Don't save me

Субботнее утро ворвалось в сознание Жени едким солнечным светом, пробивавшимся сквозь неплотно задернутые шторы. Он с трудом разлепил веки, чувствуя, как веки налиты свинцом. Взгляд на настенные часы — начало второго. Время в начале марта казалось каким-то вязким, оно утекало сквозь пальцы бесполезным песком, не оставляя после себя ничего, кроме усталости. Прошлой ночью он до трех часов штурмовал учебники. Если алгебра с её стройными рядами чисел откликалась в его голове чем-то родственным, то физика и химия казались инопланетными иероглифами. Он честно пытался вникнуть в законы термодинамики и валентность элементов, надеясь, что интеллектуальное напряжение заглушит гул в ушах от родительских скандалов. Исаев тяжело сполз с кровати, едва не запутавшись в одеяле, и подошел к зеркалу. Из зазеркалья на него смотрело бледное привидение. Под голубыми глазами залегли тяжелые, синеватые тени — цена за попытки стать кем-то большим, чем просто сыном алкоголиков. Режим сна был не просто сбит, он был уничтожен. Женя заставил себя натянуть на лицо привычную маску — ту самую «счастливую улыбку», которую он оттачивал годами. Несколько дежурных движений расческой, холодная вода в лицо — и «нормальный» Женя готов к выходу. В квартире стояла звенящая, почти пугающая тишина. Такое безмолвие после вчерашнего ада ощущалось как затишье перед бурей. Женя осторожно обошел комнаты: пустые бутылки, перевернутая пепельница и... никого. Родители исчезли в неизвестном направлении, оставив после себя лишь тяжелый дух перегара и гнетущую пустоту. Он не хотел знать, где они. Ему просто нужно было уйти. Через полчаса он должен был быть у Гордеева. Опаздывал, как обычно, но сегодня это не пугало. Он взял телефон, экран которого светился от бесконечных уведомлений. Богдан Игнатьев словно задался целью занять всё свободное место в его памяти. Женя мельком глянул на список сообщений — читать их не было ни сил, ни желания. Слишком много Богдана в последнее время. Слишком много его странного, навязчивого внимания. На кухне Женя подхватил коробку с пирожными, купленными вчера на последние карманные деньги. Эта маленькая деталь — сладости для друзей — была его крошечным якорем нормальности. Глядя на яркую упаковку, он на мгновение улыбнулся по-настоящему. Там, у Кира, будет тепло. Там будет другая жизнь. Улица встретила его резким мартовским ветром. Холодный воздух бесцеремонно забрался под куртку, взъерошил светлые волосы, превращая их в золотистый хаос. Но эта прохлада была благословением: она выметала из головы остатки ночного кошмара и липкую тишину пустой квартиры. Перед дверью Гордеева Женя замер на секунду. Глубокий вдох. Натянуть улыбку пошире. Расправить плечи. Стук в дверь — и она тут же распахивается, впуская его в мир, где его действительно ждут. — Привет! — Женя с ходу налетел на Кира, крепко сжимая друга в объятиях. В этом жесте было столько невысказанной благодарности за то, что Кир просто есть, за то, что у него дома пахнет уютом, а не бедой. Александр, перехватив коробку с пирожными, понимающе кивнул и унес их в гостиную. Когда Женя зашел вслед за ними, он увидел привычную и такую дорогую сердцу картину: друзья расположились на полу, образовав круг. Ковер, подушки, приглушенный смех — здесь всё было пропитано безопасностью. Но стоило Жене присесть, как реальность напомнила о себе. Богдан, сидевший рядом, не раздумывая, притянул его к себе, по-хозяйски закинув тяжелую, горячую руку ему на плечи. Женя почувствовал, как по позвоночнику пробежал ток — смесь раздражения и странного, пугающего трепета. Он нахмурился, чувствуя исходящий от Игнатьева запах дорогого парфюма, перемешанный со свежестью улицы. — Чего игноришь меня в сети, блондинчик? — шепот Богдана опалил ухо, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Голос у него был низкий, с вкрадчивой хрипотцой. Исаев до боли прикусил щеку изнутри, стараясь сохранить внешнее спокойствие. — Хочу и игнорирую, — процедил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Вероника, заметив искры между ними, протянула Жене бокал. Он принял его как спасительный круг, благодарно кивнул и, воспользовавшись моментом, аккуратно, но твердо сбросил руку Богдана со своего плеча. Слишком много близости. Слишком опасно. — Так, народ! — Ника усмехнулась, доставая из сумки яркую коробку. — Я сегодня притащила «Правду или Действие». Хватит киснуть, давайте повеселимся по-взрослому! Она положила карточки в центр круга, и Женя почувствовал, как атмосфера в комнате мгновенно наэлектризовалась. В этой игре не было места маскам. В этой игре всё тайное становилось явным. И, поймав на себе пристальный, многообещающий взгляд Богдана, Женя понял: этот вечер будет долгим. И, возможно, именно сегодня его «внутренняя зима» даст первую трещину. Игра началась. Ника с азартом перемешала колоду, и шорох карточек в тишине комнаты прозвучал как обратный отсчет перед взрывом. В воздухе застыло предвкушение — то самое опасное и манящее чувство, когда границы дозволенного вот-вот размоются. — Чур, я первая! — Ника вытянула карту и хитро прищурилась, обводя взглядом присутствующих. — Глеб, любимый, правда или действие? Глеб усмехнулся, притянул её к себе за талию и коротко бросил: «Правда». Пока они обменивались шутливыми репликами, Женя чувствовал на себе тяжелый, почти физически ощутимый взгляд Богдана. Игнатьев не просто смотрел — он препарировал его, пытаясь заглянуть под эту вымученную «счастливую» улыбку, которая уже начала подергиваться от напряжения. Женя сделал большой глоток из бокала. Алкоголь приятно обжег горло, растекаясь по телу обманчивым теплом. Ему отчаянно хотелось раствориться в этом моменте, стать частью этой беззаботной компании, но синяки под глазами и пульсирующая пустота в районе солнечного сплетения напоминали: он здесь гость, а не житель. — Так, теперь очередь Исаева, — голос Ники выдернул его из раздумий. Она протянула ему коробку. — Женька, не трусь. Что выберешь? Женя замялся. «Правда» была опасна — он не умел врать этим людям, а говорить истину о том, что происходит в его стенах, значило разрушить хрупкий купол их общего веселья. — Действие, — выдохнул он, надеясь, что это будет что-то простое. Например, съесть лимон без сахара или станцевать на столе. Ника залезла в стопку «Действий» и вдруг её лицо озарилось поистине дьявольской улыбкой. — О-о-о, это будет легендарно. Жень, действие такое: «Позволь человеку справа выбрать для тебя любое наказание, которое ты должен будешь терпеть в течение следующих трех раундов». В комнате повисла тишина. Справа от Жени сидел Богдан. Игнатьев медленно, по-хищному повернул голову. На его губах заиграла та самая ухмылка, от которой у Жени в школе когда-то подкашивались ноги — то ли от страха, то ли от странного возбуждения. Богдан не торопился. Он смаковал этот момент власти. — Любое наказание? — переспросил Богдан, понизив голос до баритона. — Да, Игнатьев, только без криминала, — хохотнул Кир, хотя в его глазах промелькнуло беспокойство за Женю. Богдан снова сократил дистанцию. Теперь Женя чувствовал жар, исходящий от его тела. Игнатьев протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся подбородка блондина, заставляя того посмотреть прямо в глаза. — Наказание будет простым, блондинчик, — прошептал он так, чтобы слышал только Женя. — Ты до конца игры не смеешь отсаживаться от меня больше чем на пять сантиметров. И… — он сделал паузу, его глаза потемнели. — Ты будешь пить только из моего бокала. Женя почувствовал, как щеки вспыхнули ярким пунцовым цветом. Это было не просто действие — это была метка. Богдан буквально объявлял на него права перед всеми. Исаев хотел возразить, хотел съязвить, но слова застряли в горле. В этом взгляде Богдана было что-то такое… отчаянное и собственническое, что Жене на секунду показалось: Игнатьев — единственный, кто видит его шрамы, даже не снимая с него футболки. — Хорошо, — процедил Женя, стараясь не выказать дрожи в руках. Богдан тут же придвинулся вплотную. Его бедро плотно прижалось к бедру Жени, а рука снова по-хозяйски легла на спинку дивана за плечами блондина, почти обнимая. Он протянул свой стакан, в котором плескался темный виски. — Пей, Исаев. Ты сегодня слишком бледный. Тебе нужно немного… огня. Женя взял стакан. Его пальцы коснулись пальцев Богдана — сухих и горячих. Этот мимолетный контакт отозвался в животе тугим узлом. Он сделал глоток, чувствуя вкус чужого напитка и, кажется, само присутствие Богдана в своей крови. Игра продолжалась. Кир и Саша выполняли какое-то милое задание с поцелуем, Ника заставила Глеба прочитать стих, но Женя почти не слышал их. Он был сосредоточен на тепле, исходящем от парня рядом. Богдан больше не подкалывал его. Он сидел тихо, но его присутствие было оглушительным. В какой-то момент, когда все смеялись над очередной шуткой, Богдан наклонился к самому уху Жени. — Ты сегодня не спал? — его голос звучал без капли издевки. В нем была странная, почти болезненная забота. Женя замер с бокалом у губ. — Тебе-то что? — огрызнулся он по привычке, но без прежнего яда. — Мне есть дело, — Богдан чуть сильнее сжал его плечо. — Ты выглядишь так, будто рассыплешься, если я тебя отпущу. Исаев хотел ответить что-то резкое, хотел оттолкнуть его, но вместо этого просто закрыл глаза на секунду. Здесь, в этой душной, наполненной смехом гостиной, прижатый к человеку, которого он годами считал врагом, Женя вдруг почувствовал то, чего ему не хватало всю неделю. Защиту. — Следующая карта! — крикнула Ника. — Богдан, твоя очередь! Правда или действие? Богдан не сводил глаз с профиля Жени. — Правда, — коротко бросил он. Ника вытянула карту и её брови поползли вверх. — Ого… «Опиши человека в этой комнате, который вызывает у тебя самое сильное желание защитить его, но не называй имени». В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как за окном мартовский ветер бьет веткой по стеклу. Богдан медленно убрал руку с плеча Жени, но лишь для того, чтобы переплести свои пальцы с его тонкими, холодными пальцами прямо на полу, скрыв это от чужих глаз складками одежды. — У него глаза цвета зимнего неба перед штормом, — начал Богдан, и его голос вибрировал от странной честности. — Он строит вокруг себя стены из алгебраических формул и фальшивых улыбок, думая, что никто не заметит, как он истекает кровью внутри. Он чертовски упрямый и колючий, как еж. И он — единственное, ради чего я вообще прихожу на эти гребаные посиделки. Я хочу разбить всё, что причиняет ему боль, но боюсь, что он возненавидит меня за это еще сильнее. Женя затаил дыхание. Его сердце забилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Он смотрел в пол, боясь поднять глаза, боясь увидеть в глазах друзей понимание. Но рука Богдана, сжимающая его ладонь, была такой надежной, такой живой. Игра продолжалась, и с каждым кругом воздух в гостиной становился всё тяжелее от недосказанности. Женя чувствовал, как виски Богдана — терпкий, с древесными нотками — постепенно туманит мозг, но не приносит желаемого облегчения. Наказание Игнатьева оказалось изощренной пыткой: сидеть так близко, что чувствуешь жар чужого тела, и делить один бокал на двоих, касаясь губами того же края стекла, которого только что касался Богдан. — Так, — Ника хлопнула в ладоши, её глаза блестели от азарта. — Исаев, ты у нас всё еще «наказан», так что следующее действие для тебя выбирает Богдан. Бодь, не подведи, сделай что-нибудь поинтереснее, чем просто сидеть рядом. Богдан медленно повернул голову к Жене. Он не знал о том, что творится в квартире Исаева, не знал о пустых бутылках и криках матери. Для него Женя всё еще был тем самым «правильным мальчиком», отличником с вечно поджатыми губами, который почему-то вызывал у него неконтролируемое желание сорвать все маски. — Моё задание… — Богдан замолчал, рассматривая бледный профиль Жени. — Сними футболку, блондинчик. До конца игры будешь сидеть так. В комнате раздался свист и одобрительный гул ребят. — О-о-о, Игнатьев в своем репертуаре! — хохотнул Кир. — Решил устроить стриптиз на минималках? Женя похолодел. Мышцы спины одеревенели. Он знал, что на его плече остался свежий багровый след — мать сорвалась два дня назад и швырнула в него тяжелую фарфоровую пепельницу. След еще не сошел, он был ярким клеймом его домашнего ада. А про огромный шрам на торсе и говорить нечего. — Нет, — коротко бросил Женя, вцепляясь пальцами в край своей толстовки. — Что «нет»? — Богдан прищурился, в его голосе проскользнул металл. — Ты сам выбрал «действие», Исаев. Не будь занудой. Тут все свои. — Я не буду этого делать, — голос Жени дрогнул, и он потянулся к бокалу Богдана, чтобы сделать очередной глоток и скрыть панику. Богдан перехватил его руку на полпути. Его ладонь была горячей и тяжелой. — Ты нарушаешь правила игры, — тихо сказал он, и в этой тишине Жене послышалась угроза. Игнатьев не любил, когда ему отказывали, особенно когда дело касалось Исаев. — Или ты чего-то стесняешься? Богдан подался ближе, его взгляд стал изучающим. Он видел, как расширились зрачки Жени, как участилось его дыхание. Он считал это обычным смущением, зажатостью «хорошего парня», и это только подогревало его желание надавить сильнее. — Ну же, Жень, — подначила Ника, не замечая состояния друга. — Это же просто игра! Не будь таким серьезным. Женя чувствовал, как стены комнаты начинают на него давить. Слева — веселые друзья, справа — Богдан, который буквально приклеился к нему, а внутри — разрастающаяся черная дыра страха. Если он снимет футболку, они увидят. Они начнут спрашивать. Жалеть. Или, что еще хуже, Богдан поймет, насколько Женя на самом деле жалок. — Ладно, — выдохнул Женя, понимая, что отказ вызовет еще больше подозрений. — Но только если ты тоже снимешь. Богдан усмехнулся. Такой ответ ему понравился. — Идет. На счет «три». Ребята начали обратный отсчет. Богдан одним коротким движением стянул через голову свою черную футболку, демонстрируя литую мускулатуру и несколько старых шрамов на ребрах — память о боксерских секциях и уличных стычках. Он выглядел уверенным, мощным, хозяином положения. Женя медлил. Его пальцы дрожали, когда он брался за край толстовки. Он медленно потянул ткань вверх, молясь, чтобы свет от гирлянд был достаточно тусклым. Когда ткань обнажила грудь Жени, Богдан невольно замер. Исаев был слишком худым — ребра отчетливо проступали под кожей, но кожа эта была чистой и почти фарфоровой. Женя дотянул толстовку до плеч и быстро скинул её на торс, тут же стараясь повернуться к Богдану здоровым боком. Но Богдан был слишком внимательным. — Это что такое? — его голос моментально лишился насмешливости. Он протянул руку и, прежде чем Женя успел отпрянуть, коснулся его левого плеча, где на фоне бледной кожи расцветал уродливый синяк. В комнате мгновенно стало тихо. Ника осеклась на полуслове. — Ударился о дверной косяк, — быстро, слишком быстро выпалил Женя, пытаясь натянуть толстовку обратно. Богдан не дал ему этого сделать. Он крепко сжал запястье Жени, заставляя его оставаться обнаженным. Игнатьев смотрел на след не с жалостью, а с каким-то странным, темным гневом. Он не знал правды, но его инстинкты орали: «косяки» не оставляют таких следов. — Ты врешь, Исаев, — вкрадчиво произнес Богдан. Он проигнорировал удивленные взгляды друзей. Его мир сузился до этого синяка на хрупком плече. — О какой косяк можно так приложиться? — Тебе-то какая разница? — Женя наконец вырвал руку, его глаза лихорадочно блестели. — Мы играем или нет? Ника, чей ход? Ника замялась, переводя взгляд с напряженного Богдана на взвинченного Женю. — Э-э… ход Глеба. Глеб, правда или действие? Игра возобновилась, но прежнее веселье испарилось. Богдан больше не подкалывал Женю. Он сидел так же близко, но теперь его присутствие ощущалось иначе — не как угроза, а как тяжелый, невидимый щит. Он продолжал пододвигать свой бокал к Жене, и когда Женя в очередной раз коснулся его руки, Богдан не убрал пальцы. Он накрыл ладонь Жени своей, прижимая её к дивану. Женя хотел отдернуть руку, но Богдан посмотрел на него так — остро, вопросительно и непривычно серьезно, — что Женя остался на месте. Под этим взглядом ему вдруг захотелось перестать врать. Не сейчас, не перед всеми. Но здесь, под защитой этой большой и злой ладони, ему впервые за вечер стало не так страшно. Богдан наклонился к самому его уху, игнорируя очередную шутку Кира. — После игры ты мне всё расскажешь, — это не был вопрос. Это был приказ. — Понял? Женя ничего не ответил, лишь крепче сжал чужие пальцы под столом. Он не знал, расскажет ли, но в этот момент, в душной квартире среди смеха и музыки, он чувствовал, что Богдан Игнатьев — единственный, кто на самом деле на его стороне. Даже если сам Богдан об этом еще не догадывается.