках, и этот всепроникающий, ужасный запах. Звуки сирен, приближающихся с разных сторон — полиция, скорая, пожарные — были где-то далеко, как за толстым слоем воды. Кто-то вызвал их. Крики, голоса официантов и управляющего, пытающихся успокоить людей, звучали приглушённо, не имеющими отношения к ней. А потом рядом с ней кто-то упал на колени, сильно, не обращая внимания на осколки. Крепкие, знакомые руки грубо обхватили её, встряхнули. — Эмма! Эмма! Блять, Эмма, ты ранена? Где кровь? Говори! Смотри на меня! Это был Джон. Его лицо, вплотную приблизившееся к её, было белым как мел, искажённым чистым, неконтролируемым ужасом. Глаза выпучены, в них читалась паника, которую он никогда прежде не позволял себе показывать. Он тряс её за плечи, потом его руки забегали по ней, ощупывая голову, шею, плечи, грудь, ища раны, кровь, дырки от пуль. Его пальцы были холодными и дрожащими. — Я… я в порядке, — прошептала она, но её голос был хриплым, чужим, едва слышным сквозь кашель и ком в горле. — Не… не попали. Он… он промахнулся. Джон выдохнул с таким глубинным, сокрушительным облегчением, что его тело обмякло, и он на мгновение опустил голову, будто молясь. Потом он прижал её к себе, крепко, почти до боли, обхватив обеими руками, прижимая её голову к своему плечу. Она уткнулась лицом в его кожаную куртку, чувствуя знакомый запах кожи, его одеколона, и теперь — ещё резкие, новые запахи: пороха, дыма, пота страха. И тут в ней всё прорвало. Дрожь перешла в судорожные, неконтролируемые рыдания. Она не могла остановиться. Слёзы лились рекой, горячими потоками, смешиваясь с сажей и грязью на лице, её тело сотрясали глубокие, прерывистые спазмы, вырывавшие из горла странные, хриплые звуки. Всё, что копилось дни, недели — страх, ужас, беспомощность, горе, ярость, отчаяние — вырвалось наружу в этом истерическом, очищающем припадке. Она рыдала, не стесняясь, не обращая внимания на окружающих, вцепившись в куртку брата как в единственный якорь в этом окончательно рушащемся, безумном мире. Джон не говорил ничего. Он просто держал её, одной рукой прижимая к себе, другой гладя её по волосам, по спине, бормоча что-то бессвязное, успокаивающее. Через несколько минут в кафе, рассеивая остатки дыма, ворвались первые полицейские в тяжёлых бронежилетах, с надписями «SWAT» и «POLICE», с длинными стволами наготове. За ними — медики с сумками и носилками. Началась организованная, жёсткая суматоха: чёткие команды, эвакуация людей по проходам, опрос свидетелей, помощь пострадавшим. Вспышки фотокамер криминалистов озаряли разруху. Дженна, её лицо и некогда безупречный костюм покрытые серой пылью, сажей и пятнами, уже показывала удостоверение и отдавала распоряжения прибывшим коллегам. Её движения были резкими, отточенными, голос хриплым от дыма, но громким и властным. Она была в своей стихии — брала жёсткий контроль над ситуацией, отстраняя местных патрульных, становясь центром командования. Её глаза, однако, постоянно возвращались к Эмме и Джону в углу. Именно в этот момент, когда она отдавала приказ оцепить место происшествия и перекрыть улицу для сбора возможных улик, её взгляд, скользя по полу, упал на пространство у самого входа. Среди сброшенных в панике сумок, шарфов, перчаток, разбросанных монет и ключей лежал небольшой, чёрный, кожаный кейс. Неброский, но явно дорогой, из мягкой, матовой кожи. Он был приоткрыт, как будто его уронили или бросили нарочно в момент бегства, замок не защёлкнулся. Внутри не было денег, документов или электроники. Там лежала одна-единственная вещь: сложенный пополам лист плотной, кремовой бумаги. Сердце Дженны, уже и так колотившееся как отбойный молоток, упало куда-то в пятки. Холодная, липкая предчувствие окутало её. Она подошла, надела латексную перчатку, которую всегда носила с собой в кармане пиджака, и осторожно, не смещая кейс, подняла его, а затем вытащила записку. Развернула её. Текст был напечатан на лазерном принтере, простым шрифтом. Но слова, холодные и отточенные, заставили кровь застыть в её жилах, а дыхание перехватить: «Эмма Майерс. Первое предупреждение оказалось, видимо, недостаточно убедительным. Слишком абстрактно. Слиточно… мягко. Второе — надеюсь, более наглядно. Более осязаемо. Ты в центре игры, в которой все фигуры — пешки, включая ту, что только что упала. А король… уже пал. Ты ещё не осознала этого? Мы наблюдаем. Всегда. Из тени. Из света. Из-за стекла твоего милого пентхауса. Это только начало, Эмма. Самый первый акт. Наслаждайся своим стеклянным домом, пока он не разлетелся на осколки, разрезав тебя в клочья. С любовью, Тот, кого ты никогда не увидишь.» И ниже, уже не напечатанные, а написанные от руки тем же убористым, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, что и первая угроза на её телефоне, чёрными чернилами: «P.S. Привет детективу Ортеге. Не лезь не в своё дело. Следующая пуля может найти и тебя. Это не твоя война.» Дженна сжала записку в перчатке, бумага хрустнула. Она подняла глаза, ища Эмму сквозь чад и суету. Та всё ещё сидела на полу, прижавшись к Джону, её рыдания стихли, сменившись тихой, бесконечной дрожью и пустым, отсутствующим, шоковым взглядом, устремлённым в никуда. Её лицо было бледным, испачканным сажей и слезами, глаза красными и опухшими. Она выглядела не просто напуганной, а сломленной, разбитой, почти неживой. Как сказать ей это? Как подойти и показать эту новую, откровенную, наглую, изощрённо-жестокую угрозу, которая прямо называла её имя, насмехалась над ней, играла с её страхом, угрожала ещё больше и уже не скрывала, что это именно на неё открыта охота? Как добавить ещё один, смертельный груз на её уже раздавленные, хрупкие плечи? Как вложить в её руки эту бумажку, которая по сути была психологическим оружием, призванным добить её морально? Дженна замерла с запиской в руке. Шум вокруг — отрывистые команды, гул голосов полицейских по рации, причитания пострадавших, вой сирен снаружи — сливался в один оглушительный, бессмысленный гул. А перед ней была девушка, которую она должна была защитить, которую она только что, ценой риска для себя и окружающих, возможно, спасла от смерти. И которая теперь, сама не зная того, получила новый, ещё более страшный, ещё более личный удар. Удар, рассчитанный не на тело, а на разум. На надежду. Слова жгли её изнутри, как та едкая химия от дымовой шашки. Дженна смотрела на Эмму, потом на зловещую записку в своей руке, потом снова на Эмму. И впервые за долгие годы безупречной, холодной, расчётливой службы она почувствовала не просто гнев или профессиональную ярость. Она почувствовала ледяную, беспомощную ярость. И страх. Не за себя. За неё. За эту испуганную, плачущую, потерянную девушку в разбитом, прокуренном кафе, чья жизнь уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не будет прежней. И тягостное, давящее понимание того, что самое страшное, самые тёмные и опасные фазы этой безумной игры, возможно, ещё впереди, повисло в воздухе, густое и нерассеиваемое, как едкий дым, который всё ещё витал в зале, въедаясь в одежду, в волосы, в лёгкие, в самое нутро.