Don't save me

Музыка в наушниках грохотала, выстраивая вокруг Жени стену из битов и синтетического звука, но она не могла заглушить внутреннюю дрожь. Буквы в учебнике по математике расплывались, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. Он вчитывался в одну и ту же строчку уже десять минут, но смысл ускользал, подменяясь образами: сильные руки на его талии, жаркое дыхание в макушку и тот самый взгляд Богдана — тяжелый, собственнический, пугающий. Телефон снова ожил. Экран вспыхнул, разрезая полумрак комнаты. На этот раз это был не звонок, а сообщение. Богдан Игнатьев: Исаев, не беси меня. Возьми трубку, или я поднимусь и выбью твою дверь к чертовой матери. Женя почувствовал, как к горлу подступил холодный комок. Игнатьев не шутил. Этот человек не знал слова «нет» и не признавал границ. Если он решит прийти сюда, он увидит всё: этот заплеванный подъезд, эту квартиру, провонявшую спиртом, и родителей, которые едва соображают, какой сегодня год. Гордость, которую Женя так старательно культивировал, рассыпалась в прах при одной мысли о том, что Богдан увидит его в этой обстановке. Он дрожащими пальцами набрал ответ: Евгений Исаев: Не смей. Я сейчас выйду. Женя сорвался с места. Он натянул на шею высокий ворот свитера, чтобы скрыть «клеймо», и набросил куртку. В коридоре было шумно. Отец что-то громко доказывал матери, размахивая руками, а та лишь бессмысленно хихикала, прижимая к себе бутылку. Женя проскользнул мимо них тенью, молясь, чтобы его не заметили. Но дверь предательски скрипнула. — Куда попёрся, отличник? — хрипло выкрикнул отец, оборачиваясь. Его глаза были красными и мутными. — Проветриться, — бросил Женя, не оборачиваясь, и захлопнул за собой входную дверь, отсекая звук пьяной брани. На улице уже стемнело. Март кусался холодным ветром, но Женя шел, почти не чувствуя холода. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. У входа во двор он увидел знакомый силуэт. Черный мотоцикл стоял у обочины, а прислонившийся к нему Богдан курил, выпуская густые облака дыма в ледяной воздух. Увидев Женю, он отбросил сигарету и выпрямился. Его взгляд прошивал насквозь. — Быстро ты, — голос Богдана был низким, с опасной хрипотцой. — Чего тебе нужно, Игнатьев? — Женя остановился в паре метров, стараясь выглядеть уверенно, хотя его колени подгибались. — Мало было вчерашнего? Пришел посмеяться? Или решил, что теперь я твоя новая игрушка? Богдан сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Женя хотел отступить, но спина уперлась в холодную стену дома. Богдан положил руку на стену рядом с его головой, нависая сверху. От него пахло дорогим табаком, кожей и тем самым мужским парфюмом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Жени с потерей контроля. — Ты сбежал, Исаев, — прошептал Богдан прямо ему в губы. — Тихо, как крыса с корабля. Тебе не кажется, что после такой ночи нам есть, о чем поговорить? — Нам не о чем говорить! — сорвался Женя. Голос дрогнул, выдавая его с потрохами. — Это была ошибка. Ты был не в себе, я… я был в шоке. Забудь об этом. Слышишь? Просто сотри это из памяти и оставь меня в покое! Богдан внезапно протянул руку и пальцами коснулся шеи Жени, прямо поверх воротника. Блондин вздрогнул, всё тело пронзило электрическим разрядом. — Ошибка? — Богдан усмехнулся, и в этой усмешке было что-то болезненное. — Значит, то, как ты выгибался под моими руками и звал меня по имени — это была просто ошибка? Он резко дернул ворот свитера вниз, обнажая темные пятна на бледной коже. — Это — не ошибка, Женя. Это факт. Исаев зажмурился. Он чувствовал себя обнаженным, выставленным на позор под этим тусклым светом уличного фонаря. Слезы обиды и бессилия жгли глаза. — Уходи… — прошептал он, теряя силы бороться. — Пожалуйста, Богдан. У меня и так жизнь — сплошное дерьмо. Не делай еще хуже. Игнатьев замолчал. Его ярость внезапно сменилась чем-то другим — странным, непривычным вниманием. Он вгляделся в лицо Жени, замечая мазь на скуле, мешки под глазами и ту бесконечную усталость, которую блондин прятал за учебниками. — Кто это сделал? — спросил Богдан, и его голос стал ледяным. Он коснулся синяка на скуле. — Он вчера тебя успел ударить? Женя отвернулся, не желая отвечать. Его молчание было красноречивее любых слов. Богдан выругался сквозь зубы и, схватив Женю за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Слушай меня внимательно, — твердо произнес он. — Я не знаю, почему меня тянет к тебе так, что я спать не могу. Но больше никто — слышишь, никто — не тронет тебя и пальцем. Ни придурки в школе, ни твой папаша. — Ты не можешь меня защитить, — всхлипнул Женя, срываясь. — Ты сам меня травил! Ты был первым, кто превратил мою жизнь в ад! Богдан замер, словно получил пощечину. В его глазах отразилось осознание собственной вины, тяжелое и темное. Он снова попытался сократить дистанцию, протянул руку, чтобы обхватить Женю за плечи и притянуть к себе, предлагая это странное, пугающее спасение. — Поехали отсюда, — глухо выдал Богдан. — Прямо сейчас. Садись на байк, Исаев. Тебе нельзя там оставаться. В этот момент в окне третьего этажа, где была квартира Жени, послышался звон разбитого стекла и надрывный, пьяный крик матери. Этот звук, такой привычный и одновременно невыносимый, подействовал на Женю как ледяной душ. Он внезапно осознал всё лицемерие ситуации. Человек, который годами втаптывал его в грязь перед всей школой, теперь стоял здесь и предлагал «спасение». Но разве это было спасением? Это была просто смена одной клетки на другую. У отца были кулаки, у Богдана — власть и деньги, но оба они хотели одного: ломать его под себя. Когда ладонь Богдана легла на его плечо, Женя не прижался к нему. Он резко, с силой, которую сам от себя не ожидал, оттолкнул Игнатьева в грудь. — Не трогай меня! — выкрикнул Женя, и его голос сорвался на хрип. — Не смей меня жалеть! Богдан пошатнулся от неожиданности, его брови поползли вверх. — Исаев, ты чего? Ты посмотри, где ты живешь, посмотри, что они с тобой делают… — Я знаю, где я живу! — Женя задыхался от ярости и стыда. — Это моя жизнь, Игнатьев. Моя личная преисподняя. И ты — её часть. Ты не герой, который примчался меня спасать. Ты тот, кто сделал этот ад ещё невыносимее. Думаешь, если мы переспали, я забуду всё, что ты творил? Думаешь, я прыгну к тебе на мотоцикл и мы уедем в закат? Он горько усмехнулся, вытирая злую слезу тыльной стороной ладони. — Ты просто хочешь владеть мной так же, как мой отец считает, что владеет матерью. Тебе не я нужен, тебе нужно чувство контроля. Но я тебе не вещь. — Женя, подожди… — Богдан сделал шаг вперед, его лицо исказилось от непривычной беспомощности. — Я не это имел в виду. Я хочу помочь. — Помоги себе сам, — отрезал Женя, отступая. — Оставь меня в покое. Это лучшее, что ты можешь сделать. Забудь мой адрес, забудь моё имя. Завтра в школе мы снова будем никем друг другу. Он развернулся и почти бегом бросился к своему подъезду. — Исаев! Вернись! — крикнул Богдан вслед, но Женя не обернулся. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, игнорируя запах. Он ворвался в квартиру, захлопнул дверь и запер её на все замки. Сердце колотилось в горле. В коридоре стоял отец, пошатываясь и глядя на сына мутным взглядом. — О, вернулся, — пробормотал он, замахиваясь для тяжелого, ленивого удара. Женя просто уклонился и прошел в свою комнату, закрывшись на щеколду. Он сел на кровать, обхватив себя руками. Снаружи, под окном, послышался яростный рев мотоциклетного двигателя. Богдан еще несколько минут кружил по двору, терзая тишину звуком мотора, а затем со свистом умчался прочь. Женя остался в темноте. На его шее горели следы от губ Богдана, на скуле ныл синяк от отца, а на столе лежали учебники — его единственный настоящий шанс. Он включил настольную лампу, открыл тетрадь и начал писать, стараясь, чтобы пальцы перестали дрожать. Он выбрал одиночество и свою привычную боль, потому что это была его единственная свобода, которую никто не мог у него отобрать.