Don't save me

Утро ворвалось в комнату небрежными полосами холодного мартовского света, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Женя разлепил веки, ощущая в голове тяжелый, вязкий туман. Тело казалось чужим, ватным, а кожа всё еще хранила фантомные ощущения вчерашних прикосновений. Он сел на кровати, и одеяло соскользнуло, обнажая его плечи. Первое, что пронзило осознание — на нем была не его одежда. Чужая, слишком просторная футболка, пахнущая свежестью и едва уловимым, терпким ароматом Богдана, мягко льнула к телу. Его переодели. Пока он спал без чувств, Игнатьев касался его, бережно или обыденно — Женя не знал, и от этой мысли по спине пробежал холодок. Он перевел взгляд в сторону. Богдан спал рядом, разметавшись на широкой кровати. В утреннем свете он не выглядел тем опасным зверем, которого Женя привык видеть в коридорах школы. Черные волосы рассыпались по подушке, резкие черты лица смягчились, а длинные ресницы подрагивали во сне. Он выглядел… красиво. Убийственно, пугающе красиво. Воспоминания о ночи хлынули лавиной: хриплые стоны, жар чужих губ, властный шепот и то, как Богдан вжимал его в матрас, заставляя забыть обо всем на свете. Ужас, стыд и странное, болезненное восхищение смешались в груди в тугой узел. — Боже, что я наделал… — выдохнул Женя, едва шевеля губами. Он соскочил с постели, едва не запутавшись в ногах. Паника гнала его прочь. Судорожно, ломая ногти о пуговицы, он влез в свои вчерашние вещи. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах, напоминая о том, что произошло. Натянув куртку, он замер на секунду, в последний раз взглянув на спящего Богдана. Хотелось подойти, коснуться этой щетины или, наоборот, ударить. Но Женя просто развернулся и выбежал из комнаты. Дом встретил его гулкой, богатой тишиной. Исаев метался по коридорам, пока не наткнулся на выход. Оказавшись на улице, он жадно глотнул морозный воздух. Легкие обожгло, но это помогло немного прийти в себя. Путь до дома занял больше часа. Ноги налились свинцом, пальцы замерзли, но Женя не замечал этого. В голове крутилась одна и та же мысль: он переспал с человеком, который превратил его жизнь в кошмар. С тем, кто издевался над ним, кто был его личным триггером страха. Это было безумие, какая-то изощренная форма стокгольмского синдрома. К десяти утра он подошел к своему подъезду. Знакомый запах сырости и дешевого табака в подъезде подействовал как пощечина. Реальность вернулась. В квартире было тихо, но эта тишина была другой — тяжелой, гнилой. Женя осторожно заглянул в комнаты. Родители спали вповалку, не раздеваясь. На полу — пустые бутылки, на столе — объедки. Обычное утро. Обычное дно. Евгений закрылся в своей комнате и подошел к зеркалу. Дрожащими пальцами он оттянул ворот толстовки. На бледной, почти прозрачной коже шеи и ключиц расцветали темные, красно-фиолетовые пятна. Засосы. Клеймо Игнатьева. Он коснулся их, и по телу пробежала дрожь. Самым страшным было признание, которое он едва решался произнести даже шепотом: ему было хорошо. До одури хорошо. Впервые за долгие годы кто-то не просто брал его, а заставлял чувствовать себя живым, пусть и через боль, пусть и через ярость. Рядом, на скуле, желтел синяк — подарок отца. Женя достал мазь, методично втирая её в кожу. Контраст был чудовищным: следы насилия от одного мужчины и следы страсти от другого. Он упал на кровать, раскинув руки «звездочкой». Сквозь ткань толстовки пальцы нащупали старый шрам на животе. Этот шрам заземлял его, напоминал, кто он и где его место. Он всё еще в этом аду. Никакой принц на черном байке не придет и не спасет его навсегда. Это была лишь вспышка, минутная слабость. Женя завернулся в одеяло, пытаясь согреться, и забылся тяжелым, безрадостным сном. Его разбудил звук вибрации. Телефон на тумбочке надрывался, светясь именем на экране. Богдан. Сердце пропустило удар. Исаев смотрел на экран, пока звонок не сбросился. Слышать этот голос сейчас было выше его сил. Богдан ворвался в его личное пространство, сорвал все щиты, а Женя не был готов строить новые на руинах своей гордости. Он просто выключил звук и перевернул телефон экраном вниз. Три часа дня. Время замерло. Он заставил себя сесть за рабочий стол. Учебники, конспекты, формулы — это был его единственный путь вон отсюда. Он открыл книгу, пытаясь сосредоточиться, но тут в прихожей хлопнула дверь. Снова громкие голоса, звон стекла, пьяный смех матери и грубая брань отца. Женя до боли сжал челюсти. Он достал наушники, врубая музыку на полную громкость, чтобы не слышать того, как рушится его мир за дверью комнаты. Это была его жизнь. Рваная, грязная, пахнущая перегаром и чужим парфюмом. И он снова был в ней один. Только теперь на его шее горели следы, которые он не хотел стирать.