Don't save me

Дорога казалась бесконечной лентой, разрезающей серые мартовские сумерки. Женя не спрашивал, куда Богдан его везет. Он сидел позади, вцепившись в куртку Игнатьева так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ледяной ужас пережитого всё еще пульсировал в висках, а руки била мелкая, неуправляемая дрожь. Но страшнее физической боли был липкий, удушающий стыд. Игнатьев видел всё. Он видел ту грязь, которую Женя так тщательно прятал под накрахмаленными воротничками и идеальной улыбкой. Теперь он знал, что «правильный мальчик» Исаев — просто жертва, живущая в аду. Хотелось крикнуть, соврать, сказать, что это был первый раз, случайность… но ложь застревала в горле комом. Богдан молчал всю дорогу. Его спина была напряжена как стальная пружина, а скорость, с которой они неслись сквозь ночной город, пугала и одновременно странно успокаивала. Они остановились у двухэтажного коттеджа, скрытого в тени деревьев. Богдан почти силой завел Женю внутрь и потащил на второй этаж. Комната, в которой они оказались, пахла кожей, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо мужским. Женя обвел взглядом пространство: массивная боксерская груша в углу, плакаты, фотографии в рамках, где Богдан смеялся вместе с Глебом и Александром. Это была его крепость, его территория. И сейчас Исаев чувствовал себя здесь загнанным в угол зверьком. Богдан резким движением сбросил косуху на стул, оставшись в одной футболке. В начале марта это казалось безумием, но от него исходил такой жар, что, казалось, воздух вокруг него плавится. Он встал прямо перед Женей, нависая темной, грозовой тучей. — Теперь тебе не отвертеться, — прошипел он, и в этом шепоте было больше ярости, чем в крике. — Рассказывай. Всё. До единого слова. Сердце Жени совершило кувырок и забилось где-то в гортани. Он вскинул голову, пытаясь вернуть себе остатки гордости. — На кой черт ты меня сюда притащил? — его голос дрогнул, но он заставил себя смотреть Богдану прямо в глаза. — А ты особо не сопротивлялся, — ухмыльнулся тот, хотя в глазах не было ни капли веселья. — Ты просто воспользовался моментом! Это похищение, ты в курсе? Ты маньяк, Игнатьев! — Женя сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает истерика. — Я тебя спас вообще-то! — Богдан подался вперед, сокращая расстояние до минимума. — А я не просил! Слышишь? Мне не нужна твоя грёбаная помощь! — Женя кричал, пытаясь вытолкнуть из себя всю ту боль и унижение, что скопились внутри. Воздух между ними затрещал от напряжения. Это была точка невозврата. Женя тяжело дышал, готовый вцепиться Игнатьеву в глотку, лишь бы тот перестал на него так смотреть — так пронзительно, словно видел саму душу. В следующую секунду мир взорвался. Богдан схватил его за затылок и яростно, почти грубо прижался к его губам. Это не было нежным поцелуем — это было столкновение двух стихий. Зубы Богдана со злостью терзали нижнюю губу Жени, пробуждая в нем пугающий отклик. Исаев пискнул, попытался вырваться, упираясь ладонями в твердую грудь, но Игнатьев только сильнее притянул его к себе, подавляя сопротивление весом своего тела. Его язык беспардонно, по-хозяйски ворвался в рот Жени, пробуждая внутри блондина первобытный, обжигающий жар. Женя боролся. Он толкал Богдана в грудь, хрипел в поцелуй, но когда кислорода стало катастрофически не хватать, а по телу прошла первая волна необъяснимого, дикого жара — его сопротивление надломилось. Сопротивление таяло. Когда силы окончательно покинули Женю, он перестал толкаться и, всхлипнув в поцелуй, ответил. Это было похоже на капитуляцию. Почувствовав ответное движение, Богдан мгновенно изменил тактику: укусы сменились глубокими, исследующими ласками. Становилось невыносимо жарко, влажно, мокро. Сердце Жени колотилось где-то в гортани, мешая дышать Женя чувствовал, что сходит с ума. Руки Богдана уже стягивали с него куртку, бесцеремонно забираясь под толстовку. Прикосновение теплых, мозолистых пальцев к обнаженной спине вызвало у Жени судорожный вздох, заставляя миллионы мурашек рассыпаться по телу. Богдан отстранился лишь на секунду, чтобы сорвать с него одежду, и Женя послушно поднял руки, полностью отдаваясь во власть этого человека. Игнатьев припал к его белой шее, оставляя на бледной коже яркие, горящие отметины. Укусы чередовались с жадными поцелуями, и Исаев больше не мог сдерживаться — из его груди вырвался первый, по-настоящему сокрушительный стон. Он плавился, превращаясь в воск под этими руками, и уже не думал ни об отце, ни о синяках, ни о завтрашнем дне. Существовало только это мгновение. Богдан толкнул его на постель. Матрас прогнулся под их весом. Пока Игнатьев расстегивал джинсы, он не переставал покрывать поцелуями торс Жени, спускаясь всё ниже. Когда преград не осталось, Богдан снова накрыл его губы своими, делясь общим сбившимся дыханием. Возбуждение пульсировало внизу живота тягучей болью. Богдан, действуя максимально осторожно, несмотря на свою внешнюю грубость, подготовил Женю. Когда первый палец, смазанный прохладным гелем, вошел внутрь, Исаев выгнулся, издав протяжный, вибрирующий стон. Богдан усмехнулся прямо в поцелуй, его глаза в полумраке комнаты казались абсолютно черными. Он добавил второй палец, растягивая, готовя, а Женя только сильнее вцеплялся в его черные волосы, задыхаясь от переизбытка чувств. Ему казалось, что он сейчас просто взорвется, рассыплется на тысячи электрических разрядов. Богдан надел защиту и, зафиксировав бедра Жени своими руками, начал медленно входить. Исаев закусил губу до крови, пытаясь сдержать крик, и закрыл лицо ладонями, прячась от стыда и удовольствия. Но Богдан не позволил. Он перехватил его руки, развел их в стороны и прижал к матрасу, переплетая свои пальцы с его. — Смотри на меня, — выдохнул он. — Не смей закрываться. Через пару минут, когда тела привыкли друг к другу, Богдан начал двигаться. Сначала медленно, давая привыкнуть, а затем всё быстрее и увереннее. Женя постанывал, теряя связь с реальностью. Его тело отзывалось на каждый толчок, на каждое микродвижение. Это была не просто близость — это была капитуляция и триумф одновременно. — Быстрее... пожалуйста, быстрее, — проскулил Женя, окончательно теряя рассудок. Богдан коротко усмехнулся и наклонился, захватывая его губы в новый поцелуй, заглушая в нем крики удовольствия. Он ответил на просьбу, увеличивая темп. Каждое соприкосновение тел высекало искры. Женя обвил ногами его торс, стараясь быть как можно ближе, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть ослепительной вспышкой. Финал накрыл их одновременно. Женя выгнулся дугой, выкрикивая имя Богдана в пустую комнату, и почувствовал, как всё напряжение последних дней уходит вместе с этой судорогой наслаждения. Когда всё закончилось, комната погрузилась в тяжелую, звенящую тишину, нарушаемую только двумя сбитыми дыханиями. Богдан рухнул рядом, не выпуская Женю из объятий. Усталость накрыла Исаева многотонной плитой. Он закрыл глаза, чувствуя, как уходит напряжение последних часов, и почти мгновенно провалился в глубокий, бездонный сон, зная, что сейчас он — в безопасности. Даже если эта безопасность пахнет Богданом Игнатьевым.