Когда задрот исчезает из его поля зрения

По своей невероятной глупости Кацуки думал, что, когда Дек… Изуку наконец вернется – станет как-то существенно легче. В некотором смысле так оно, конечно, и есть. Теперь, когда он здесь, опять в стенах ЮА, в безопасности настолько, насколько вообще в его ситуации может быть – даже дышать получается свободнее. Больше не нужно каждые три секунды дергаться от мыслей о том, не сдох ли там еще в какой подворотне этот тупой задрот, так что это существенно упрощает существование. Но… Ебаное но, конечно же. Когда он, жертвенный еблан, бродил где-то там, за пределами видимости, весь такой дохрена правильный и героичный – нутро скручивало страхом при мысли, что с ним может произойти, жив ли вообще еще, не вляпался ли во что-нибудь, из чего сам выбраться не сможет. Целые сутки Кацуки проводил, будучи не в состоянии ни спать, ни есть, ни выбросить Изуку из головы хоть на секунду. Что немало его бесило. Забавно – нихрена забавного – что все эти гребаные статисты вокруг вечно жалуются на то, какой он агрессивный и неадекватный. Но когда притих в те дни, ушел в себя, то постоянно бросали на него настороженные взгляды, а самые смелые – или отбитые, тут уж как посмотреть – вроде Дерьмоволосого рисковали и спросить, все ли с ним в порядке. Конечно же, с Кацуки все было нихрена не в порядке. Тупой Деку – Изуку – бродил черт знает где, по тупости взвалив на себя заботу о том, чтобы спасти целый мир, а их оградить от опасности. При этом помочь ему можно было… абсолютным ничем. Так что какое уж тут в порядке, а?! Да блядь, Кацуки даже не знал, где этот задрот шляется; отлично осознавал, что, если отправиться искать его в одиночку, то с высокой вероятностью, даже если найдет – своим появлением может только подвергнуть его только еще большей опасности вместо того, чтобы помочь. Оставалась нехилая возможность того, что он только случайно привлек бы к Изуку внимание Лиги в целом, Шигараки в частности, еще каких-нибудь уебков, охотящихся на него. А таких, вроде как, сейчас дохрена. Поэтому, как бы Кацуки ни хотелось забить на здравый смысл, отключить мозг и просто действовать, отправившись за этим идиотом, чтобы вправить ему мозги – на практике так поступить просто не мог. Хотя он бывает импульсивным и агрессивным, у него все-таки есть мозги, которые, вопреки расхожему мнению, вполне способны просчитывать последствия собственных действий, выстраивать тактику и стратегию, понимать, какие его действия могут скорее навредить, чем помочь. Это, увы, был именно такой случай. Отправься Кацуки на поиски один – и мог бы ситуацию для Изуку только ухудшить. Всегда-таки он понимал, что, какой бы идиотизм этот тупой задрот ни сотворил, у него были вполне рациональные причины так поступить. Шигараки, способный отследить Один за всех, вполне тянет на такие причины. Поэтому ему оставалось сидеть. Ждать. Ненавидеть себя за это. Таким бесполезными – таким действительно Деку в худшем смысле этой ебланской клички – ему еще никогда не приходилось себя ощущать. Беспокойством и страхом за Изуку нутро скручивало до такой степени, что даже на злость и агрессию его не хватало. Потому Кацуки притих. Ушел в себя. Заставил этим своих статистов-одноклассников, похоже, переживать даже больше, чем если бы швырялся матами и взрывами. Что за ебланская ирония и уебанская логика, а? Но дело в том, что это если бы Кацуки действовал в одиночку, то скорее всего сделал бы только хуже. Еще не так давно он бы даже не рассматривал вариант сделать все в команде, попросить о помощи – потому что был тупым идиотом, которому понадобилось слишком много времени, чтобы осознать, какой он тупой идиот и как сильно ему нужно урезать уровень зашкаливающего эго. Зато теперь Кацуки все же лучше научился принимать мысль о том, что иногда без помощи не обойтись. Для него до сих пор это сложно – признавать, что не со всем в этом мире он способен справиться в одиночку. Но все-таки не невозможно. Тем более, что было бы лицемерно с его стороны рычать на задрота за то, что он хочет все сделать один, отказываясь от любой помощи, а при этом самому от помощи отказываться. Зато так мог бы швырнуть это ему в лицо… Смотри, тупица, даже я теперь вполне способен помощь принять. А ты тут выделываешься и хочешь сам все сделать? Да пошел ты! Примечательно, что именно ради Изуку, которого третировал годами, Кацуки оказался готов отбросить в сторону свою хваленую, бесполезную гордость и о помощи попросить. Хотя по итогу этого толком и не потребовалось. Потому что не один он беспокоился. Весь их класс не находил себе места, пока Изуку – их сердца, их души – не было рядом и он бродил где-то там, подвергая себя опасности ради них. Самостоятельно Кацуки не справился бы. Но если бы они работали сообща, то это могло сработать, осознавал он. К счастью, именно так и случилось. Теперь Изуку здесь, рядом, потому что они практически силой заставили его вытащить голову оттуда, куда он ее там засунул, и наконец перестать быть таким жертвенным, раздражающим задротом. Ладно, этот придурок вряд ли когда-нибудь перестанет таким быть, но хотя бы временно не будет творить хрень на этой почве, и на том спасибо. Конечно, это облегчение, что он снова в ЮА, в хотя бы относительной, максимально возможной безопасности. Но в то же время – недостаточное облегчение. Потому что у Кацуки, кажется, теперь под коркой, под веками, на сетчатке выжжено изображение усталого, измотанного, всего перепачканного грязью и кровью Изуку с какими-то неживыми, пустыми, но все равно упрямыми глазами. В первые сутки он еще верит в эту иллюзию – теперь станет проще, можно выдохнуть, самое худшее позади. Но иллюзия очень быстро ломается. Осознание, что нихрена не позади, а выдыхать еще рановато, приходит уже в тот момент, когда вернувшийся Изуку впервые оказывается вне поля зрения Кацуки. Тут же, в первую же секунду, стоит этому произойти – он чувствует, как под кожей появляется зуд, сердце сбивается в тревожный ритм, руки сжимаются в кулаки. Это очень тупо, ладно? Он осознает. Теперь Изуку здесь, в одном с ним здании, на расстоянии считанных ярдов, даже если не под прицелом взгляда. Нет смысла опять беспокоиться и бояться, это же форменный идиотизм! Но по итогу это состояние зуда под кожей, нарастающего беспокойства, принимающего давить на ребра страха, Кацуки удается выдержать минут так пять. Да и те растягиваются для него где-то часов так на пять, пока он раздраженно пытается на что-нибудь переключиться. А потом все-таки закономерно срывается, матерится себе под нос и выносится из комнаты, наконец успокаиваясь, выдыхая, останавливаясь только тогда, когда наконец добегает до гостиной и видит там Изуку, который удивленно моргает на появление его, запыхавшегося, раздраженного, взъерошенного. Это тупо. Это попросту жалко. Кацуки осознает, но нихрена не может поделать. С этого момента он понимает, что даже пять минут провести, не видя Изуку – ему сложно. Сознание тут же затапливает тонной параноидальных, тревожных мыслей. А вдруг Лига все-таки сумела пробиться сквозь всю хваленую защиту ЮА? А вдруг Изуку уже у Шигараки, но никто из них этого даже не заметил? А вдруг этот жертвенный еблан опять вбил себе в голову, что нужно уйти, лишь бы обезопасить их? Опять решил взвалить вес всего мира на свои подростковые шестнадцатилетние плечи… С него же сталось бы, черт возьми! Так что Кацуки оказывается просто не способен находиться на расстоянии от него. Ему постоянно нужно видеть Изуку хотя бы по периферии зрения. Считывать – ага, все еще здесь, никуда не свалил, никто его не похитил. Можно дышать. Но днем это по крайней мере возможно. Они ходят на одни и те же уроки, вместе тренируются, часто проводят время в гостиной всем классом, так что Кацуки может отыскать уйму более-менее адекватных поводов и причин для того, чтобы находиться рядом. Здесь возникают две проблема. Проблема первая – ночи, когда таких поводов просто нет. По очевидным причинам. Ну какие могут быть здравые отговорки для того, чтобы торчать в комнате Изуку по ночам, а? Это даже звучит тупо! Стремно. По-сталкерски. А сказать правду – слишком жалко. Так что, хотя казалось, что уж после того, как он наконец оказался здесь, рядом, в безопасности – Кацуки сможет отоспаться. На деле – нихрена подобного. Выясняется, теперь сон доступен ему еще меньше, чем было недавно. Но есть и вторая проблема – сам Изуку. Нет, так-то он, безусловно, не проблема – к счастью, теперь остались в прошлом те дни, когда Кацуки таковым его называл. Проблема в том, что, хотя напоказ этот задрот улыбается, сияет, со всем общается, привычно бормочет себе под нос, на самом деле он постоянно норовит улизнуть, сбежать ото всех побыть наедине. Все-таки Кацуки не слепой и не совсем уж тупой. Он отлично осознает, что все, через что прошел Изуку – а он все это время опредленно не на увеселительной прогулке был – просто не могло пройти бесследно. Ему явно в радость видеть их всех, это не игра и не ложь, но очевидно, что после стольких дней в одиночестве излишний шум, общее воодушевление, постоянная компания… Для него это явно слишком. Вообще-то, Кацуки вполне может понять его потребность в уединении. Их одноклассники иногда – большую часть времени – бывают теми еще шумными, тупыми ебланами. Конечно, они хотят, как лучше. Но не всегда их представление о том, что лучше, на самом деле лучше. Еще, как бы сильно Изуку ни пытался притворяться, будто ничего особенного не произошло, а он все такой же, как прежде – Кацуки видит. Видит, как, когда он думает, что никто не смотрит, не заметит – улыбка стекает с его губ, а выражение лица становится серьезным, жестким, усталым. Видит, как мелькает в ярких, всегда искрящих глазах Изуку тень того безжизненного, пустого взгляда, которым он смотрел тогда, когда им наконец удалось его отыскать. Видит по целой уйме признаков, как за ним продолжает следовать то, через что прошел за проведенное в одиночестве время. Понимает, что все, пережитое им, чем бы это ни было – отпечаталось на нем. Горечью. Въевшейся в кости усталостью. Ощущением, что ему теперь гораздо больше, чем шестнадцать, до того у него взрослый, слишком много видевший взгляд. Иногда Кацуки ловит себя на том, что даже горько, болезненно удивляется – как так выходит, что зеленые волосы не измазаны сединой. Потому что кажется – они должны. Кажется – Изуку теперь изнутри весь сединой измазан. Так же, как ощущал себя беспомощным, когда он в своем жертвенном идиотском порыве шлялся неизвестно где, теперь Кацуки опять накрывает ощущением беспомощности. Потому что все еще ничем не может помочь, не знает, через что Изуку прошел и проходит, не представляет, что для него сделать, каким образом его поддержать. Хотя из Кацуки в любом случае всегда была хреновая поддержка, верно? Тут он в любом случае, даже если бы знал все – вряд ли смог бы что-то полезное сделать, только не с его грязным, способным извергать лишь ругань, маты и оскорбление ртом, который, кажется, не способен сказать что-то нормальное и дельное, сколько усилий к этому ни прилагай. Впервые его настолько кроет ощущением ненависти к себе за это. Тем не менее, желание Изуку побыть иногда наедине с собой, подальше от общего шума и воодушевления – он может понять. Даже если оно играет не на руку самому Кацуки. Но все-таки иногда, когда замечает, что пытающийся и дальше выжимать из себя улыбку Изуку выглядит совсем уж измотанным, так, словно еще чуть-чуть – и эта улыбка осыплется пеплом, то, наступая себе на горло, преодолевая свою тревогу за него, принимается отвлекать их статистов-одноклассников, чтобы дать ему возможность ускользнуть. Немного выдохнуть. Перезарядиться наедине с собой. В такие моменты Изуку всегда бросает на него благодарный взгляд прежде, чем тихо уйти. Вот только Кацуки все равно не может долго выдержать, если не видит его, как бы ни пытался себя в этом пересилить. Так что он каждый раз в какой-то момент, когда нервное подергивание колена становится совсем интенсивным, ускользает за Изуку следом. Обычно, по каким-то причинам, отыскать его не составляет труда. Возможно, потому что он сам и не пытается особенно скрываться. А возможно все же потому, что они знакомы годами, почти столько же, сколько Кацуки себя помнит, и изучили друг друга достаточно хорошо, чтобы могли найти в любой ситуации. Второй вариант, конечно, нравится ему больше. Прервать уединение Изуку, отыскав его, он никогда не пытается. Не пытается лезть к нему, навязываться, предлагать какие-то заебатые задушевные разговоры, в которые нихрена не умеет. Просто периодически возвращается, чтобы глянуть из отдаления на силуэт – ага, да, все еще здесь, полет нормальный, дышать можно. Кацуки не уверен, то ли эти его появления остаются и впрямь незамеченными, то ли Изуку просто тактично притворяется, будто не замечает – скорее всего все-таки второе. Но, как бы стремно себя ни вел, остановиться у него не получается. Сколько бы аргументов ни приводил в пользу того, что ведет себя, как еблан – а все равно потребность ебланом оставаться пересиливает. Вот только не один Кацуки схожим образом себя ведет. Может, с остальными все не настолько катастрофически, но характерные признаки прослеживаются. Очень скоро он понимает, что все их одноклассники то и дело выискивают взглядам Изуку, если его рядом нет, ищут его компанию, касаются его дружескими, непринужденными жестами, будто им нужно вот такое, физическое подтверждение – да, он здесь, он в порядке, он живой, живой, живой. Все это Кацуки отлично может понять, но последний пункт себе запрещает. Запрещает. Даже если руки иногда сами тянутся коснуться, убедиться, тактильно подтвердить – нет, это не какая-то галлюцинация, вызванная отчаянием из-за того, что Изуку где-то там неизвестно где собой жертвует, раздражая этим до невозможности. Но Кацуки – не Двумордый, не Круглолицая, не Четырехглазый. Не один из его друзей-статистов, которым это позволено. Свою дружбу с Изуку он проебал много, много лет назад, так что теперь у него нет права касаться также непринужденно, как эти трое, да и остальные их одноклассники, в общем-то. Тот же Дерьмоволосый то и дело норовит утащить его в очень мужественные объятия, и, нет, из-за этого Кацуки совсем не завидует своему нынешнему лучшему другу. Или бывшему нынешнему лучшему другу, если он не прекратить лапать Изуку, блядь, а то так может вдруг обнаружить себя, утрамбованным взрывами в землю. Но все-таки, хотя это в их классе явно всеобщее явление. Повсеместное. Потребность постоянно убеждать, что Изуку снова здесь, рядом с ними. Хотя, конечно, никто не ведет себя настолько же неадекватно, как Кацуки. Остальным, кажется, достаточно просто периодически его видеть, чтобы успокаиваться, тогда как ему нужно видеть гребаные круглые сутки, а иначе тревога и страх продолжают нарастать, пока не топят в себе полностью. А не уходят они и вовсе никогда. Даже когда Изуку прямо здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки – Кацуки ежесекундно боится, что он может исчезнуть, раствориться прямо на глазах, как бы иррационально и тупо это ни было. Совсем немного помогает ситуации тот факт, что их класс, не сговариваясь, делает так, что рядом с ним теперь обязательно, почти всегда кто-нибудь находится. Кроме, конечно, тех моментов, когда Изуку сам ото всех сбегает и, естественно, ночей. Но даже второй пункт их класс умудряется периодически исправлять, внося свои корректировки и все чаще устраивая общие ночевки в гостиной, когда они принимаются стаскивать одеяла и подушки со всех из комнат на пол и устраивают кучу-малу, заваливаясь спать в мешанине конечностей и недовольных фырканий из-за того, что кто-то кому случайно – или не очень – заехал ногой по лицу. Как какое-то лежбище щенков. Хотя Кацуки ворчит и рычит, что не собирается иметь дело со всем этим, что за хрень вообще… Все-таки к себе в комнату никогда не уходит и только в эти ночи, когда Изуку оказывается совсем рядом с ним, может более-менее полноценно отоспаться. Более-менее – потому что и тогда постоянно просыпается, чтобы убедиться: он еще здесь и никуда не исчез. А, убедившись, тут же опять отрубается. Так что тот факт, что рядом с Изуку по крайней мере почти всегда кто-то есть, помогает совсем, совсем немного… но в том-то и дело, что немного, и, по сути, это все-таки не меняет ничего. В какой-то момент Кацуки наконец осознает появившуюся у себя идиотскую привычку по ночам прокрадываться в его комнату, просто чтобы тихо-тихо приоткрыть дверь, убедиться – его силуэт там, на кровати, а после этого тут же обратно выскользнуть. Тогда-то он и понимает, что дно пробито, леди и джентльмены. Дно пробито. Конечно, Кацуки осознает, насколько это стремно и по-сталкерски. Но помогает ли ему как-либо тот факт, что осознает, с этим справиться? Вообще нихрена. Сейчас, когда они вытащили Изуку из его тупой суицидальной миссии по убийству Шигараки и впихнули его обратно в ЮА, все должно стать нормально. Должно. Так какого ж хрена Кацуки тогда паникует каждый раз, когда задрот исчезает из его поля зрения? Ему начинает казаться, что теперь, после недель без Изуку и постоянного, круглосуточного страха за него, уже никогда не получится существовать в отдалении от этого тупого бесячего жертвенного еблана, без возможности постоянно убеждаться, что с ним не произошла какая-то очередная героическая херня. Кацуки понимает, что, вероятно, это не так и со временем все же отболит, притихнет, успокоиться. При условии, конечно, что им вообще всем удастся пережить войну. Но сейчас кажется, что это просто невозможно. Так стоит ли удивляться, что, когда он в очередном приступе паранойи опять ночью заглядывает в комнату Изуку и обнаруживает постель пустой – то его тут же накрывает паникой и ужасом? Первый инстинкт Кацуки – перебудить всех одноклассников. Поднять тревогу. Бежать к Айзаве и Всемогущему. Попросту выскочить из окна и взрывами унестись вперед, чтобы самому догнать этого идиотского задрота, потому что во второй раз пропасть ему ни за что не позволит. Да пошел он, если думал, что это опять прокатит! К счастью, остаточного здравомыслия паникующих мозгов все же хватает на то, чтобы для начала пробежаться по общежитию и проверить, нет ли где-то Изуку. При этом мысленно проклиная себя за бездарную трату времени. Лишь когда проносящийся мимо Кацуки замечает свет на кухне и врывается туда. То наконец. Наконец. Может с облегчением выдохнуть. Потому что, да, удивленно моргающий на него Изуку обнаруживается именно там, пока мирно и спокойно наливает себе воду. Никакой Лиги поблизости. Никакого Шигараки. Никаких назревающих похищений или задротов, собирающихся опять отправиться самоубиваться об очередного злодея. Несколько секунд Кацуки просто жадно всматривается в него, тяжело дыша и судорожно оглядываясь вокруг в попытке убедиться, что опасности действительно нет. При этом у него едва получается удерживать себя от порыва подскочить ближе и коснуться, прижать к себе, узнать точно, что с ним в порядке, что ничего не случилось и он не ранен. Попросту убедиться – вот же Изуку, здесь, физически ощутимый… Но мозг наконец начинает проясняться от накатывающей паники, здравый смысл включается и остановиться все-таки вовремя удается. Вот только теперь, когда Кацуку постепенно перестает крыть паранойей и ужасом – до него начинает доходить, какой же он еблан. Масштаб собственного идиотизма прям-таки поражает. Это же надо, чуть не поднять на уши весь ЮА только из-за того, что один задрот решил ночью попить воды. Когда хмурящийся и отставляющий кружку Изуку интересуется напряженного: – Что-то случилось, Каччан? На нас напали? Что… – по рукам его пробегают молнии Одного за всех, осанка выпрямляется, взгляд становится решительным и твердым, он начинает выглядеть так, будто в любую секунду готовится броситься в битву. – Нет, ничего такого, – спешит прояснить Кацуки, понимая, как его появление выглядело со стороны и не желая, чтобы Изуку и впрямь начал на ровном месте беспокоиться. – Я… Но что – он? Как ему теперь это паническое появление объяснить? Я просто идиот, у которого появилась стремная, тупая, сталкерская привычка по ночам периодически заглядывать к тебе в комнату, чтобы убедиться – ты здесь и в порядке. Так что, не обнаружив тебя на этот раз, я запаниковал и испугался, как самый настоящий еблан, которым, очевидно и являюсь, из-за чего в истерике чуть не переполошил вообще, нахрен, всех. Да уж, прозвучит охренительно. Как очень наглядная, существенная причина послать его нахрен и запретить вообще к себе приближаться. Сейчас-то Кацуки своим уже куда более трезвомыслящим мозгом понимает, что могла быть тонна рациональных причин, почему Изуку в постели отсутствовал. Нормальный человек и решил бы, что он пошел воды попить, ну или там посрать, например. Обычные базовые потребности, ага. Никаких гребаных причин закатывать такую истерику! Но случилось то, что случилось, а теперь Кацуки оказывается перед ебучей дилеммой, потому что и правду говорить не вариант, и лгать также не хочется. Тем более, что Изуку наверняка любую его ложь просечет, слишком хорошо для этого знает. Ну и как тогда свое тупое поведение объяснить?! Но прежде, чем Кацуки сумел бы достойное оправдание придумать, глаза у Изуку вдруг округляются каким-то пониманием, он наконец немного расслабляется, молнии Одного за всех растворяются, часть напряжения уходит – полностью оно теперь не уходит никогда, будто ежесекундно готовится к нападению, и не то чтобы это нельзя понять. Уж точно не Кацуки с его паранойей за такое осуждать. – О, – мягко выдыхает Изуку. – Наверное, ты опять заглянул ко мне в комнату. А когда не нашел меня, то забеспокоился? Вот черт! Так он знает?! А пораженно – и пристыженно, чего уж там – замерший Кацуки еще надеялся, что эти тупые сталкерские замашки ему удалось хотя бы скрыть от Изуку и тот ничего не заметил! Идиот. Как мог не заметить, когда у него теперь, кажется, все инстинкты выкручены на максимум в готовности к опасности, а тут какой-то еблан повадился в комнату периодически шастать? Еще и по ночам, когда адекватные, не обремененные истеричной паранойей люди должны спать! Сам Кацуки такому еблану уже давно взорвал бы лицо. С первой же попытки завалиться к нему и за ним спящим понаблюдать, ага. – Черт. Я думал, ты не знаешь, – морщится он, и, ага, охренительное начало, прям так и напрашивается на то, чтобы Изуку его послал. …я думал, ты не знаешь, а потому продолжал по-мудацки себя вести, раз уж есть возможность. Полная версия звучит еще охренительнее. Вау. Отлично разыграно, Бакуго. У тебя отлично получается швырять взрывами в собственную ногу! – Я знаю, что стремно себя веду… – предпринимает он еще одну попытку, осознавая, что должен просто, блядь, извиниться, а не стоять тут и придумывать себе оправдания, но эта хрень все еще для него сложная. Хотя слова так и копошатся на языке, выдохнуть их почему-то трудно. Пусть и нужно. Нужно учиться этому. Потому что Кацуки виноват. В очередной раз. Начнет ли хоть когда-то уменьшаться список всего, за то он виноват перед Изуку, или ему суждено лишь увеличиваться и увеличиваться? Но тот только качает головой и прерывает его осторожно: – Каччан. Все в порядке. Я понимаю. Уверен, на твоем месте я вел бы себя также, или, может, еще хуже. Мне точно нужно было бы постоянно видеть, что ты здесь и в порядке, если бы ты вдруг устроил что-то вроде того, что устроил я. Хотя меня удивляет, что именно тебе и настолько не все равно, – фыркает он, криво дернув уголками губ, будто какую-то шутку только для них двоих, и хотя Кацуки уверен, что Изуку не пытается этими словами ударить и сказать что-то плохое, просто констатирует факт, но. Ауч. Больно. Хотя справедливо. Нет ничего удивительно, если у него есть сомнениях в том, что Кацуки вообще способен о ком-либо беспокоиться в принципе, а уж тем более конкретно о нем, особенно о нем, с учетом предыдущих десяти ебаных – и проебанных – лет их знакомства. Вполне закономерный исход. Хотя до него наконец-то – наконец-то, как же много времени и страшных, кровавых испытаний, кошмарных собственных ошибок для этого понадобилось! – дошло, каким он был неадекватным и агрессивным тупым ебланом. Этот факт не изменит прошлого, верно? Да и то, как именно Кацуки по итогу извинился… На самом деле, он думал о том, что должен это сделать, уже какое-то время. Еще до того, как Изуку исчез, а уж когда это произошло, прокручивал мысли снова, и снова, и снова, пытался подобрать правильные слова. Проклинал себя за то, что не сделал этого раньше. За то, что проебал целых десять гребаных лет, пока один мелкий тупой задрот был прямо здесь, рядом, но дошло, насколько же это ценно, когда он рядом, только тогда. Когда его больше не было. Отрицать и дальше то, насколько на Изуку ему не плевать и какой огромной частью собственной жизни он является, Кацуки больше не мог после того, как без сомнений бросился прикрыть задрота собой, увидев летящий в него залп причуды. Это не было осознанно. Не было продуманно. Не было каким-то расчетом или планом. Чистые инстинкты, которые швырнули туда, вперед, стоило только увидеть угрожающую ему опасность. Только в тот день Кацуки наконец понял, о чем говорил Всемогущий, когда талдычил, что настоящие герои – как Изуку – именно так и бросаются защищать других. На инстинктах. Не думая о себе. Видят угрожающую кому-то опасность и сами под нее кидаются не ради благодарностей, почета, славы, места в гребаном геройском рейтинге. А только ради самого факта того, чтобы спасти, защитить. Ничего не ожидая взамен. Именно так Изуку ощущал себя в тот день, когда кинулся защитить Кацуки от грязевого злодея? Он ведь говорил это когда-то… …ты смотрел так, будто нуждался в помощи. До чего же эти слова в свое время выбесили! Долгие годы он не был способен признать, что ему вообще хоть чья-то помощь когда-либо нужна, потому тогда услышанное разозлило, заставило защищаться и оскалиться, в очередной раз вести себя по-уродски. Теперь Кацуки учится принимать этот факт. Иногда помощь нужна всем. Даже про-герои – не исключение. А в тот день Изуку видел в нем не своего мучителя, персонального антагониста и хулигана, того, что долгие годы калечил ему жизнь. Только своего бывшего лучшего друга. Того, что нуждается в помощи. Бросился спасать, тогда как большинство на его месте с мстительными ликованием наблюдали бы, как тот, кто годами над ними издевался, наконец получает по заслугам. Выглядел ли Изуку так, будто нуждается в помощи, смотрел ли так, когда его атаковал Шигараки? Нет. Он был решительным. Смелым. Возмутительно-жертвенным. Готовым сражаться и противостоять до конца, до самого своего последнего гребаного выхода. Но ему нужно было оставаться в этом одному. Тогда Кацуки не думал. Только действовал. Его швырнуло туда, вперед, защитить и помочь, впервые вот так, абсолютно бездумно, инстинктивно, действительно по-геройски, наверное, именно потому, что он не пытался быть героем и все еще не считает, будто его поступок героичный, чтобы там ни твердили другие. Просто правильный. Иначе нельзя было, а если бы оказался в той ситуации вновь – поступил бы точно также даже при условии, что сам живым из этого не выбрался бы. Надо же. Долгие годы Кацуки был безоговорочно уверен, что из него выйдет самый охренительный герой из возможных, но теперь, когда многие скажут, будто он действительно поступил героически – героем себя совсем не ощущает. Не считает, что здесь есть, чем гордиться. А ведь Изуку всегда поступает именно так. Действует сердцем, инстинктами, бросается защищаться, потому что так чувствует, потому что это правильно, а не ради своей выгоды. Но кто-то в это время должен же защищать его самого, а? Этого жертвенного еблана. Значит, этим кем-то будет Кацуки. Забавно, насколько это логичным ему теперь кажется – что впервые вот так, по-геройски-не-ощущая-себя-героем, он поступил именно ради Изуку. Что готов делать это снова, и снова, и снова, вообще ни секунды не сомневаясь. Никто другой это и не мог бы быть, верно? Данность. Предопределенность. Ради кого еще, если не ради этого раздражающего задрота? Но после такого отрицать, как важен он на самом деле для Кацуки, уже стало невозможно. Как и отрицать проебанные десять лет, в течении которых вел себя по отношению к Изуку, как образцовый мудак – книжки б с него писать о том, как не надо делать. Отличный антипример, блядь. Будущий про-герой, хули. Тогда-то мысли и начали соскальзывать в сторону того, что надо бы действительно извиниться. Тогда-то и начал наконец сопротивляться собственному сформировавшемуся за десять лет сознанию, утверждавшему, что это жалко и тупо, до каких-то там извинений скатываться. Или, может быть, произошло все раньше, просто именно тогда стало невозможно игнорировать. Нет, Бакуго. Признавать свои ошибки, просить за них прощения и хотя бы пытаться все исправить – это не жалко и не тупо. Жалко и тупо продолжать за них цепляться во имя какой-то всратой гордости. Вроде бы, такая очевидная мысль. Но сколько всего понадобилось, чтобы она наконец дошла до упрямого и зашоренного мозга Кацуки! А даже после того, как дошла, наконец полноценно сформировалась в сознании – далеко не сразу он смог ее принять и заставить себя все-таки извиниться… Особенно учитывая, что вскоре после тех событий Изуку исчез. Растворился. Оставил каждому в классе свои тупые письма – и растворился на горизонте, пытаясь притвориться, будто никогда его и не было. Гребаные урод. Как же Кацуки на него злился! …как же Кацуки за него беспокоился, боялся, ощущал себя перед ним виноватым и таким, таким, нахрен, беспомощным. Он хотел, чтобы извинения были озвучены правильно, когда это наконец произойдет. Решительно. Смело. Глядя Изуку в глаза и прямолинейно признавая все проебы, которые по отношению к нему совершил. Чтобы ясно дать понять – да, Кацуки наконец-то осознал, и пусть сам этот факт ничего не меняет и ситуацию никак не спасает, но он раскаивается и хочет все исправить. Хочет исправиться сам. Стать лучше. Насколько сумеет. Это должен был быть тяжелый, сложный, но нужный разговор наедине, только для них двоих. А на деле получилось то, что получилось. Хотя Кацуки извинился, но это не ощущается, как те извинения, которых Изуку заслуживает. Потому что все происходило порывом, на изломе, с тонной боли и уймой свидетелей, в попытке достучаться, заставить понять, почти умоляя вернуться, перестать корчить из себя жертвенного идиота и позволить себе помочь. Да, это помогло. Сработало. Но по итогу выглядело, как какая-то уловка, будто Кацуки сказал те слова только потому, что хотел заставить Изуку вернуться, под влиянием момента, а не полностью осознанно и обдуманно, из-за чего для него самого это ощущается неправильно. Недостаточно. Пусть он и сказал то, что должен был и хотел сказать, и с ним теперь навсегда останется то ощущение отчаянного, болезненного облегчения, медленно возвращающегося на свою орбиту мира, которое почувствовал, когда Изуку наконец позволил себе рухнуть от усталости к нему в руки, и Кацуки пытался так надежно и осторожно, как только умеет, удерживать его исхудавшее тело, от которого, казалось, остались лишь кости и наросшие на них мышцы. Только вот умения по части осторожности и бережности у него уходят куда-то в минус. Но все равно пытался. Так что все время с тех пор, как этот жертвенный идиот вернулся, он продолжает думать о том, что нужно извиниться еще раз. Теперь нормально. В спокойной обстановке. Показать, что это были не импульсивные, а полностью обдуманные и взвешенные слова. Что Кацуки действительно так считает. Что ему и правда жаль. Но так уж вышло, что с важными словами у него – хрень какая-то. Нихуя у них не получается друг с другом контачить. Любые попытки что-то важное говорить в его случае оборачиваются очередной руганью и оскорблениями, так что есть вероятность, что, как бы сильно ни хотел перед Изуку извиниться – у него по итогу нихрена бы и не вышло, если бы происходящее само к тому не подтолкнуло. Теперь Кацуки все никак не может подобрать момент, слова, храбрость в себе отыскать – про-героем он планирует стать, блядь! – чтобы извиниться еще раз, теперь уже как положено. Уверенно и твердо. Так стоит ли удивляться, что Изуку сомневается в способности Кацуки беспокоиться о нем? Очень может быть, что он как раз и считает – те слова были сказали только для того, чтобы убедить, уговорить, заставить вернуться, лишь бы один задрот упрямиться перестал, а с процентом искренности в них беда совсем, стремится где-то приблизительно к нулю. Потому что на самом деле Кацуки так не считает. Может, и вовсе о собственных словах уже жалеет, думает, что оно вообще того не стоило. Конечно, он так не думает и не жалеет, ни за что, но с Изуку и его тревожного мозга бы сталось что-то такое себе навоображать… Вот как правду донести теперь, когда они находятся в спокойно обстановке, без атмосферы отчаяния и безысходности, а слова не рвутся наружу сами – их нужно обдумывать и взвешивать? Какого хрена это так сложно?! Видимо, охренеть какая далекая от положительной реакция Кацуки на слова Изуку каким-то образом отражается на лице и во взгляде, потому что тот вдруг вскидывает руки, начиная выглядеть необоснованно виноватым, и принимается частить: – Я не имел в виду, что ты не можешь ни о ком беспокоиться, Каччан! Просто… Ну… Это же я… Вот и… Но Кацуки от этих слов, которые, теоретически, в представлении самого задрота, наверняка должны были прозвучать успокаивающе – только морщится сильнее. Ага. Ну да. …это же я. Вот и что это за нахрен должно значить? Будто за него Кацуки как раз переживать никогда не должен? Этот тупой задрот что, каким-то образом упустил момент, когда он бросился прикрывать его своим телом? Конечно, за тот раз никаких благодарностей или ебаных фанфар не нужно – только разозлился бы, если бы Изуку попытался спасибо за такое сказать. Но должно же было дойти, что это все-таки о чем-то, да говорит! Неужели, теперь и впрямь серьезно думает, будто те извинения вообще ничего не значили?! Приходится заставиться себя выдохнуть и вдохнуть. Вдохнуть и выдохнуть. Потому что, если Кацуки сейчас сорвется и зарычит на него – это точно делу никак не поможет. Злится-то он, вообще-то, только на себя самого, но задрот точно подумает, будто на него. Он осознает, что у Изуку есть и право, и причины сомневаться в его мотивах, в его искренности, в его… Всем. Вот бы Кацуки все-таки умел словами через рот нормально изъясняться, чтобы объяснить и донести все то, что озвучивать нихрена не умеет. Как этому научиться? Каким образом у остальных, кажется, вообще без усилий получается? Почему то, что должно быть легко, для него настолько сложно? Все-таки жизнь была куда проще, когда вообще о последствиях и уровне уродства собственных действий не задумывался и ни перед какими задротами вины не ощущал. Только вот возвращаться к тому себе Кацуки все-таки не хочет. Простое, к сожалению, не значит правильное или нужное, так что придется ему разгребать и огребать за все, что сам же и натворил. Но с поступками у него всегда дело обстояло лучше, чем со словами. В том числе и с дерьмовыми. Так что он вздыхает и, прервав это лихорадочное задротское бормотание, спрашивает: – Раз уж ты добрался до кухни, то как насчет того, чтобы не только воды попить, но еще и пожрать в кои-то веки пожрать? Я могу тебе кацудон приготовить или еще что. Может быть, Кацуки и был в течении десяти лет персональным антагонистом Изуку Но он все еще отлично помнит, какую еду тот обожает сильнее всего. Почему помнит? Хороший вопрос, над ответом на который задумываться в его планах не числится. Это надежно затыкает бормотание. Вообще-то, Кацуки ловит себя на мысли, что он и не против бы эти бормотания послушать – похоже, он настолько чокнулся, что за все дни без такого фонового шума успел по нему соскучиться. В свое оправдание может только сказать, что слушал это почти всю свою ебаную жизнь и уже привык, как к тиканью часов, например, и без этого теперь, кажется, даже неуютно как-то. Годами пытался от вечного задротского бубнежа избавиться, а когда наконец желаемое получил – тут же сильнее всего начал нуждаться в том, чтобы вернуть все, как было. Охренеть, как иронично, блядь. Но послушать хочется только, если это как раз и будут всякие задротские бухтения под нос о том, что Изуку действительно интересно, его постоянные разглагольствования о причудах, например, а не попытки оправдываться и объясняться там, где это вообще не нужно. Несколько раз зеленые глазищи в ответ на такое заявление ошеломленно моргают прежде, чем Изуку констатирует растерянно: – Э-э-э… Сейчас, вроде как… Где-то в районе часа ночи, Каччан. – Спасибо тебе охренительное, что обратил мое внимание на очевидное, Дек… Изуку, – исправляется спешно Кацуки, закатывая глаза и чуть раздраженный из-за оговорки на самого себя. Какого хрена ему так сложно переучиться и перестать использовать это оскорбительное прозвище? Тем более, что вновь называть его по имени оказалось неожиданно приятно. Пусть и дохуя неловко. Учитывая, что в последний раз это происходило, когда они были совсем мелкими, ничего странного, наверное. Так что Кацуки отряхивается от ощущения и продолжает: – Но, учитывая, что сейчас ты из себя представляешь груду костей с наросшими на них мышцами, тебе вообще жрать бы круглосуточно, пока хоть немного мяса не наешь, – недовольно ворчит он, тыцнув Изуку пальцем между слишком уж торчащих ребер – потому что вот такое, насмешливое касание в тему, вписывающееся в контекст разговора, максимум, который может себе позволить. В ответ тот хихикает – хихикает! Типа, по-настоящему, явно искренне, а не пытаясь изобразить веселье, как это бывает в последнее время. Уж Кацуки может отличить. Почему ему оказывается настолько приятно этот звук слышать? А Изуку уже отскакивает, пытаясь изобразить возмущение: – Не настолько все со мной плохо, Каччан! Ты преувеличиваешь. Но при этом на лице у него сверкает улыбка, не одна из тех искусственных, которые он частенько изображает теперь, когда пытается притворяться, будто все с ним в порядке – а настоящая, яркая, и как же хотелось бы видеть ее почаще. Кто же знал, что, как только улыбки задрота исчезнут, без них вдруг станет так тоскливо? Будто и дни сейчас мрачнее и темнее даже тогда, когда за окнами светло и ясно. Раздражает. Но Кацуки не собирается признавать ничего из этого вслух – или вообще задумываться о том, что это значит для него. На деле лишь недовольно цокает языком. – Это я преуменьшаю. Пытаясь быть тактичным или еще какая хрень. Так ты хочешь кацудон или как? – Если сам Каччан предлагает, то разве я могу отказаться? – шире и ярче улыбается Изуку. Вот таким образом Кацуки оказывается здесь и сейчас. В час ночи готовящим кацудон. Абсолютно добровольно. По собственной инициативе. Ловя себя на мысли о том, что ради улыбки одного задрота и не на такую хрень готов. Ну докатился, блядь. На самом деле, это не такое уже плохое времяпрепровождение, если учесть, что спит он теперь мало, так что смысла бездарно тратить время, валяясь на кровати и пялясь в полоток, просто не видит. А так хоть какая-то польза есть. Да у Изуку и самого, очевидно, проблемы со сном имеются, хотя он и пытается не подавать виду. Но синяки у него под глазами говорят сами за себя. Теперь Кацуки частенько снятся кошмары о том, как с этим жертвенным идиотом в его жертвенных странствиях что-то случается. О том, как им с классом так и не удается его отыскать, а если и удается – то не получается до него достучаться и он все равно уходит, чтобы больше уже никогда не вернуться. Мертвый Изуку ему также снится. Снится, что тогда, во время битвы с Шигараки – Кацуки не успел, не смог прикрыть его собой, и это обернулось летально. Эти кошмары – одна из причин, почему у него появились проблемы со сном, ну, исключая очевидную: ту, где он просто не может заставить себя уснуть, потому что Изуку нет в поле зрения и нельзя убедиться, что этот гребаный задрот здесь и в порядке. Что-то подсказывает – здравый смысл, видимо, – ему уж тем более должны сниться кошмары, если и сам Кацуки от них страдает. Какие-то другие, его собственные, конечно. Но суть-то от этого не меняется. Так что провести ночь вот так – не самый плохой вариант. Готовить лишь на один раз Кацуки смысла не видит. Он, вообще-то, был серьезен, когда говорил, что Изуку нужно побольше есть – он, конечно, выглядит теперь лучше, чем когда они его нашли, но не то чтобы намного. Чище разве что, а в остальном все еще сплошные кости и мышцы, смотреть больно. Но при этом Кацуки осознает, что, когда проснуться их оголодавшие одноклассники – то также набросятся на еду, а значит, готовить надо, как человек на сто, потому что именно в таких масштабах эти гремлины-статисты и едят. Иногда кажется, что у них единственная общая причуда на всех – гребаный бездонный желудок. Что ж. Именно так Кацуки и готовит. Запрещая при этом Изуку как-либо помогать, потому что он, конечно же, рвется к этому и дуется, корча недовольную гримасу, когда его такой возможности лишаются. Но тут вся суть в том, чтобы это сделал именно Кацуки. Раз уж у него проблемы со словами, то может хоть в готовке преуспеть, а? В целом из кухни он, конечно же, задрота не прогоняет. Даже не думает это делать. Безропотно слушает весь бубнеж – теперь лишенный всяческих попыток ни за что оправдываться и объясняться, просто типично задротский, – ни разу на него за это не заворчав. Только яснее осознает, как же и впрямь сильно соскучился по извечному бормотанию, как же сильно его не хватало. Почему только раньше злился из-за чего-то такого? Сейчас Кацуки вдруг становится сложно понять себя прошлого. Как у него получалось быть таким говнюком? А ведь десять лет просуществовал в таком состоянии! Десять гребаных лет, на протяжении которых они с Изуку могли бы оставаться друзьями, Кацуки мог бы поддержать его, когда тот получил Один за всех, и помочь с тренировками, чтобы потом они вдвоем, бок о бок, поступили в ЮА… Но даже если бы нет. Если бы того случая с Грязевым злодеем не случилось, а Всемогущий облажался и не заметил лучшего кандидата на получение своей силы. Ну и что? Остался бы Изуку беспричудным – дальше что? Почему ебланский мозг Кацуки сделал из этого трагедию? Почему вместо того, чтобы послушать своего лучшего друга, послушал общество, твердившее, что быть беспричудным – это как величайший проеб из возможных? Почему, ощущая себя ущербным перед Изуку, который всегда был всем своим нутром настоящим героем, в отличие от него самого – вместо того, чтобы признал свою слабость, принялся унижать его и оскорблять, рушить все, что было важного, лишь бы только не заглядывать вглубь самого себя и не задумываться о собственных недостатках? Почему, блядь?! Десять. Ебаных. Лет! А теперь не только их не вернуть, но и в принципе вряд ли получится снова заслужить дружбу Изуку, которую когда-то получил ни за что, просто так, и, не понимая, какое сокровище досталось – бездарно проебал. Но при этом, поменяйся они местами, если бы их них двоих именно Кацуки оказался беспричудным, то тогда… Тогда он тоже наверняка приложил бы тонну усилий к тому, чтобы все каким-то образом проебать – хорош же в этом, лучше, блядь, всех. Принялся бы злиться на Изуку за то, что ему досталось все, чего так хотелось самому, завидовать ему и обвинять в этом, с него бы сталось. Зато в такой ситуации он сам ни за что от Кацуки не отвернулся бы. Уж в этом можно быть уверенным. Черт. Быть мудаком – это как, врожденное или приобретенное? Вероятно, талант, который он еще и оттачивал годами, хули. Но Кацуки заставляет себя сконцентрироваться на настоящем. По крайней мере, в готовке он невъебенно хорош, и это простой факт, а не какое-то бессмысленное хвастовство. Поэтому облажаться сейчас с чем-то таким простым, как кацудон, потому что отвлекся на какие-то страдальческие мысли – это было бы очередным уровнем пробитого дна. На самом деле, они по итогу очень даже неплохо проводят время. Изуку болтает и то и дело пытается утащить еду, а Кацуки беззлобно огрызается и легко хлопает его по ладонями – ну так сложно подождать и нормально уже пожрать, а? Иногда повисает тишина, но, на удивление, она не кажется гнетущей и давящей. Между ними сейчас все неловко. Неуклюже. Хрупко. Они только-только учатся существовать в этом, новом для них мире, где Кацуки извинился и больше не срывается на Изуку постоянно, клянется себе никогда к этому не вернутся, а их динамика врагов, вроде как, теперь осталась в прошлом. Но и к друзьями они, конечно, так легко не вернулись, это попросту невозможно. Кто они сейчас? Соперники, может быть? Вообще-то, звучит не так уж и плохо, потому что Кацуки, вроде как, нравится с ним соревноваться, и он добрался до той точки, где в состоянии это признать. Совершенствоваться и становиться лучше, чтобы ни за что, ни на дюйм не отстать от одного задрота – вполне себе ничего такая мотивация. Но им теперь нужно заново научиться общаться. Ему самому нужно заново научиться общаться с Изуку, делать это без криков, ругани и ярости. Особенно сложно становится, если учитывать, что все это – сама суть Кацуки, который больше не хочет унижать его и буллить, но и общаться без вечно вырывающейся из его рта грязи попросту не умеет. Не только с ним. С кем-либо в принципе. Конечно, он не хочет быть больше тем, кем был последние десять лет, но и кем теперь быть не знает также. Так что, да – между ними все сложно, неловко, хрупко. И все же здесь и сейчас, пока Кацуки готовит кацудон, а Изуку носится вокруг него тарахтящей юлой – выходит на удивление уютно и мирно, спокойно, даже тишина и та не давит, а о существовании всяких Лиг с их Шигараки оказывается очень просто на время забыть. Ладно, не совсем забыть, потому что въевшуюся в кости настороженность и готовность в любом момент начать сражаться никуда не денешь, но отвлечься настолько, насколько возможно. Когда еда наконец оказывается готова, Кацуки насыпает тарелку, ставит на стол перед Изуку, складывает руки на грудной клетке, прожигает строгим взглядом и припечатывает: – Жри. Лишь запоздало понимая, что, э-э-э, это не очень-то подходящая формулировка для того, чтобы наладить общение, вот точно. Но Кацуки хорош в проебах и разрушении, а не в правильных поступках и исцелении, хули, чо вы от него хотите. К счастью, Изуку в ответ только смеется, без напряжения или обиды. – Каччан такой Каччан. Если бы ты вдруг изменился и начал изъясняться исключительно вежливыми формулировками, я бы забеспокоился, – с улыбкой дразнит он, и Кацуки фыркает, произнося уже чуть мягче, что выходит само собой, без усилий с его стороны: – Хватит болтать, жри давай, Дек… Изуку. Да когда он уже перестанет постоянно сбивается на это тупое прозвище?! Даже мысленно уже, вроде, это уже почти получается, но вот вслух все еще возникают проблемы. Ну и сколько ему нужно времени, чтобы наконец переучиться? К его огромному сожалению, на этот раз улыбка Изуку все-таки увядает, он смотрит внимательно на Кацуки и осторожно произносит: – Тебе действительно не нужно так стараться, Каччан. Можешь дальше называть меня Деку. Я не против. Все-таки, это теперь мое геройское имя, – вновь улыбается он, кажется, не пытаясь себя к этому принуждать, но приглушеннее, грустнее. Так-то оно да. Имя действительно теперь геройское, потому что этот нахальный упрямец умудрился сделать из своей слабости свою силу, превратить оскорбление в имя, которое уже начинают произносить с восторгом и трепетом. Но это не отменит того, что изначально Кацуки вложил в прозвище ужасное значение. Потому теперь именно ему нельзя называть так Изуку, даже если именно это будет делать весь мир. А может, именно потому, что это будет делать остальной мир. Для них Деку – это герой. Для мелкого пиздюка Кацуки Деку был беспричудным бесполезным слабаком. Разительная разница, хрена там. Уже не впервые с возращения Изуку у них заходит об этом речь, только в предыдущие разы Кацуки просто съезжал с темы, переводил разговор, но пора бы уж наконец все прояснить. Так что он качает головой и отвечает решительно, немного резко: – Мы оба знаем, какое значение я изначально вкладывал в это прозвище. Поэтому – нет. Я не буду больше так называть тебя так, Изуку. По крайней мере, хотя бы это признать вслух Кацуки способен. Наконец способен. В глазах Изуку загорается понимание, даже, кажется, отдающее незаслуженным теплом. Которое, впрочем, быстро сменяется неуверенностью, когда он несколько секунд колеблется прежде, чем осторожно сказать: – Но тогда… Стоит ли мне начать называть тебя Кацуки? А Кацуки застывает. Вот такого следствия отказа использовать и дальше прозвище Деку он точно не ожидал. Хотя, наверное, должен был. Первая его реакция – тут же грубо отрубить нет. Не стоит. Никогда в жизни. Даже когда Изуку произносит это вот так, еще не как обращение, а просто как вопрос – уже ощущается настолько неправильно, что Кацуки начинает подташнивать. Каччан… Это же их. Только их двоих. Что-то, пережившее всю хрень, происходившую между ними. Всю хрень, которую творил он сам. Если вдруг Изуку начнет называть его Кацуки, учитывая, что не делал этого даже в худшие их дни… Тогда, наверное, вообще не останется надежды на то, что они смогут если уж не стать опять друзьями, то хотя бы просто начать нормально общаться, да? Но и указывать ему, что делать и как говорить, Кацуки все-таки не может. Настойчиво напоминает себе об этом. Поэтому ему остается лишь шумно, медленно выдохнуть, пытаясь контролировать себя и ничем не выдать, насколько по нему рубануло таким заявлением. Как может ровным голосом он отвечает: – Если ты действительно этого хочешь, то конечно. Это твое право, Изуку. Его право. Только его. А Кацуки не может за него решать. Приходится продолжать напоминать себе об этом раз за разом, чтобы оставаться невозмутимым и не закатить тут сейчас истерику. Одно за ночь в его исполнении уже хватило, блядь. – Я… – начинает Изуку, вдруг начиная выглядеть потерянным и даже немного виноватым, когда после нескольких секунд колебания морщится и осторожно продолжает: – А если я скажу, что не хочу? Это… Очень плохо? То есть, я буду называть тебя Кацуки, если хочешь ты, это не проблема! – принимается опять частить он совсем немного панически. Пока Кацуки в это время наконец выдыхает, только теперь поняв, что даже дыхание задержал в ожидании ответа, и ощущая, как давление у него на костях исчезает. Это всего лишь какое-то идиотское детское прозвище, которое не должно иметь особого значения. Но оно все-таки имеет. А потерять его в исполнении Изуку ощущается чем-то сродни катастрофе, вот так дохрена драматично. Не оставляя задроту времени опять начать загоняться – это ночь Кацуки, сегодня его очередь загоняться, нечего отбирать у него все, – он наконец все-таки отвечает уверенно и немного грубовато: – Нет. Не хочу. Никогда. А если не хочешь и ты, то это просто отлично. Я для тебя Каччан. Только посмей назвать меня по имени, и я… – замолчав, Кацуки немного сдувается, морщится и ворчливо признает: – Ну, ничего я не сделаю, на самом деле. Потому что это все еще твое право. Но буду охренеть как оскорблен, так и знай. – Буду иметь в виду, каччан, – вновь веселеет Изуку. Теперь, когда они прояснили этот момент – к огромному облегчению Кацуки, который вдруг осознает, что не знает, как бы пережил это, если бы вдруг лишился Каччана, – он вновь указывает на тарелку и вскидывает бровь. – Еще немного – все остынет и будет невкусно. Хватит болтать. Жри. – Я знаю, как ты готовишь, Каччан. Вкусно будет в любом случае, – хотя Кацуки и так прекрасно осведомлен о своих кулинарных способностях, о не может не признать, что эго ему все-таки немного чешет искренность и восторг в глазах Изуку. Чтобы ничем этого не выдать – его гордость все еще здесь и все о себе напоминает, – он ворчит: – Что я сказал про «хватит болтать»? – Но как же ты? Ты сам что, не будешь… – Изуку. Ешь, – припечатывает Кацуки, несколько раздраженный этой опять напомнившей о себе привычной одного задрота думать обо всех, только не о себе, и Изуку распахивает глаза в комичном ужасе, с преувеличенной театральностью выдыхая громким шепотом: – Он сказал «ешь» вместо «жри». Кажется, у меня проблемы. – Вот же ты говнюк, а, – без реальной злобы закатывает глаза Кацуки, надеясь, что его дернувшиеся уголки губ остались незамеченными, но Изуку, подтверждая свое звание истинного говнюка, только смеется над ним и поднимает руки в руки в сдающемся жесте. – Ладно-ладно. Я тебя услышал, Каччан. После чего – наконец-то! – все-таки подхватывает палочки и начинает есть. Стоит ему попробовать кусочек, как глаза тут же ярко вспыхивают и он принимается активно нахватывать еду, уплетая за обе щеки. Вполне довольным открывшимся ему зрелищем Кацуки хмыкает и только после этого насыпает и себе. Ну что, он зря готовил или как? А то как набегут эти гремлины-статисты, которые их одноклассники – так и попробовать ничего не успеет, уже научен очень горьким опытом. Желудки у этих ебланов действительно бездонные, такие попробуй прокорми. Но при этом готовить никого из них особенно не тянет. Ленивые тупицы. Ну, почти никого, все-таки они распределяют готовку поровну, но Кацуки остается в этом лучшим и всегда, когда наступает его очередь, ебланы устраивают чуть не праздник. Хотя их нельзя винить. Он действительно в готовке хорош. Но есть кацудон в… уже, к этому моменту – три ночи, ему еще не приходилось. Хотя Кацуки не то чтобы против, особенно учитывая, что компания у него для этого отменная… блядь, это все виноваты три ночи, недосып и недавняя пережитая чуть не паническая атака. Ничего такого он не думал. Ладно, думал, но никому не нужно знать. Одной порцией Изуку решает не ограничиваться, чем очень его радует. Вообще-то, Кацуки готов хоть каждый день кацудон ему готовить, если это значит, что он наконец будет нормально есть. Исключительно ради собственного психического здоровья, конечно же, а то смотреть на эти торчащие ребра для него чревато неприятными последствиями. Так что они берут еще по тарелке и решают на этот раз переместиться на диван к телевизору. Врубаются какой-то глупый фильм, укутываются в найденный плед, устраивают тарелки на коленях, пихаются плечами, добродушно переругиваться. В этот момент еще легче прежнего почти, почти забыть – насколько это возможно – о войне, о Шигараки, о взваленной на плечи Изуку ответственности, которую Кацуки больше ни за то не позволит ему нести в одиночку. Даже о десяти проебанных годах легко почти забыть. Настолько само собой, просто и непринужденно у них все сейчас получается, что даже поверить сложно, а момент страшно любым неосторожным словом спугнуть. Особенно учитывая, насколько Кацуки в этом хорош. Охренительный талант, который с радостью бы кому-нибудь сбагрил и еще за него доплатил. Но в какой-то момент разговор сам собой затихает, они отставляют уже опустевшие тарелки, устраиваются под пледом, так близко, что почти соприкасаются, а Кацуки, которому на идущую по экрану ерунду вот вообще поебать, скашивает взгляд на Изуку. Сейчас он, всегда пытающийся ярко искрить напоказ, не выказывая слабости, улыбаться и сиять для всех так, как должен Символ мира – кто вообще сказал, что он должен? – наконец позволяет себе притихнуть, выглядеть уставшим, осунувшимся, с этим слишком-много-видевшим взглядом, который все же кажется уже не таким безжизненным, как было тогда, когда им наконец удалось его отыскать. А Кацуки – замирает. Дышит через раз. Все-таки Изуку заслуживает возможность отпустить себя, показать все то, что скрыто у него внутри, не корча из себе ежесекундно сильного и несломимого. Одна из вещей, которые Кацуки понял за последний год. Иногда в том, что уметь показать и признать свою слабость, также заключена сила. Он все еще пытается осознать эту концепцию и к самому себе ее применять пока что сложно. Но вот к Изуку… Почему-то это совсем не кажется жалким, если позволит себе побыть собой и не прятать все те сломы, которые появились у него за последнее время. Или хотя бы их часть, как делает это сейчас. Может быть, он просто настолько забылся, что даже не осознает присутствие кого-то еще, но все равно Кацуки кажется это важным, раз позволяет себе побыть таким в его присутствии. Настолько расслабиться, когда ощущение, что теперь в напряжении постоянно, двадцать пять часов восемь дней в неделю или вроде того. Наверное, не нужно сейчас ничего говорить, в момент влезать, его портить. Но есть то, что, кажется, ему необходимо, очень важно проговорить вслух, и что при этом он сказать способен. Потому что речь ведь об Изуку. Хотя самому Кацуки кажется, что это очевидно – для него наверняка нихрена подобного. Особенно если судить по всему времени, которое прошло с тех пор, как он вернулся. – Ты знаешь, что тебе не обязательно постоянно притворяться, будто ты в порядке? – тихо спрашивает Кацуки, и, когда Изуку переводит на него взгляд, то ошеломленно моргает, будто немного выпал из реальности, а услышанное и вовсе его немало оглушило… и тут же встряхивается, собирается, заставляет губы расползтись в улыбке и слишком уж, чтобы в это можно было поверить, жизнерадостно заявляет: – Но я и есть в порядке. Никто не может винить Кацуки за то, что он закатывает глаза. Потому что это единственная реакция, которой достойно такое заявление. Хотя не сказать, чтобы оно хоть сколько-то удивляет. – Ну да, конечно, – фыркает он с недоверчивым скептицизмом. – Ты действительно всегда в порядке. И когда ломаешь себе конечности ради причуды, и когда Исцеляющая девочка тебя чуть не с того света вытаскивает, и когда находим тебя, всего окровавленного, выглядящего полудохлым и вот-вот готовым свалиться с ног – ты продолжаешь талдычишь, что в гребаном порядке, – когда в голос Кацуки начинает пробиваться раздражение, он останавливает себя и размеренно выдыхает, пытается вернуть контроль. Потому что его план – не наорать и нарычать на Изуку, а донести до него гребаную мысль. Нормально. Конструктивно. Спокойно. Ну насколько умеет, хули. А крик этому никак в достижении этой цели не поможет. Скорее уж назад отбросит. – Но я пытаюсь сказать – это нормально, если ты не в порядке, – уже ровнее продолжает нахмурившийся Кацуки. – Никто не ждет от тебя, что ты будешь всегда смеяться и улыбаться. Я уверен, наши гремлины-одноклассники согласились бы со мной. Тебе не нужно притворяться передо мной… перед нами, – все же исправляется он, потому что занимает слишком ничтожную часть в жизни Изуку, чтобы перетягивать внимание на себя, и действительно уверен, что остальные в этом его поддержали бы. – Ты можешь быть усталым. Грустным. Потерянным. Разбитым. Это нормально. Особенно после всех этих недель, которые явно нихрена не были увеселительной прогулкой. – Настоящему герою нельзя быть грустным, потерянным, усталым или разбитым, Каччан, – коротко и тоскливо улыбается Изуку, а Кацуки качает головой. Вполне ожидаемо услышать это от него. Но… – Здесь тебе не нужно быть героем, – настойчиво произносит он. – Не для нас. Мы нашли тебя и вернули сюда, чтобы ты мог отдохнуть от своей тупой жертвенности и героизма, а не чтобы нагружал себя и продолжал притворяться, будто все заебись, даже здесь, с нами. Так что завязывай, Изуку. Если ты не в порядке, будь не в порядке. Только так ты по-настоящему сможешь восстановиться и в какой-то момент действительно снова быть в порядке, – получается запутанно, криво, потому что Кацуки нихрена не умеет толкать такие речи, но у Изуку вообще-то очень выдающийся мозг, который еще и хорошо его изучил. В те моменты, если этот мозг не заморачивается из-за всякой ерунды. Поэтому Кацуки уверен – он поймет мысль. Действительно понимает, судя по тому, что улыбка соскальзывает с его губ, во взгляд возвращается разбитая усталость, но теперь размываемая теплом и, совсем уже неожиданно, намеком на восхищение, когда Изуку тихо спрашивает, дернув самым уголком губ: – С каких это пор Каччан стал таким мудрым? – С тех самых, как один задрот упиздовал в неизвестном направлении, заставив о нем переживать, – ворчит Кацуки, только запоздало осознав, что произнес это вслух. Похоже, только так он и умеет такого рода вещи признавать – либо в какие-то напряженные, ужасные моменты, когда нет времени думать и слова просто рвутся наружу сами, как было, когда они нашли Изуку. Либо, как сейчас – просто этого не замечая, когда все выходит само собой. Хотя после осознания Кацуки начинает чувствовать себя неловко, от своих слов все равно отказывается… Отказываться, как бы. Прозвучало, как хрень какая-то, но тем не менее. Давать заднюю и притворяться, будто просто ерунду ляпнул, не собирается. Это же правда. Да, делающая ему охренеть, как неловко, но все-таки правда. Тем более – он хочет, чтобы Изуку это знал. А если уж само собой сказать хоть что-то важное и честное получилось, то и хорошо, потому что, как показывает практика, подготовительные речи нихрена с Кацуки не работают, не получается у него их толкать, сколько мысленно ни проговаривай. – А ты переживал? – шире распахнув глаза, удивленно вздыхает Изуку, и Кацуки немного обреченно вздыхает. Ему теперь еще долго предстоит разгребать завалы собственных ошибок, верно? Может, никогда не разгребет. Потому что, похоже, сколько бы этим ни занимался, слишком уж хорошо у него получается накидывать новых, блядь. Остается надеяться, что хоть когда-нибудь все-таки дождется того момента, когда Изуку наконец перестанет так сильно удивляться тому, что Кацуки может за него переживать. Сможет добиться того, чтобы предоставить ему вещественные доказательства, реальные причины в это верить. – Ну, конечно же, нет, – саркастично ворчит Кацуки. – Именно потому, что мне на тебя поебать, я и отправился на твои поиски, ради этого вытерпев компанию наших одноклассников-гремлинов, почти силком притащил тебя обратно, а теперь в приступах паники строю из себя стремного сталкера и заглядываю к тебе в комнату по ночам, чтобы убедиться – ты еще здесь, и начинаю панически бегать по общаге, если вдруг не нахожу. А еще готовлю тебе по полночи кацудон. Именно так и поступают с теми, до кого вообще нет дела. Почему бы мне на пустом месте не начинать истерить, когда один задрот исчезает из моего поля зрения? Очередное доказательно, что мне плевать на него. Звучит логично. Это же очевидно. Конечно, в идеале сказать бы все это не в саркастичных тонах, без ехидства и выебонов… но Кацуки далеко не идеал, хули там. Поэтому что есть, то есть. К счастью, его сарказм понят правильно, потому что у Изуку вновь приподнимаются уголки губ и ни оскорбленным, ни обиженным он не выглядит, зато совсем чуть-чуть, сквозь всю эту усталость и тоску – развеселенным очень даже, и это почему-то ощущается небольшой победой. Но Кацуки даже в такой, грубоватой манере хреново справляется с моментами искренности, поэтому спешит добавить: – Хотя у меня есть и эгоистичные мотивы. Больно смотреть на эти твои торчащие ребра. Ты ранишь мое охренительно возвышенное чувство прекрасного. Ты вообще в этих своих жертвенных странствиях жрал хоть что-нибудь? – Всемогущий готовил для меня бенто! – выпаливает Изуку со смесью смущения, возмущения и гордости, а Кацуки закатывает глаза. Один жертвенник без инстинкта самосохранения готовил для другого жертвенника без инстинкта самосохранения. Звучит охренительно убедительно. Ну и какова вероятность, что эта хрень вообще хотя бы немного работала? – А ты их ел-то? – подозрительно щурится и спрашивает Кацуки. – Э-э-э… Иногда, – уклончиво тянет Изуку, старательно отводя при этом взгляд, и это, в общем-то, говорит все, что нужно знать. В переводе изуковского, который Кацуки за все эти годы неплохо освоил – почти никогда. Так что он раздосадованно цокает языком. Ну, понятно, откуда эти торчащие ребра взялись, как и следовало ожидать, о таком слове, как еда, один задрот в своих жертвенных порывах вообще забыл. Взглянув на Изуку строже и тверже, Кацуки резче припечатывает: – Не смей больше повторять такие самоубийственные квесты, понял меня? А то оставил сраную записку, укатил неизвестно куда и думает, что это норм, сойдет. Нихрена не сойдет, Изуку. А даже если ты опять такой квест повторишь, то знаешь – я это так не оставлю. Отправлюсь следом. С того света достану, если надо будет, просто чтобы наподдать тебе и лично прибить. Ты от меня так просто не отделаешься. Отдаленно Кацуки понимает, что, наверное, сильно сейчас перегибает. Он же пытался быть спокойным и рассудительным, рациональным и убедительным, не кричать и не психовать, но сейчас сбивается в почти рычание, угрожающее и немного яростное. Но Изуку лишь смотрит на него с пониманием, теплом и некоторой недоверчивостью. Будто ему все еще сложно принять тот мир, в котором Кацуки способен говорить ему такие слова. Черт. Все-таки, понадобится время, чтобы он… они оба с этим обосновались, да? Самому-то едва удается свыкнуться с мыслью о том, что, когда один задрот пропадает из его поля зрения, накрывает паникой, тревогой и ужасом. Донести ту же мысль до самого задрота – задача повышенной сложности. Тем не менее, в ответ Изуку лишь вновь дергает уголком губ и произносит мягкое: – Должен обратить твое внимание на тот факт, Каччан, что все это прозвучало скорее как обещание, чем как угроза. – Может быть, это и то, и то другое, – ворчит Кацуки. А Изуку смеется на это тихим и немного усталым, но искренним, согревающим смехом. Больше ничего не отвечает, лишь берет и вдруг укладывает голову у него на плече, немного опасливо, напряженно, едва касаясь и вновь старательно отводя взгляд, будто уже готовится отшатываться и извиняться, когда его начнут прогонять, а щеки у него при этом немного заливаются краской. Потому что, очевидно, чтобы там Изуку ни пережил, каким бы устало-взрослым ни стал его взгляд, а легко смущающимся задротом быть он, наверное, никогда не перестанет, и от этого странно сжимается сердце – пугающе, но не неприятно. На несколько секунд Кацуки оторопело застывает, но затем глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Нет уж, прогонять он не собирается. Не дождется. Так что, хоть и чувствует себя немного неловко, а сердце странно барабанит за ребрами, сбивая ритм – он лишь чуть съезжает ниже на диване, чтобы Изуку было удобнее, и только тогда тот наконец постепенно расслабляется, явно поняв, что никакой катастрофы не произошло и швыряться взрывами тут никто не собирается. Оба тут же с излишней внимательностью концентрируется на фильме. Даже если Кацуки при этом вот вообще не ебет, что там происходит-то, да и нет ему до этого дела. А очень скоро после этого до него доносится сопение и, когда он скашивает взгляд – то понимает, что Изуку уснул. От такого проявления доверия с его стороны начинает немного першить в горле, как в преддверии простуды. Здесь сейчас никого нет, так что никто не может в этом уличить, и Кацуки позволяет себе несколько секунд попялиться на устало-расслабленное во сне лицо, скользнуть взглядом по вееру ресниц, по россыпи веснушек, по курносому носу. На мгновение зарывается лицом в вихры зеленых волос и глубоко вдыхает, ощущая, как сердце странно сбивает ритм, и, прикрыв глаза, наслаждается самим этим факт – вот он, Изуку. Рядом. Живой, настоящий. Использующий его плечо вместо подушки и его тяжесть ощущается настолько правильно, что кажется, будто так и должно быть. А затем Кацуки все-таки заставляет себя отвернуться и устраиваться на экран, притворяясь, будто охренеть насколько сильно заинтересован тем, что происходит на экране, при этом только перед самим собой, потому что больше, в общем, не перед кем. Застывает каменным изваянием, боясь даже шевельнуться и лишний раз вдохнуть. Изуку явно не помешает сон, так что будить его никак нельзя. Похоже, остается только смириться с тем, что теперь, как минимум временно, когда задрот исчезает из его поля зрения – будет накрывать паникой, тревогой и страхом. Пройдет ли этот эффект хоть когда-нибудь? Да хрен его знает. А вот то, что он все-таки важен, вряд ли пройдет хоть когда-нибудь. Но хочется ли, чтобы прошло? А если вскоре Кацуки засыпает и сам… Что ж. Так тому и быть, значит.