Don't save me

Понедельник встретил их колючим мартовским ветром, но Евгений Исаев привычно нёс свою «солнечную» роль. У школьных ворот он появился в ореоле напускной бодрости, сияя той самой улыбкой, которая обычно служила ему надежным щитом от лишних вопросов. Но когда Ника и Кир шагнули навстречу для объятий, воздух между ними будто заледенел. Ника первой отстранилась, её лицо мгновенно побледнело, а в больших глазах отразился неподдельный ужас. — Боже... Женя... Что с твоей щекой? — её голос, обычно звонкий, сейчас превратился в надломленный, испуганный писк. Исаев замер на долю секунды. Он почувствовал, как под кожей запульсировала тупая боль, напоминающая о событиях выходных. На светлой, почти фарфоровой коже блондина расцветал уродливый, багрово-синий след, который не удалось полностью скрыть даже плотным слоем грима. — А, это... — Женя беззаботно махнул рукой, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Пустяки. Неудачно приложился о дверной косяк в темноте. Случайность, с кем не бывает? Он заставил свою улыбку стать ещё шире, почти до боли в мышцах лица. Но тут он поймал взгляд Кира. В этом взгляде не было жалости — только тяжелое, липкое понимание и такая острая тревога, что Женю буквально передернуло. Кир видел его насквозь. Кир знал, что такие «случайности» не расцветают на лицах просто так. — Пойдёмте? — Женя бросил эту фразу в пустоту и, не дожидаясь ответа, первым пошел к входу, чувствуя спиной, как друзья обмениваются тяжелыми, полными предчувствия взглядами. В классе он привычно опустился на четвертую парту у окна. Вид серых птиц, хлопочущих на ветках, казался ему сейчас гораздо безопаснее любого человеческого лица. Он ждал, когда Кир сядет рядом, чтобы в его молчаливом присутствии найти хоть какую-то опору. Прозвенел звонок. Стул рядом с грохотом отодвинулся, и вместо привычного тепла Гордеева Женя почувствовал рядом тяжелую, давящую ауру. Он медленно повернул голову. На месте Кира, вольготно раскинувшись, сидел Богдан Игнатьев. Женя быстро обернулся: Кир уже устроился на месте Богдана, обмениваясь лучезарными, полными нежности взглядами с Александром. Рокировка была завершена. Богдан не сводил с Исаева глаз. В его черных зрачках застыл странный коктейль из подавленной ярости и чего-то еще — чего-то похожего на жгучее, болезненное внимание. — Привет, — негромко, почти интимно произнес Игнатьев. Женя даже не шелохнулся. Его лицо превратилось в бесстрастную маску, а взгляд остался прикованным к окну. — Мы знакомы? — голос блондина был сухим и колким, как мартовский наст. Богдан резко вдохнул, его челюсти сжались, а пальцы впились в край парты. Он явно собирался высказать всё, что думает об этом наглом амнезийном притворстве, но дверь распахнулась, и в класс вошел Дмитрий Олегович. — Добрый день, класс! — голос учителя был полон неуемной энергии. — Мужчины, подтянулись! Дамы, расцветаем! Совсем скоро у нас большой праздник — 8 марта. Класс отозвался разношерстным гулом. Кто-то радостно захлопал, кто-то уныло заныл. — Нам предстоит огромная работа, — продолжал Дмитрий, не обращая внимания на стоны учеников. — Я разделил вас на творческие группы. Никакого самовольства, только командная работа. Нам нужно украсить зал, коридоры и организовать такой концерт, чтобы школа содрогнулась от восторга. Он начал зачитывать списки. Женя слушал вполуха, надеясь, что его отправят куда-нибудь в темный угол библиотеки клеить бумажные цветы. Но когда учитель дошел до его фамилии, сердце Исаева пропустило удар. — ...группа по оформлению актового зала: Исаев, Игнатьев, Власов, — Дмитрий кивнул Глебу, — и девочки из актива. После уроков все в зал. Женя почувствовал, как его пальцы сами собой сжимаются в кулаки под партой. Богдан. Снова этот чертов Богдан, который видел его в самый позорный момент жизни, который теперь сидел слишком близко, заполняя собой всё пространство. Весь оставшийся день Игнатьев вел себя странно. Он не лез с расспросами, не цеплял, не пытался вывести на эмоции. Он просто был рядом. Жуткий, молчаливый страж, чей взгляд Женя чувствовал кожей даже сквозь плотную ткань толстовки. Каждый раз, когда Исаев ловил на себе этот прожигающий взор, внутри него что-то болезненно дергалось — не то страх, не то необъяснимое, искрящееся напряжение. Когда последний урок закончился, Женя медленно побрел в сторону актового зала. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого медленно, но верно зажимают в угол. Впереди была работа в одной группе с Глебом, парочкой щебечущих девчонок и... Богданом. Тем самым человеком, от которого Жене больше всего на свете хотелось сбежать, и к которому, вопреки всякой логике, его тянуло с силой неисправного магнита. Актовый зал встретил их гулким эхом и запахом пыльных портьер. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, подсвечивали мириады пылинок, танцующих в воздухе, — эта мирная картина разительно контрастировала с тем бураном, что бушевал в душе Жени. Девчонки-активистки сразу начали щебетать, вываливая на столы рулоны гофрированной бумаги, скотч и горы искусственных цветов. Глеб, вальяжно закинув руки за голову, прислонился к стене, наблюдая за суетой с ленивой ухмылкой. А Богдан... Богдан просто стоял в тени тяжелой занавески, и его присутствие ощущалось как тяжелый грозовой фронт. — Так, мальчики! — скомандовала одна из девочек, кажется, Марина. — Нужно закрепить эту огромную надпись «8 Марта» над сценой. Женя, ты самый легкий, полезешь на стремянку? Глеб и Богдан, будете страховать. Исаев вздрогнул. Стремянка? Высота? И Богдан, стоящий прямо за спиной? Это было худшее комбо из возможных. Но отказаться значило признать слабость, а Женя скорее бы позволил этой стремянке рухнуть, чем показал бы Игнатьеву свой страх. — Без проблем, — бросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Когда он поднялся на верхнюю ступеньку, мир под ногами слегка поплыл. Руки, которые и так подрагивали с самого утра, теперь начали мелко трястись. Женя потянулся к стене с тяжелой буквой из пенопласта, чувствуя, как грим на щеке неприятно стягивает кожу. Багровый след под ним словно горел, напоминая о каждом движении. В какой-то момент лестница предательски качнулась. Женя судорожно вдохнул, едва не выронив надпись, но тут же почувствовал на своих лодыжках чужие ладони. Пальцы Богдана сжали его ноги через ткань джинсов — крепко, властно, почти до боли. Это прикосновение прошило Женю насквозь электрическим разрядом, от которого в глазах на мгновение потемнело. — Стоишь? — донесся снизу низкий, хрипловатый голос Богдана. — Отпусти, — прошипел Женя, не оборачиваясь. — Я сам. — Ага, вижу я, как ты «сам», — Богдан не только не отпустил, но и сделал шаг ближе, теперь его тело почти касалось коленей Жени. — У тебя руки ходуном ходят, Исаев. Спускайся, я доделаю. — Пошел ты, Игнатьев! — Женя резко дернулся, пытаясь дотянуться до крючка на стене. В этот момент декорация сорвалась, и Женя, потеряв равновесие, полетел бы вниз, если бы Богдан не среагировал мгновенно. Он буквально снял блондина со стремянки, подхватив его и прижав к себе. На несколько секунд воцарилась тишина. Глеб присвистнул, а девчонки испуганно охнули. Богдан не спешил опускать его на пол. Женя чувствовал, как бешено колотится сердце черноволосого, как его горячее дыхание опаляет шею. Это было слишком близко. Слишком похоже на то, что произошло в коттедже. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: вкус его губ, яростный поцелуй, тяжесть тела... — Поставь. Меня. На землю, — выдавил Женя, чувствуя, как к лицу приливает жаркая краска. Богдан медленно, почти неохотно, разжал руки. Когда Женя оказался на ногах, он тут же отшатнулся, задевая стол с бумагой. Его взгляд метался по залу, ища путь к отступлению. — Глеб, помоги девочкам с цветами, — бросил Богдан, не отрывая глаз от Жени. — Мы с Исаевым пойдем за плакатами в подсобку. — Но я... — начал было Женя, но Богдан уже схватил его за локоть, железной хваткой увлекая за собой за кулисы, подальше от любопытных глаз. — Игнатьев, пусти! — зашипел Женя, пытаясь вырваться. — Глеб увидит... все увидят! Как только они оказались в узком коридоре за сценой, где пахло старым деревом и канифолью, Игнатьев прижал его к стене. Богдан тяжело дышал, его лицо было совсем близко. Свет здесь был тусклым, и в полумраке его глаза казались двумя бездонными омутами. — Плевать мне на них, — прохрипел он. Его пальцы, всё еще грубые, но теперь удивительно осторожные, коснулись лица Жени. Он намеренно провел большим пальцем по поврежденной щеке, стирая грим. — Зачем ты его замазал? Думаешь, если не видно, то не было? — Я не хочу, чтобы меня жалели, Богдан, — Женя зажмурился, чувствуя, как по телу разливается слабость. — Я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы понедельник был обычным понедельником. — Не будет он обычным, —Богдан прижался своим лбом к его. — Теперь ничего не будет обычным. Ты понимаешь, что я чуть не убил его там? И если он еще раз... — Хватит, — Женя прикрыл рот Богдана ладонью. — Пожалуйста. Не спрашивай ничего. Просто уходи. Игнатьев замер. Его ярость медленно переплавлялась во что-то другое — в тяжелое, густое нечто, от чего у Жени перехватывало дыхание. Богдан перехватил его руку, прижимая ладонь Жени к своим губам. — Я никуда не уйду, — пообещал он, и в этом шёпоте было больше чувств, чем в любом крике. — Буду стоять за спиной. Весь день. Весь год. Всю жизнь, если позволишь, - Богдан провел большим пальцем по раненной щеке. — Не трогай, — прошептал Женя, чувствуя, как глаза подозрительно щиплет. — Это всё не твоё дело. Поиграл в спасателя и хватит. — Мне есть дело, — Богдан подался вперед, сокращая расстояние до критического. — Потому что ты теперь — моя проблема, Исаев. И если я еще раз увижу на тебе хоть одну царапину, которую поставил не я... я за себя не ручаюсь. Воздух между ними снова стал вязким и горячим. Женя видел каждую ресничку Богдана, чувствовал исходящую от него мощь и подавленную нежность, которую тот так тщательно скрывал за агрессией. В груди у блондина что-то надломилось. Весь тот страх, стыд и одиночество, что он копил все эти дни, вдруг вырвались наружу одним судорожным вздохом. — Почему ты это делаешь?! — голос Жени дрогнул. — Почему просто не оставишь меня в покое?! Ты же меня ненавидишь! Блондин яростно оттолкнул парня от себя. Всё вокруг было слишком для него одного. Тишина, наступившая после крика Жени, была оглушительной. Она давила на виски, заполняла легкие, не давая дышать. Женя смотрел на Богдана, ожидая очередного удара, яростной отповеди, возвращения к привычной агрессии. Но Игнатьев не двинулся. Он лишь стоял, тяжелый, неподвижный, и его зеленые глаза в этом полумраке казались двумя изумрудами, которые внимательно изучали его, Женю, словно пытаясь прочитать каждую страницу его души. Наконец, Богдан сделал шаг. Медленный, вкрадчивый, он сократил расстояние между ними, и Женя почувствовал, как воздух вокруг него сжимается, грозясь раздавить. — Думаешь, если ты будешь так орать, это заставит меня отступить? — голос Богдана был низким, почти угрожающим, но в нем уже не было прежней звериной ярости. Это была скорее констатация факта, чем вопрос. — Ты думаешь, что если ты будешь отталкивать, то я перестану видеть? Женя покачал головой, его дыхание было рваным, прерывистым. — Я не хочу, чтобы ты видел, — прошептал он, и это признание было тяжелее любого крика. — Я не хочу, чтобы ты знал. Никто не должен знать. Богдан подошел вплотную, и теперь его руки нависали над головой Жени, создавая капкан из собственного тела. Женя поднял взгляд и увидел в глазах Игнатьева не гнев, а что-то другое. Что-то, от чего по спине пробежал холодок – смесь глубокой, непонятной боли и... почти отчаянной нежности. — Я видел, Женя, — голос Богдана опустился до шепота, интимного и пронзительного. Он снова коснулся щеки Жени, проведя большим пальцем по краю синяка, стирая остатки грима. Женя вздрогнул, но не отстранился. – Шрам на твоем торсе. Женя почувствовал, как тонкая корка его сопротивления начала трескаться. Все эти дни он держался, строил стены, притворялся, что всё в порядке. А теперь этот парень, который еще недавно был его главным врагом, рушил эти стены одним лишь прикосновением, одним лишь словом. — Ты не должен... — голос Жени дрогнул, и он почувствовал, как к глазам подступают предательские слезы. — Должен, — перебил Богдан. — Потому что ты, кажется, единственный, кто способен выводить меня из себя так сильно, что мне хочется тебя... И единственный, кого я не могу оставить в беде. Не могу. Он наклонился, и Женя почувствовал его горячее дыхание на своих губах. Это было не призывом к поцелую, а скорее обещанием, или, быть может, угрозой. Богдан нежно, но властно взял его за подбородок, чуть приподнимая лицо. — Почему ты боишься? — прошептал он, глядя прямо в глаза Жени. — Я не сделаю тебе больно. Не так. Я никогда не сделаю тебе больно. В этих словах было столько странной искренности, столько скрытой силы, что Женя почувствовал, как его колени подгибаются. Вся ярость вдруг сменилась усталостью, все стены рухнули, оставляя его обнаженным и уязвимым. Горло сдавило, и он почувствовал, как из глаз, помимо его воли, потекли горячие слезы. — Я просто... я устал, — выдохнул Женя, позволяя себе наконец-то сломаться. Он уткнулся лбом в плечо Богдана, пряча лицо, и вцепился в ткань его футболки, чувствуя, как его собственное тело сотрясается от беззвучных рыданий. — Я просто так устал от всего этого, Богдан. Руки Богдана, тяжелые и сильные, медленно обняли его. Это было не привычное насильственное притяжение, а осторожное, бережное объятие, в котором Женя почувствовал неожиданное, почти шокирующее утешение. Он не помнил, когда в последний раз кто-то так крепко держал его, когда ему позволялось просто быть слабым. — Я знаю, — прошептал Богдан, и его голос был низким и бархатным. Он погладил Женю по волосам, как ребенка, и его прикосновения были удивительно нежными. — Я знаю, Женя. Но ты не один. Больше не один. Я не позволю. В этот момент Женя окончательно потерялся в объятиях Богдана. Где-то там шумел актовый зал, бегали одноклассники, кипела школьная жизнь. Но здесь, в тесной, пыльной подсобке, мир сузился до двух человек. До биения двух сердец, до тяжелого запаха одеколона Богдана и его собственной, соленой от слез кожи. И Женя, впервые за очень долгое время, почувствовал не страх, а... странную, пугающую безопасность.