Don't save me

Женька Исаев лежал на кровати, вытянувшись в струнку, и изо всех сил зажмуривал глаза. Казалось, если закрыть их достаточно плотно, мир вокруг исчезнет, растворится в спасительной темноте. Но реальность просачивалась сквозь веки вместе с навязчивой, бьющей по нервам пульсацией музыки за стеной. Низкие частоты отдавались в висках тяжелыми, тупыми толчками, превращая мысли в рваное месиво. Он отчаянно пытался зацепиться за какой-нибудь светлый образ: тихий берег реки, шум листвы или просто бесконечную пустоту, где нет ни звуков, ни запахов. Но каждый раз, когда воображение рисовало едва заметный контур спокойствия, за стеной раздавался хрустальный, режущий слух звон стаканов — звук, который в этом доме всегда предвещал беду. Тяжело вздохнув, Женя сел на кровати. Комната тонула в черных тонах, и только тонкая полоска света из коридора напоминала о том, что он здесь не один. Рука привычно потянулась к стопке учебников — его единственному легальному способу депортации из этой реальности. Алгебра. Сухие цифры, строгие графики и логичные уравнения. Там всё было понятно: у каждой переменной есть значение, у каждой задачи — решение. Если бы только жизнь Исаева подчинялась этим правилам. Он пересел за стол и щелкнул выключателем настольной лампы. Маленький островок желтого света осветил тетрадь, но взгляд Жени невольно соскользнул в окно. Зима издыхала. Снег, когда-то белый и пушистый, превратился в грязное, пористое месиво, которое медленно стекало в лужи, похожие на нефтяные пятна. Солнце в последние дни стало светить вызывающе ярко, словно издеваясь над серостью панелек. Весна стучалась в двери, обещая обновление, но внутри Жени лед не собирался таять. Там, под ребрами, всё еще стоял глухой февраль — колючий, беспросветный и мертвый. Внезапно за стеной грохнуло. Сначала — звон разбитого стекла, затем — скрежет отодвигаемого стула и пьяный, надрывный крик матери. Женя замер, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. В груди привычно сжался холодный ком. Он знал этот сценарий наизусть, до каждой интонации, до каждого удара сердца. Снова пьянка, снова «друзья» родителей, которые приходят за чужим уютом, а оставляют после себя только запах перегара и окурков. Когда крики перешли в глухие удары и визг, Женя не выдержал. Он встал, почти не осознавая своих движений — сработал многолетний автоматизм. В гостиной было душно от дыма и паров алкоголя. Мать прижималась к углу, закрывая лицо руками, а отец, с перекошенным от ярости лицом, замахивался для нового удара. — Хватит! — голос Жени прозвучал хрипло, но твердо. Он бросился между ними, наваливаясь на отца всей массой своего худощавого тела. В нос ударил резкий, тошнотворный запах спирта. Отец, дезориентированный и тяжелый, попытался оттолкнуть сына, и Женя почувствовал, как кулак прошел в миллиметре от его скулы. С трудом, задыхаясь от отвращения и бессилия, блондин оттащил его к дивану. Оценив обстановку — мать в слезах, отец в прострации, собутыльники равнодушно допивают остатки — Женя развернулся и ушел. Его плечи подрагивали, а в ушах стоял гул, заглушающий даже тупую музыку. Вернувшись в свою комнату, он упал на стул. Телефон на краю стола не умолкал, вибрируя так интенсивно, что едва не съезжал на пол. Исаеву не нужно было смотреть на экран, чтобы понять — это Игнатьев. Богдан. Тот самый Богдан, который когда-то был кошмаром всей школы, а теперь... Женя прикрыл глаза. В этом году Игнатьев словно сошел с ума. Он больше не искал повода для драки, он искал повода для разговора. Его взгляд, раньше холодный и колючий, стал озорным, почти теплым, и это пугало Женю больше, чем любая агрессия. К такой поддержке он не привык. Когда Кир лежал в больнице, Богдан был рядом не как враг, а как человек, который искренне сопереживает. Это изменение казалось Жени чем-то инородным, чем-то, во что было опасно верить. Женя машинально потянул за край футболки, задирая её. Тонкий, неровный шрам пересекал его торс — вечное напоминание о четырнадцатом дне рождения. Тогда он тоже полез защищать мать. Отец, размахивая кухонным ножом в пьяном угаре, даже не понял, что сделал. Полоснул «случайно». Женя тогда не плакал — он просто смотрел на красную полосу на своей коже и понимал: это клеймо. Метка человека, который всегда будет на линии огня. Музыка за стеной наконец стихла. Час ночи. Ранний отбой для этого притона. Женя горько усмехнулся: сегодня ему «повезло», можно сделать алгебру в относительной тишине. Он нехотя взял телефон. Экран светился от уведомлений. Десятки мемов от Богдана — какие-то дурацкие шутки про котов, видео с глупыми пранками и короткие комментарии: «Глянь, чисто ты на химии», «Исаев, не спи, жизнь проходит». Женя пролистал их, не меняясь в лице, и открыл групповой чат. Там бурлила жизнь. Кир, теперь светящийся от счастья рядом со своим Александром, предлагал встречу. Ника, чьи глаза теперь горели любовью к Глебу, обещала притащить вино и игры. Они все были на пороге чего-то нового. Кир вырвался из своего личного ада, у него теперь была крепость в виде Чернова и поддержка адекватного отца. Ника нашла покой и наладила связь с братом. «Да, я приду», — быстро напечатал Женя, поставив телефон на беззвучный. Он снова остался один в круге света от настольной лампы. Его друзья обрели своих спасителей, своих «ангелов-хранителей», которые вытянули их из болота. А Женя... Женя сидел в тишине, слушая, как за стеной храпит отец и всхлипывает мать. Он не ждал спасения. Он давно перестал верить в то, что кто-то может прийти и забрать его отсюда. Он привык быть своим собственным щитом, привык к шрамам — и на коже, и на душе. Блондин склонился над учебником, выводя аккуратные цифры. Зима снаружи таяла, превращаясь в грязную воду. Но зима внутри Жени Исаева была вечной мерзлотой, и он уже почти не чувствовал холода. Он просто привык.