Ревизор чувств

Санкт-Петербург. Ноябрь 1830 года. Город казался серым и промозглым. Дул ветер с Невы, пробирая до костей, но в просторной и уютной петербургской квартире Василия Андреевича Жуковского царило тепло, рожденное не столько от камина, сколько от дружеских бесед. Однако в этот вечер поэта одолевала и странная тоска. Двор казался пустым без привычной фигуры императора, уехавшего на несколько дней по государственным делам. К тому же отсутствовал не только он. Пушкин. Его лучший друг, вечный восторг и головная боль, тоже отсутствовал в городе. Да не один. Вместе с них отправился граф Александр Христофорович Бенкендорф, с которым у них были странные, отчаянные, порой запутанные отношения, сотканные из споров, колкостей и невидимой для посторонних привязанности. Жуковский вздохнул, глядя на портрет Николая на столе. Между ними существовала немая договоренность, тончайшая паутина взглядов, невесомых прикосновений, заботливых вопросов, за которыми скрывалось нечто большее, чем преданность подданного и милость государя. Тайная любовная привязанность, невозможная и оттого ещё более горькая и сладкая. Чтобы развеять меланхолию, Василий Андреевич устроил небольшой вечер для своих литературных друзей. Велись светские беседы, обсуждались и правились прямо на ходу новые литературные рукописи. В какой-то момент в гостиной поднялся такой гул, что Василий решил выйти в прихожую — подышать свежим воздухом, и тут он заметил его. Молодого человека, который казался совершенно потерянным. Юноша был невысок, худощав, с длинным тонким носом и большими, тревожными глазами. Он стоял, сжимая в руках цилиндр, и его скромный сюртук выглядел сиротливо среди бархата и шелка гостей. Увидев Жуковского, молодой человек встрепенулся и чуть не выронил что-то из рук. В его глазах была паника. К счастью, рядом появился один из гостей Жуковского, который видимо и привёл сюда юношу. — Василий Андреевич, — обратился к Жуковскому литератор, — позвольте представить вам молодого человека из Малороссии. Николай Васильевич Гоголь-Яновский. Имеет к вам рекомендательное письмо. Жуковский вежливо улыбнулся. Ежедневно к нему приходили десятки юношей с рекомендациями, жаждущие покровительства. Он, известный своей добротой, редко отказывал, но и редко ожидал чего-то по-настоящему яркого. — Очень приятно, — сказал Василий Андреевич, видя, как юноша робко протягивает сложенный лист. Гоголь что-то пробормотал, покраснел и, неловко двигаясь, задел локтем небольшой столик. Фарфоровая статуэтка покачнулась и с легким звоном упала на ковер. В глазах юноши вспыхнул настоящий ужас. Он готов был провалиться сквозь землю. — Ничего страшного, — мягко сказал Жуковский, поднимая статуэтку и жестом приглашая смущенного гостя пройти в свой кабинет, подальше от любопытных взглядов. — Со мной и с самим Пушкиным случались казусы и похлеще. Он усадил Гоголя в кресло, пытаясь его успокоить. Сначала разговор был тягучим и неловким. Николай Васильевич, работавший мелким чиновником, перебивавшийся с места на место, говорил о службе скудно и без интереса. Жуковский механически кивал, думая о своём: о Николае, чьё отсутствие он ощущал как физическую боль, о Пушкине, чья бурная жизнь вечно заставляла его тревожиться. Но потом, сам не зная как, Василий Андреевич спросил о Малороссии, и что-то щёлкнуло. Робкий чиновник исчез. Его большие карии глаза загорелись, руки ожили. Он начал рассказывать. О Диканьке, о ярмарках, о казаках, о хитроумных дьячках и простодушных чертях. Его речь потекла, переливаясь красками, наполняясь такими живыми и невероятно точными деталями, что Жуковский откинулся на спинку кресла, пораженный. Он слушал и видел не провинциального юношу, а удивительно многознающего и интересного рассказчика, в чьих словах была и грусть, и искрометный юмор, и какая-то магическая, почти былинная мощь. Гоголь, увлекшись, признался, что пишет, даже кое-что опубликовал, но... счёл недостойным и сжёг рукопись. — Сжёг? — воскликнул Жуковский. — Но это же безумие! Ведь искра, талант — они требуют жертв, но не самоуничтожения! В этот момент Василий поймал себя на мысли, что смотрит на Гоголя не как на просителя, а как на собрата. В этом робком, нелепом юноше жил настоящий, самобытный гений. Их разговор длился уже больше часа, и Жуковский, абсолютно забыв и о тоске по императору, и о тревоге за Пушкина, чувствовал, как в его мире, состоящем из дворцовых интриг и высоких материй, появилось что-то новое, свежее, пахнущее полынью малороссийских степей. Провожая Гоголя, он крепко пожал ему руку. — Не пропадайте, Николай Васильевич. Приходите. Обязательно приходите! И... пишите. Только, ради Бога, больше ничего не сжигайте. Гоголь, сияя, ушёл, унося с собой не только облегчение, но и окрыляющую надежду. Жуковский же вернулся в кабинет и подошёл к окну, глядя на огни заснувшего города. У него было хорошее предчувствие. Предчувствие новой литературной зари, чье имя было Гоголь.

***

Император вернулся в столицу под завывание вьюги. И хотя государственные дела сыпались на него, как снег с крыш, первым делом он потребовал к себе Жуковского. — Наконец-то, Василий Андреевич, — произнес он, и в его усталом голосе звучала неприкрытая теплота. — Везде комиссии, рапорты, цифры. Один Бенкендорф способен развеять эту скуку своими едкими замечаниями, но и его не было рядом. — У Александра Христофоровича к этому талант, — улыбнулся Жуковский, наслаждаясь непринужденностью момента. — Ваше Величество, я вижу, изволили утомиться. Не прикажете ли чаю? — Приказываю прекратить это «Величество» за закрытой дверью и сесть рядом, — отозвался Николай, развалившись в кресле у камина. Он смотрел на Василия Андреевича изучающим, мягким взглядом. — Здесь, без вас, даже камин греет, но не согревает. Это было так близко к признанию, что Василий почувствовал, как учащенно забилось сердце. — Государственные дела не терпят отлагательств, им не до поэзии и дружеских советов, — сказал поэт, слегка иронично. — А мне казалось, что я — дама ревнивая, — парировал Николай, приподнимая бровь. — Смотрю, в моё отсутствие вы не сильно скучали. На лице нет привычной меланхолии. Уж не новую ли поэму задумали? Или, — император прищурился с игривой подозрительностью, — нашли кого-то, кому можно читать свои элегии вместо меня? Жуковский рассмеялся, внутренне благодаря судьбу, что Николай принял его оживление за творческий подъем. — Ваше отсутствие, Николай Павлович вынудило меня вступить в диалог с самой скучной книгой в библиотеке, и я даже обнаружил в ней три опечатки. Вот и весь источник моей неестественной бодрости. — Врёте, Василий, — легко и по-дружески бросил император, отхлебывая чай. — Вы оживаете, только когда у вас есть возможность кого-то опекать, направлять или открывать. Как того же Пушкина в своё время. Признавайтесь, уже присмотрели нового гения среди юнкеров или лицеистов? — Гении, государь, рождаются реже, чем появляются кометы на небосводе, а опекать приходится всех подряд — это моя природная болезнь, — отшутился Жуковский, ловко уходя от ответа. — Но, пожалуй, я просто соскучился по возможности говорить не об указах, а о рифмах. Даже самых неуклюжих. Николай откинулся на спинку кресла, и тень усталости окончательно сошла с его лица, сменившись выражением тихого, довольного внимания. — Ну, что ж... Тогда говори о рифмах. Дай мне послушать что-то, что не имеет отношения к отчёту Третьего отделения или смете строителей.

***

Зима неустано приближалась. Колючий ветер дул в лицо, а Василий Андреевич Жуковский, закутавшись в добротную шинель с бобровым воротником, торопился поскорее добраться на очередной вечер в Зимний дворец. Мысли его, как всегда, витали между предстоящим разговором с императором и неотправленным письмом Пушкину. На мосту через канал его взгляд упал на одинокую фигуру, застывшую у перил. Молодой человек в поношенном, явно не по петербургской погоде, пальто с вытертыми локтями смотрел не на черную воду, а вверх, на серое, низкое небо, откуда медленно падал снег. Что-то в его позе – небрежная отрешенность, смешанная с жадным вниманием – заставило Жуковского замедлить шаг, и тогда он узнал и длинный нос, и большие, ясные карим глаза. — Николай Васильевич? Гоголь? Боже мой, что вы здесь делаете в такую погоду? Вы же совсем заледенеете! Гоголь вздрогнул, словно его вытащили из глубокого сна. Увидев Жуковского, он смущенно выпрямился, попытался отдать честь, как чиновник, но выглядело это нелепо. — Василий Андреевич… Я… просто. Прогуливался. Воздухом дышал. — Воздухом? — Жуковский невольно улыбнулся, поправляя шляпу, которую норовил сорвать ветер. — Здесь этим воздухом можно лишь подавиться. Идите-ка со мной, я вас хотя бы до угла провожу, а то вас, как ту самую Русалочку, ветром в канал сдует. Гоголь, покраснев, засеменил рядом. Они пошли вперёд, и Жуковский заметил, как тот судорожно прячет в карманы руки без перчаток. — Как ваши дела, молодой человек? На новом месте службы обустроились? — Служба… — Гоголь махнул рукой, будто отгоняя надоедливую муху. — Она есть. Бумаги, копии, журналы… Ничего интересного. Механическая работа для таких людей как я. В его голосе прозвучала неожиданная горечь. Жуковский кивнул: — Вы слишком к себе жестоки. Уверен, ваша душа требует иного. — Да, именно! Душа! — Гоголь оживился, но тут же снова сжался, опасаясь, что сказал слишком много. — Простите, я… — Не извиняйтесь, — мягко прервал его Жуковский. — Говорите. Лучше о душе, чем о погоде. Вы, я заметил, не на воду, а на небо смотрели. О чём думали? Они свернули в переулок, где ветер дул тише. Гоголь, поощренный наблюдением, заговорил, и слова полились сами, сбиваясь и накладываясь друг на друга: — Я думал… какой он странный, ваш Петербург. Дома – как каменные глыбы, линии – как по линейке, небо – как крышка сундука. Всё правильно, всё четко, а в Малороссии небо… оно живое. Огромное, как чаша. Днём – синее, до самого дна, а к вечеру оно будто опускается, наливается медом и огнём, и кажется, протяни руку – и коснешься его края. И воздух там не колючий, а тёплый, густой, пахнет полынью, спелой грушей и… землёй. Он замолчал, снова смутившись своего красноречия. — Но я не жалуюсь на Петербург! — поспешно добавил он. — Он мне ужасно нравится. Именно этой своей… строгостью. Как чертёж. И люди здесь другие. Каждый куда-то мчится, у каждого в голове – целый мир. Здесь чувствуешь, что всё возможно, даже если ты… — он запнулся, не решившись договорить «бедный чиновник из глуши». Жуковский слушал, зачарованный. Этот контраст – между внешней невзрачностью, бедностью и этой внезапно прорывающейся поэзией восприятия – был поразителен. — Вы описали это так, что мне самому захотелось увидеть ваше небо-чашу, — сказал он искренне. — Вы обладаете редким даром, Николай Васильевич: видеть суть вещей и заключать её в словах. В бумагах канцелярских этот дар, простите, пропадёт. Гоголь поступил взгляд. — Иногда… я что-то записываю. Для себя. Чтобы не забыть. — «Вечера на хуторе»? Вы упоминали в прошлый раз, — напомнил Жуковский. Гоголь кивнул, чуть слышно. — Да… только это всё… так, безделицы. Смешные истории, которые бабы на сходках рассказывают. Несерьезно. — А кто сказал, что искусство должно быть непременно серьезным? — возразил Жуковский, останавливаясь. Они вышли на набережную Фонтанки, и ветер тут ударил с новой силой. — Юмор, народный колорит, та самая жизнь – это и есть самое настоящее сокровище. Обещайте мне, что вы не бросите эту работу, и что дадите мне почитать, когда будет готово хоть что-то. Не как критику, а как… первому слушателю у костра. Гоголь посмотрел на него своими большими, карими глазами, в которых смешались недоверие, надежда и бесконечная благодарность. — Вы… вы действительно думаете, что это может кому-то быть интересно? — Я не думаю, — твёрдо сказал Жуковский, кладя руку ему на плечо в мягкой кожаной перчатке. — Я в этом уверен. А теперь идите-ка домой, отогрейтесь, а то простудитесь, и кто тогда напишет про Солоху эту вашу и её ухажеров? Он сунул руку в карман и, прежде чем Гоголь успел запротестовать, вложил ему в холодную ладонь несколько монет. — На извозчика. Не упрямьтесь. Это аванс за вашу будущую рукопись. Буду ждать. И, кивнув на прощание, Жуковский быстрым шагом пошёл дальше, к дворцу, оставив Гоголя стоять на ветру с горящими щеками и тёплым , невесомым грузом трепетной надежды в груди.

***

Уже через несколько дней Жуковский сидел в своих покоях в Зимнем, полностью поглощенный чтением. Перед ним лежала стопка исписанных неровным почерком листов. Он то хохотал до слёз над историей про Солоху и черта, то замирал, ощущая леденящий душу холод от описания ночи перед Рождеством. Это был не просто талант. Самобытная малоросская магия! Он так увлекся, что не услышал шагов. Тень упала на страницу. — Опять Пушкин нахулиганил что-то весёлое? — раздался знакомый, насмешливый голос. Жуковский вздрогнул и инстинктивно прикрыл рукопись ладонью, как лицеист, пойманный за чтением запрещенной книги. — Ваше… Николай. Нет, это не Александр Сергеевич. Николай I, с интересом нахмурив брови и шагнул ближе. — Не Пушкин? А кто же еще может заставить вас смеяться в голос, как скомороха на народном гулянье? Показывайте. — Это… частная корреспонденция. Неинтересная, — запинаясь, сказал Жуковский, прижимая листы к груди. — Частная корреспонденция, от которой ваши глаза сияют, как у ребенка на ёлке? Сомневаюсь. — Император протянул руку. — Василий, на вашем месте я бы не сопротивлялся воле монарха. Началась шуточная борьба. Жуковский, смеясь, пытался отстоять рукопись, Николай с детским упрямством вырывал ее. — Ваше величество, да это же сырой материал! Не для ваших глаз! — Все, что читают ваши глаза, должны видеть и мои! — парировал император, наконец выхватив несколько листов. Он посмотрел на заголовок и удивленно поднял брови. — «Вечера на хуторе...» Что за язычество? Точно не Пушкин? Жуковский, сдавшись, с улыбкой поправил его. — Не Пушкин. Гоголь! И, поверьте, это не язычество, а настоящее колдовство. Садитесь, — он указал на кресло рядом с собой. Николай, вдруг ставший похожим на мальчишку, который заполучил наконец банку с вареньем, устроился поудобнее. — Ну? — с нетерпением сказал он. — Читайте. И Жуковский начал чтение. Его бархатный голос наполнял комнату образами Диканьки, озорного кузнеца Вакулы и хитрой Солохи. Николай, откинувшись на спинку кресла, слушал, и на его строгом лице появлялась улыбка. Он смотрел то на текст, то на освещенное огнем камина лицо Василия, и в его взгляде была не только заинтересованность историей, но и тихая, безмолвная радость от этого момента близости, от того, что он может вот так, просто, слушать его голос в тишине вечера.

***

Жизнь Николая Васильевича Гоголя в Петербурге была подобна серому, промозглому туману. Его дни проходили в пыльных канцеляриях, где он, мелкий чиновник 9-го класса, переписывал бесконечные бумаги убористым, невыразительным почерком. Чернильная плесень, казалось, прорастала в самой его душе. Он сидел, сгорбившись, над столом и слушал монотонное скрипение перьев сослуживцев и бормотание начальства. Его собственные мысли в это время витали где-то далеко — на лунных берегах по ночам полно русалок, а на тёплой печке плетут интриги весёлые черти. К тому же, Гоголь постоянно попадал в неловкие ситуации. То, задумавшись, он наступал на шлейф даме, выходя из общественного места, то, пытаясь вежливо поклониться важному лицу, путался в собственных ногах. Однажды, вдохновенно рассказывая сослуживцу сюжет «Ночи перед Рождеством», он так размахнулся рукой, что опрокинул на свои единственные приличные брюки стакан с квасом. Сослуживцы смотрели на него как на юродивого, а Гоголь, пунцовый от стыда, готов был провалиться сквозь щели в половицах. Но с наступлением ночи всё менялось. В своей каморке, где ветер гулял сквозь щели в рамах, он зажигал свечи, и холод с бедностью отступали перед магией слова. Его перо, такое послушное и безликое днём, ночью оживало и начинало танцевать по бумаге. Он писал, закутавшись в старый плащ, и на его лице сияла улыбка, а глаза горели лихорадочным блеском. Он слышал, как смеётся кузнец Вакула, как ворчит запорожец, как шуршат не снегу сапоги черта. В эти часы он был не безликим чиновников, винтиком системы, а настоящим волшебником, творцом, хозяином целого мира, рожденного в его душе.

***

В это же время в Зимнем дворце царила атмосфера совсем иного рода. В личных покоях императора пахло кофе и дорогим табаком. Николай Павлович, отложив государственные бумаги, с наслаждением растянулся на диване, положив голову на колени Жуковскому. — Василий, — сказал он, глядя снизу вверх на своего подданого, — продолжай. Даруй мне хоть крупицу этого малоросского солнца в моём северном царстве. Жуковский, склонившись над рукописью Гоголя, тихо улыбался. — Сейчас, Ваше Величество, дочитаю про то, как Солоха прятала своих ухажеров в мешки. Это чистейшей воды комедия. — Перестаньте называть меня «Величество», когда когда моя голова покоится на ваших ногах, — проворчал Николай, но глаза его смеялись. Он с наслаждением закрыл веки, чувствуя легкие прикосновения пальцев Жуковского, на своих волосах. Василий Андреевич продолжал читать своим бархатным, спокойным голосом, и комната наполнялась образами Диканьки. Вдруг он фыркнул, не выдержав, а затем рассмеялся от души. — Что? Что там? — потребовал ответа всемогущий император, приподнимаясь. — Представьте, — сквозь смех говорил Жуковский, — под угрозой быть крещённым чёрт соглашается помочь Вакуле и, по его просьбе, берёт его на спину и несёт в Петербург за цаоскими черевичками! Николай сначала скептически приподнял бровь, но потом его лицо тоже озарила улыбка, а вскоре он и сам залился громким, чистым смехом, откинувшись на колени Жуковскому. — Боже мой, какой вздор! — воскликнул он, вытирая слезу. — И какой гений! Это же прекрасно! Ваш нескладный чиновник — волшебник. Вы уверены, что он не украл эту историю у какого-нибудь домового? — Уверен, — с нежностью сказал Жуковский, глядя на смеющееся лицо императора. — Это рождается только в такой голове, где сталкиваются святые и черти, чиновничий мундир и вольная казацкая душа. Николай снова устроился поудобнее, его рука бессознательно легла на плечо Жуковского. — Не останавливайтесь. Читайте. Мне нужно знать, одолеет ли кузнец черта и добудет ли черевички для своей Оксаны. И Жуковский читал дальше, пока за окнами дворца бушевала петербургская метель, которой и в помине не было на сказочных хутора близ Диканьки.