Ревизор чувств

Александр Христофорович Бенкендорф, отложив в сторону кипу донесений и устало потёр переносицу. Его кабинет в здании Третьего отделения был погружен в полумрак, и лишь одна лампа отбрасывала тревожные тени на его строгие черты. Но его мысли занимала не государственная безопасность, а одно конкретное, неуёмное явление по имени Александр Сергеевич Пушкин. Поэт в последние дни стал неуловим. Исчезал тут же после докладов, не появлялся на светских раутах и, что было самым подозрительным, бродил по городу с каким-то заговорщиским блеском в глазах. — Пушкин, — сухо начал Бенкендорф, когда поэт наконец предстал перед ним, отвечая на срочный вызов. — Мне докладывают, что вы в последнее время проявляете несвойственную вам... скромность. Избегаете общественных мероприятий. Не завелись ли у вас, помимо муз, еще и тайные пороки? Или, не дай Бог, политические кружки? Пушкин стоял, грациозно прислонившись к косяку двери, с загадочной улыбкой на губах. — Александр Христофорович, вы ревнуете? Признайтесь. Я вижу это по дрожи в кончике вашего пера. — Не дурите, — отрезал Бенкендорф, но в уголке его губ заплясала неподвластная ему усмешка. — Я отвечаю за вашу благонадежность и за вашу безопасность. Исчезновения поэта национального масштаба — это головная боль для моего ведомства. — О, так это служебный интерес? А я-то думал, личный, — Пушкин сделал шаг вперёд, его глаза смеялись. Он подошёл к столу и опустился в кресло напротив шефа жандармов. — Успокойтесь. Никаких кружков. Никаких пороков. Только... литературные изыскания. — С кем? — Бенкендорф прищурился. — Жуковский с императором в Царском Селе. Вяземский в своём имении. Пушкин загадочно покачал головой. — Секрет. Мой личный, маленький, негосударственный секрет. Не всё же вам, Александр Христофорович, нужно знать. Бенкендорф откинулся на спинку кресла, изображая холодную обиду. — Прекрасно. Значит, я вам более не доверенное лицо. А кто тогда? Какой-нибудь мелкий чиновник из глухой провинции? Кто ещё заслужил больше вашего доверия, чем я, годами расхлебывающий последствия вашей безумной вспыльчивости. Пушкин рассмеялся, встал, обошёл стол и, с комической торжественностью, наклонился к сидящему графу. — Полно вам, — сказал он мягко, с внезапной нежностью в голосе. — Ревновать вздумали... — он легонько, почти по-дружески, поцеловал Бенкендорфа в щёку. — Успокойте ваше жандармское стальное сердце. Такого образцового зануды, педанта и блюстителя правил, как вы, мне на всем белом свете не найти. Вы — мой личный жандарма, и другого мне не надо. Бенкендорф слегка покраснел и смутился, но почти сразу снова нахмурился, пытаясь вернуть себе утраченную строгость. — Пушкин! Это неслыханная фамильярность! Я... я мог бы... Но гнев его был бутафорским. Он видел насмешливую нежность в глазах поэта и не смог удержаться. Его губы дрогнули. — ...Мог бы приказать посадить вас на хлеб и воду за оскорбление чиновника. Или, по крайней мере, за клевету. Я — зануда? — Самый что ни на есть превосходный, — уверенно парировал Пушкин. — И я ценю это в вас. Вы — мой якорь. Без вас я бы, чего доброго, уплыл в открытое море безумств. Бенкендорф тяжело вздохнул, сдаваясь. — Ладно. Ваша тайна пока в безопасности. Но если этот ваш «литератор» окажется агентом польской шляхты... — Он агент только своей фантазии, — заверил Пушкин. — И, поверьте, он куда опаснее для спокойного сна обывателей, чем вражеская оппозиция.

***

В это самое время в комнате на Гороховой улице царило настоящий творческий хаос, куда более страшный, чем все заговоры, известные Третьему отделению до сих пор. Гоголь, всё ещё закутанный в пушкинское одеяло, как в мантию пророка, ходил по комнате, жестикулируя и бормоча. На столе лежала свежая рукопись с крупной надписью: «РЕВИЗОР. Комедия в пяти действиях». Он был одержим. Сюжет, подаренный Пушкиным, пустил в нём глубокие корни. Он уже не просто переписывал историю — он творил целый новый мир. Мир всеобщего страха, глупости и абсурда. — «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет Ревизор...» — вслух произносил он слова за своего городничего, и его лицо искажалось маской важности. Он садился за стол, и перо летало по бумаге. Николай Васильевич выводил смешные, уродливые, до боли узнаваемые фигуры: Хлестакова-пустышку, чья ложь растет, как снежный ком; Бобчинского и Добчинского, двух сплетников-неразлучников; городничего, готового на всё, чтобы скрыть свои грешки. Вдруг он вскочил, представив сцену, где Хлестаков хвастается своим мнимым положением в Петербурге. — «С Пушкиным на дружеской ноге! — выпалил он за своего героя. — Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё...» Гоголь замер и вдруг расхохотался, осознав, что вплел в пьесу самого дарителя сюжета. Это было так дерзко и смешно, что он почувствовал небывалый прилив сил и снова схватился за перо. Комната была холодной, одинокая свеча догорала, но он никак не мог остановиться. В этой крохотный квартирке, согретый подарком-одеялом своего первого друга в Петербурге, он творил свою самую смешную и беспощадную комедию, которая вскоре заставит смеяться и содрогаться всю Россию.

***

Пару недель спустя. Гоголь, бледный от бессонницы, но с горящими, как угольки, глазами, закончил читать последний монолог Городничего. Он умолк и робко посмотрел на Пушкина. Наступила тишина. Александр сидел, откинувшись на спинку стула, лицо его было непроницаемо. Вдруг он вскочил так, что стул закачался, и разразился таким громовым, раскатистым хохотом, что, казалось, задрожали стены. — Браво! Браво, чёрт возьми! — кричал он, хватая Гоголя за плечи и тряся его. — Да вы уморили меня, Николай Васильевич! «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!» — это же гениально! Это хлеще любой эпиграммы! Гоголь, оглушенный и ослепленный этой бурей восторга, мог только смущенно улыбаться. — Так... значит, хорошо? — Хорошо? Это великолепно! Это как оплеуха всей российской бюрократии, да ещё и с поклоном! — Пушкин схватил со стола рукопись. — Дайте-ка я её возьму. Всего на денек. Гоголь инстинктивно потянулся за своими листами. — Александр Сергеевич, я... я не знаю... она ещё сырая... — Именно такой, сырой и пахнущей грехом, её и надо показывать! — не унимался Пушкин. — Не бойтесь, я её, сберегу, как зеницу ока. Ну, пожалуйста? Для старшего друга? Лесть и детская уловка подействовали. Гоголь, польщенный до глубины души, сдался. — Только... только будьте осторожны. — Обещаю, что ни один Бобчинский не пострадает, — торжественно пообещал Пушкин. Потом он озорно подмигнул: — Хотя, если честно, вы и сами похож сейчас на Добчинского, который только что увидел ревизора. — А вы — на Хлестакова, который уже несёт чужую рукопись покорять свет, — неожиданно парировал Гоголь, и сам удивился своей смелости. Пушкин снова залился смехом. — Вот! Вот оно! Пробивается наружу твой настоящий, едкий, малороссийский юмор! Держите его в узде, а то он вас самого когда-нибудь съест. Они простились, и Пушкин, прижимая рукопись к груди, вылетел на улицу с видом заговорщика, выведавшего государственную тайну.

***

В это время в Зимний дворец из Царского села вернулись император Николай, Василий Жуковский и остальная царская семья. Воздух в личных покоях императора был наполнен теплотой и спокойствием. Николай и Василий наслаждались тишиной и редкими минутами уединения за игрой в шахматы. — Ваш ход, Василий, — сказал Николай, с нежностью глядя на склонившегося над доской поэта. — Только, умоляю, без поэтической жертвы ферзя ради красивого жеста. Жуковский улыбнулся. — В шахматах, как и в политике, я предпочитаю оборонительную тактику, Ваше Ве... Он не успел договорить. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возник Пушкин, запыхавшийся, с растрёпанными кудрями, сжимающий в руке стопку бумаг. — Николай Павлович! Василий Андреевич! Вы уже здесь! Прекрасно! Умоляю, бросьте вашу игру! Сию минуту! — Пушкин, — строго начал Николай, но в его глазах мелькнуло любопытство. — Ты врываешься, как ураган. Снова Бенкендорф не пустил в печать? — Хуже! Проза! Проза, от которой содрогнутся стены вашего дворца! — Пушкин, не дожидаясь приглашения, устроился на ковре у камина и начал читать. Поэт читал «Ревизора» так, как никто другой не смог бы. Он был и трусливым Хлестаковым, и грузным Городничим, и его дочерью, и судьёй тяп-ляп. Комната скоро огласилась громогласным хохотом. Жуковский, забыв о приличиях, давился смехом в платок. Николай, вначале сдержанный, вскоре смеялся так, что слёзы катились по его щекам. В самый разгар чтения, когда Пушкин изображал сцену всеобщего подношения взяток, дверь снова открылась. На пороге стоял Бенкендорф с лицом, выражавшим крайнюю степень служебного неодобрения. — Ваше Величество, я слышу неприличный шум и... — его взгляд упал на Пушкина, сидящего на полу. — А, так это ваших рук дело. — Александр Христофорович! — весело крикнул Николай, маша ему рукой. — Идите сюда! Вы именно тот человек, кто должен это услышать! Здесь описывается ваша недавняя поездка в провинцию! Бенкендорф, ошеломленный, занял место рядом с Жуковским. Пушкин, бросив на него торжествующий взгляд, продолжил. К концу чтения даже на строгих устах графа задрожала улыбка. — Ну? — потребовал ответа император. — Сносно, — сдержанно процедил Бенкендорф, но глаза его смеялись. — Для сатиры. Крайне преувеличено, разумеется. — Преувеличено? — захохотал Пушкин. — Да это приукрашено! Я сам сюжетом поделился, но как это написано! Каждый чиновник — это же шедевр глупости и страха! — Кто автор? — спросил Жуковский, вытирая слезы. — Это гениально. Это нужно печатать. — А автор-то, — Пушкин сделал драматическую паузу, — вам знаком, Василий Андреевич. Тот самый нескладный малоросс, что не мог слова вымолвить на вашем вечере. Николай Васильевич Гоголь. Жуковский замер. — Гоголь? Да не может быть! Тот самый робкий юноша? — Тот самый, — кивнул Пушкин. Николай, всё еще улыбаясь, покачал головой. — Невероятно. Передайте ему, Пушкин, что комедия превосходна. — Безусловно, — Жуковский смотрел на Пушкина сияющим взглядом. — Скажи ему, что это можно и нужно печатать. Я беру это на себя. Пушкин, сияя от счастья, как будто это был его собственный триумф, собрал листы пьесы. В дверях он обернулся и добавил с насмешливым поклоном в сторону Бенкендорфа: — Не беспокойтесь, Александр Христофорович, я прослежу, чтобы в предисловие не фигурировало ваше имя и ваша роль в этой истории.

***

Возвращение Пушкина в комнату Гоголя было подобно триумфальному въезду римского императора. Он влетел, захлопнув дверь с таким грохотом, что Гоголь, дремавший над черновиками, подпрыгнул на стуле, чуть не опрокинув чернильницу. — Николай Васильевич! — возвестил Александр Сергеевич, сияя как тысяча солнц. — Готовьтесь к бессмертию! Только что вашего «Ревизора» выслушал государь-император, Василий Жуковский и, прости господи, сам граф Бенкендорф! Гоголь, бледный как полотно, уставился на него в ужасе. — Ч-что?! Вы... вы показали мою рукопись... государю? И шефу жандармов? Александр Сергеевич, да вы с ума сошли! Меня в Сибирь сошлют! Или, того хуже! — Успокойся, мой тревожный малоросский гений! — Пушкин расхохотался, хлопая его по плечу. — Тебя ждёт не Сибирь, а лавры! Николай Павлович хохотал до слёз! Жуковский заявил, что это гениально и будет помогать с публикацией! А Бенкендорф... — Пушкин сделал паузу для драматического эффекта, — ...счёл это «сносным». Должен заметить, это его наивысшая похвала для любого писателя. Гоголь медленно опустился на стул, не в силах вымолвить ни слова. Его руки дрожали. Вместо ожидаемого каземата ему предлагали славу, что было почти так же страшно. — Но как... как они отреагировали на сцену, где... — На все сцены они реагировали так, как и положено — смехом! — перебил Пушкин. — А теперь слушайте сюда. Завтра же идём к Жуковскому. Он будет ждать. Не смейте прятаться! И, ради Бога, наденьте что-нибудь... ну, хоть чуть-чуть менее похожее на одеяние затворника. Я даже подберу вам что-нибудь из своего!