Don't save me

Весь оставшийся вечер Исаев просидел с хмурым, застывшим лицом, похожим на гипсовую маску. Внутри него кипела свинцовая тяжесть, перемешанная с глухим раздражением. Почему этот Игнатьев лезет туда, где его не ждут? Почему он вскрывает чужие нарывы с таким беспардонным любопытством, словно имеет на это право? Его присутствие рядом ощущалось как вторжение — резкое, колючее, нарушающее те хрупкие границы, которые Женя выстраивал годами. Кир пару раз бросал на него обеспокоенные, вопросительные взгляды, но, видя плотно сжатые губы друга, не решался подойти. Он чувствовал: Женя сейчас — как натянутая струна, одно неверное касание, и она лопнет, хлестнув по пальцам. Когда вечеринка подошла к концу и тяжелый дух веселья начал выветриваться, Кир и Александр обняли всех на прощание. Богдан молча проводил взглядом Нику и Глеба, который вызвался проводить его сестру. В прихожей стало пусто и тихо, но тяжелая рука Игнатьева так и осталась на плече Жени, пригвождая его к месту, не давая ускользнуть в спасительную ночь одиночества. — Пойдем, подвезу, блондинчик, — голос Богдана прозвучал хрипло, почти интимно в этой внезапной тишине. — Мой байк за домом. Женя попытался дернуться, сбросить эту опекающую хватку, но пальцы Богдана сжались чуть сильнее — не больно, но властно. Сопротивляться было бесполезно: Игнатьев был из тех, кто не принимает отказов. Разговора не избежать, а больше всего на свете Жене сейчас не хотелось исповедей. Особенно перед ним. Это его жизнь — грязная, поломанная, пахнущая перегаром и дешевыми сигаретами, — и он привык разгребать её в одиночку. — Надень шлем, — коротко бросил Богдан, когда они вышли к массивному черному силуэту мотоцикла, блестящему в свете фонарей, как панцирь огромного жука. Женя послушно натянул шлем, чувствуя, как мир сужается до узкого визора. Он устроился позади, стараясь оставить между ними хотя бы пару сантиметров пространства, но Богдан, совершенно не стесняясь, перехватил его ладони и сам обвил их вокруг своего мощного торса. — Держись крепче, а то улетишь, — в голосе парня послышалась смешинка, но какая-то колючая. Двигатель взревел, и байк сорвался с места. Женя зажмурился. Город тонул в неоновых подсветках, превращаясь в размытый калейдоскоп огней. Холодный мартовский ветер яростно пробирался под куртку, кусал открытую кожу шеи, вызывая волну мурашек, но жар, исходящий от спины Богдана, был сильнее. Женя невольно прижался плотнее, чувствуя, как страх скорости сменяется странным оцепенением. Когда они затормозили у знакомой обшарпанной многоэтажки, Женя спрыгнул на асфальт почти мгновенно. Он сорвал шлем, протягивая его Богдану, и хотел было скрыться в тени подъезда, но… — Не торопись, — произнес черноволосый, глуша мотор. Тишина после рева байка показалась оглушительной. Исаев замер и медленно развернулся. — Что у тебя происходит? — Богдан подошел вплотную. Его взгляд, острый и темный, казалось, прошивал Женю насквозь, выискивая правду в глубине его испуганных голубых глаз. — Не твое дело, — пробурчал Женя, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — У меня всё нормально. — А что тогда «ненормально»? — усмехнулся Игнатьев, делая еще шаг, вторгаясь в ту самую зону, которую Женя так отчаянно защищал. — То, что ты прицепился ко мне как банный лист! — блондин нахмурился, судорожно скрестив руки на груди, словно закрываясь щитом. — Эй, я помочь хочу, — в голосе Богдана послышалось искреннее возмущение. Он чуть наклонился, заставляя Женю смотреть на него. — Себе помоги! — почти рыкнул в ответ Исаев. В воздухе между ними, казалось, затрещали невидимые искры — ярость, обида и что-то еще, чему Женя не мог дать названия. Он резко отвернулся, и его взгляд непроизвольно метнулся вверх, к окнам третьего этажа. Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. В кухонном окне, под тусклым светом желтой лампы, заплясали тени. Он узнал эти силуэты. Узнал резкие, рваные движения отца и то, как вскинулись руки матери. Сцена, которую он видел сотни раз, снова разворачивалась прямо сейчас. — Черт… — прошипел он, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности. — Не ходи за мной! — крикнул он Богдану и, не дожидаясь ответа, рванул к двери подъезда. Он летел по лестнице, перепрыгивая через две ступени, в голове пульсировала только одна мысль: «Успеть». Когда он распахнул незапертую входную дверь, его встретил запах кислятины и звонкий, надрывный крик матери. Евгений, не разуваясь, влетел на кухню. Картина была привычно-кошмарной: отец, с налитыми кровью глазами, прижимал мать за горло к стене, что-то хрипло выплевывая ей в лицо. — Отпусти её! — закричал Исаев, бросаясь вперед и пытаясь оттолкнуть мужчину. Отец, в порыве пьяного гнева, не глядя, наотмашь ударил сына свободной рукой. Удар пришелся прямо по лицу. Женя не удержался на ногах и со всего маху врезался спиной в край кухонного стола. В глазах на мгновение вспыхнули тысячи искр, а затем всё погрузилось в вязкую серую мглу. Черт, сегодня всё-таки прилетело... Когда он сквозь звон в ушах открыл глаза, первое, что он увидел — широкую спину в черной кожаной куртке. Богдан. Этот человек никогда не слушал приказов. Игнатьев действовал молниеносно и страшно. Он одним рывком оторвал отца от матери и, коротким, профессиональным движением, врезал ему по носу. Хруст кости прозвучал в тишине кухни как выстрел. Отец мешком осел на пол рядом с батареей, хватаясь за лицо, из-под пальцев мгновенно потекла густая, темная кровь. Мать, вместо того чтобы поблагодарить, тут же спохватилась и кинулась к мужу, что-то причитая. Но ярость в глазах отца поутихла — там остался только животный страх перед парнем, который стоял над ним. Женя выдохнул, чувствуя, как по щеке течет что-то теплое. Он потер переносицу, пытаясь прийти в себя. Богдан развернулся к нему. На его лице играли желваки, а взгляд был таким темным и яростным, что Жене на секунду стало страшно уже за самого себя. Ни слова не говоря, Богдан подошел, мертвой хваткой вцепился в запястье Жени и буквально поволок его прочь из этого ада, из этой квартиры, пропахшей бедой, не давая даже обернуться.