Ревизор чувств

Василий Андреевич, окрыленный успехом Гоголя в узком кругу императора, решил представить его более широкому литературному кругу. Он снова устроил вечер в своей петербургский квартире, пригласив несколько близких знакомых — писателей, критиков, людей искусства. Знал ли он, на что обрекает бедного Николая Васильевича? Знал. Но верил, что талант должен прорваться сквозь любую застенчивость. Гоголь, облаченный в свой лучший, но всё равно безнадежно провинциальный сюртук, стоял в углу, словно приговоренный к казни. Он чувствовал себя так, как будто его выставили на всеобщее обозрение голым. Каждый взгляд, каждый смешок казался ему насмешкой. Он был тем самым «маленьким человеком», о которых впоследствии будет писать, — незаметным, жалким, лишним в этом блестящем обществе. — Господа, — повысил голос Василий Андреевич, привлекая внимание, — позвольте представить вам молодое дарование, Николая Васильевича Гоголя. Его рукописи сулят нам новое слово в литературе. Все взоры устремились на юношу. Тот побледнел, как мел. — Николай Васильевич, — мягко сказал Жуковский, подходя к нему, — не хотите ли прочесть что-нибудь из ваших «Вечеров»? Хоть отрывок. В комнате воцарилась ожидающая тишина. Гоголь открыл рот, но вместо звучного бархатного голоса из его горла вырвался лишь сдавленный писк. Он попытался сглотнуть, сделать вдох, но паника, холодная и липкая, сжала его горло. Он стоял, бессмысленно водя глазами по лицам гостей, и не мог выдавить ни слова. В ушах у него стоял оглушительный звон. — Я... не могу... — наконец, прошептал он, и это прозвучало так жалобно, что у нескольких дам на глазах выступили слезы сочувствия. Жуковский, видя его мучения, поспешил на выручку: — Ничего, ничего, дорогой мой! Волнение — удел честных художников. Позже, в другой раз. Вечер для Гоголя на этом и закончился. Сгорая от стыда, он пробрался к выходу, бормоча извинения. Ему казалось, что все на него смотрят с жалостью и презрением. Гоголь был уверен, что теперь двери этого мира для него захлопнулись навсегда. Выскочив на морозную улицу, он, не глядя под ноги, столкнулся с кем-то грудью. — Эх, братец, куда вас чёрт несёт? — раздался насмешливый, но добродушный голос. Гоголь, не поднимая глаз, пробормотал «простите ради бога» и пустился бежать, как ошпаренный. От резкого движения его портфельчик распахнулся, и несколько листов, испещренных его убористым почерком, выпали и полетели по ветру, словно испуганные птицы. Человек, с которым он столкнулся, был Александр Сергеевич Пушкин, только что вернувшийся из отъезда и направлявшийся к Жуковскому. Поэт с удивлением посмотрел вслед убегающей тени, а затем его взгляд упал на один из листов, лежащих на земле. Он наклонился и поднял его. На листе крупно было выведено: «ВИЙ». Пушкин поднес листок к свету фонаря и пробежал глазами первые строчки. «...послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное....» Пушкин замер. Улыбка сбежала с его лица. Его живое, подвижное выражение сменилось сосредоточенной серьезностью. Это было не похоже ни на что, что он читал прежде. Была в этом какая-то первобытная, языческая мощь, мрачная и завораживающая. Он перевернул листок — на обороте в самом нижнем углу стояла подпись: «Николай Гоголь-Яновский, Гороховая, 46». Пушкин аккуратно сложил лист и сунул его во внутренний карман сюртука. Он посмотрел в ту сторону, куда умчался незнакомец, а затем на освещенные окна квартиры Жуковского. «Ну что, братец Гоголь, — прошептал он с хитрой улыбкой, — Посмотрим, что за Вия ты там выдумал».

***

Лихорадочный интерес, посеянный прочитанным отрывком «Вия», не давал Пушкину покоя. На следующее же утро, отложив все дела, он отправился на поиски таинственного автора. Сначала — в департамент, где, как он разузнал, числился Гоголь. Чиновники, ошеломленные появлением знаменитого поэта, засуетились, но лишь развели руками: — Гоголь-Яновский? Уже ушёл, Александр Сергеевич. Куда — неизвестно. Пушкин помчался в дом на Мойке, где Гоголь, по словам Жуковского, давал уроки детям. Горничная, всплеснув руками, сообщила: — Николай Васильевич только что был, Урок окончил и ушел. Очень спешил. «Чёрт возьми, да он как призрак!» — проворчал про себя Пушкин и, решив действовать наверняка, направился по адресу с рукописи: Гороховая, 46. Дом был небогатый, пропахший капустой и дешёвым табаком. Хозяйка, вышедшая на стук, с подозрением оглядела щегольски одетого барина. — Гоголя? А вам на что? — Я... от министерства, — без заминки соврал Пушкин, озаряя её ослепительной улыбкой. — Срочное поручение. Передать бумаги. Уловка сработала. Хозяйка мотнула головой в сторону темного коридора: — Вторая дверь направо. Только его нет. Едва Пушкин переступил порог крошечной комнатушки, как в его голове прозвучал язвительный, знакомый голос: «Прекрасно, Александр Сергеевич. Вторжение в частное жилище мелкого чиновника. Статья 114-я Уложения о наказаниях. Александр Христофорович будет в восторге». И тут же мысленно отмахнулся от своего же голоса совести: «Александр Христофорович, это в интересах литературы!» Комната была мрачной и одновременно странно возвышенной. Повсюду валялись исписанные листы, на столе громоздились стопки бумаг, а в холодной пепельнице лежал комок черного, обугленного пепла — очевидные следы творческого вандализма. Пушкин с профессиональной болью в сердце осмотрел пепелище. «Сколько же тут сожжено шедевров?» — с сожалением подумал он, поглядывая на камин. Наконец, под стопкой чистой бумаги он нашел то, что искал — знакомую тетрадь с заголовком «ВИЙ». Устроившись на единственном стуле, он начал читать и тут же забыл обо всем. Читал взахлеб, не отрываясь, с растущим изумлением. Этот мир был ему абсолютно чужд — мрачный, иррациональный, пронизанный не весёлым, а настоящим, первобытным ужасом. Это было гениально, и Пушкин, мастер солнечного, ясного слова, никогда не писал ничего подобного. Он почувствовал почти физическую зависть к этой тёмной мощи. В этот момент скрипнула дверь, и в комнату вошёл её хозяин. Гоголь замер на пороге. Сначала в его глазах отразился шок, затем животный ужас, но через секунду оба чувства сменились чем-то неожиданным — яростным, праведным гневом. Его лицо побледнело, глаза сверкнули. — Вы! — выдохнул он, и голос его дрожал от негодования. — Вы... что вы здесь делаете?! Это моё жилище! Мои бумаги! Пушкин, пойманный на месте преступления, вскочил, но вместо оправданий, его лицо озарила виноватая, чуть озорная улыбка. — Николай Васильевич, прошу прощения за вторжение! Ваш портфель рассыпался при нашей... встрече. Я лишь вернул утерянное. А заодно... не удержался. Нельзя же увидев клад, не заглянуть в сундук! — Вы не имели права! — горячо воскликнул Гоголь, выхватавая тетрадь с «Вием». — Это частные бумаги! — В литературе нет частных бумаг! — парировал Пушкин. — Есть только готовые шедевры и те, что томятся в неволе. Ваш «Вий», братец, — узник, которого надо немедленно освободить! Гоголь, всё еще кипя от злости, сжал тетрадь в руках, и гнев его потихоньку пошел на убыль, сменяясь привычным смущением. — Вы... вы это читали? — тихо спросил он. — От корки до корки! — воскликнул Пушкин. — И, честное слово, у меня мороз по коже шёл! Эта ночь в церкви... этот Вий... Да вы колдун, а не писатель! И тут Гоголь вспомнил. Вчерашний вечер. Свой позор. Невыносимый стыд. — Вы, наверное, обо мне наслышаны, — горько произнес он, опуская глаза. — О том, как я позорился у Василия Андреевича. Пушкин рассмеялся своим звонким, заразительным смехом. — Боже мой, да неужто вы об этом? Да у Жуковского не было гостя, который бы не стоял столбом и не мычал, как корова на заклании! Я сам, в свой первый визит, пытался прочесть про кота и дуб, да так разволновался, что перепутал все строфы и закончил злободневной эпиграммой и пахабным стишком! Василий Андреевич чуть со стула не упал — со смеху! Невероятно, но на губах Гоголя дрогнула улыбка. Легендарный Пушкин, кумир всей читающей России, стоял в его коморке, хвалил его мрачную рукопись и смеялся над собственным позором. Это было невозможно. — Александр... Сергеевич? — наконец выговорил он. — В самом что ни на есть мятежном и любопытствующем виде, — с комическим поклоном ответил Пушкин. — А вы, насколько я знаю, — Гоголь. Тот самый, что пишет так, будто сам видел и чёрта, и Вия, и Вакулу. Давайте знакомиться как следует. И, ради Бога, предложите мне чаю, а то я от ваших ужасов совсем продрог! . Через полчаса они сидели за столом, заваленным рукописями, и пили дешёвый чай из граненых стаканов. Пушкин говорил, шутил, заражал своим энтузиазмом, а Гоголь, всё еще смущенный, но уже сияющий, слушал его, как зачарованный. В его убогой каморке, пахнущей пеплом и вдохновением, рождалась один из самых удивительных союзов в российской литературе.

***

На следующий день, едва часы на городской башне пробили четыре часа, у дверей комнаты Гоголя на Гороховой раздался настойчивый, громкий стук. Николай Васильевич, только что вернувшийся с службы и пытавшийся согреть окоченевшие пальцы над огарком свечи, вздрогнул. Он открыл дверь и снова увидел сияющее лицо Пушкина. В одной руке поэт держал бутылку в тёмном стекле, а в другой — большое, пушистое, явно дорогое шерстяное одеяло. — Заходите, Александр Сергеевич, не стойте на морозе, — прошептал Гоголь, пропуская гостя. — Мороз как раз таки царстве по другую сторону двери, Николай Васильевия, но, к счастью, я знаю как с ним бороться, — Пушкин с торжествующим видом пркподнёс одеяло. — У вас как в склепе Ромео, только без Джульетты и тёплого гроба. Держите, это вам. Гоголь смущенно отшатнулся. — Помилуйте, зачем? У меня есть... то есть... я не могу принять... Это слишком щедро! — Пустяки! — отмахнулся Пушкин, ставя бутылку на стол. — Во-первых, это одеяло не для вас. Оно для меня. Я, знаете ли, человек изнеженный, и пока буду слушать ваши малороссийские страшилки, совсем заледенею без должного уюта. Так что это — сугубо эгоистичный подарок... мне от меня же, а уж если оно и вам, доставит капельку тепла, то я только порадуюсь своему нечаянному альтруизму. Гоголь хотел было снова возразить, но Пушкин уже развернул одеяло и набросил его ему на плечи, как мантию. — Теперь вы похожи на запорожского князя в изгнании. Очень живописно. А теперь — к делу! — Он достал два стакана и налил тёмной жидкости. — Это для согрева. Вы упоминали, к слову, что должны были сегодня забрать посылку от вашей матушки? Показывайте свои сокровища! Опаленный таким напором, Гоголь уже не мог сопротивляться. Он покорно полез под кровать и вытащил небольшой, но увесистый сундук. Открыв его, он с нежностью, смешанной со стыдливостью, начал доставать своё богатство: вышитые рубахи, расшитые цветными нитями пояса, старинные женские головные уборы, бисерные украшения. — Вот это да! — свистнул Пушкин, взяв в руки длинный, тонкой работы пояс. — Так и пахнет от этого степью, конем и вольницей! И это всё вам матушка прислала? — Да, — оживился Гоголь, забыв о смущении. — Я писал ей, что для моих сочинений мне нужны подлинные детали, дух народа, запечатленный в узорах. Вот смотрите, этот орнамент... видите, эти птицы? Это символы душ предков, а этот красный цвет — не просто краска, это кровь, жизнь, солнце... Он говорил долго и увлеченно, а Пушкин слушал, зачарованный, перебирая расшитые платки и керамические подвески. — Потрясающе, — наконец произнес он. — Вы не собираете материал, вы воскрешаете целый мир. Я, вот, пишу о русском бунте, о любви, о чести... но вы... вы пишете о самой душе, которая прячется в сумерках и вышивках. Это сильнее. Он отпил из стакана и хитро прищурился. — Ну, а теперь, в обмен на ваши сокровища, полагается и моя дань. Хотите, расскажу, как мы с Бенкендорфом в одной губернии проездом были, и его-то, важного такого, за проверяющего-то приняли? Гоголь, всё еще закутанный в одеяло, смотрел на него широко раскрытыми глазами. — С графом Бенкендорфом? Шефом жандармов? Тем самым? — Ещё каким! — рассмеялся Пушкин. — Дело было так. Поскакали мы с ним, по его, разумеется, служебной надобности, в одну глухую провинцию по поручению Его Величества. Дороги, я вам скажу, — как болотная топь. Увязли по самую ступицу. Пришлось временно остановиться в небольшом городе N по пути на сутки, грязные, уставшие, злые, как черти. Карета наша сломалась окончательно, и мы, не афишируя своих званий, ввалились в гостиницу, похожую на хлев. Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь вниманием Гоголя. — А в это время в том городе как раз ждали ревизора из столицы! Какого-то важного чиновника, который должен был инкогнито проверить благонадежность губернатора. И представьте, вся местная бюрократия, от заседателя до городничего, приняла за этого ревизора... моего спутника, Александра Христофоровича! Гоголь ахнул. — Неужели? — Честное слово! — Пушкин хохотал так, что слёзы выступили у него на глазах. — Я, конечно, держался в тени, подыгрывал. А Александр Христофорович! О, это было зрелище! Он, понимаете, человек военный, прямой, а тут на него набросились с почестями, с обедами. Он пытался сказать: «Да я просто...», а ему в ответ: «Мы понимаем, ваше превосходительство, инкогнито! Все в тайне!» Его повели на обед к городничему, а у того дочка — барышня на выданье. Родители, видимо, решили, что лучшей партии не найти. Бедного Александра Христофоровича чуть ли не силком женили! Он хмурился, рычал, а они думали, что это такая манера поведения у столичных ревизоров — скрытность и суровость! Гоголь, забыв обо всем, схватил перо и листок и начал лихорадочно записывать. — Постойте, постойте... «приняли за ревизора»... «силком женили»... Боже, да это же готовая комедия! — Комедия? — Пушкин поднял бровь, а потом его лицо озарила ещё более широкая улыбка. — Да вы правы! Так и запишите: «Ревизор». Сюжет дарю! А того бедного чиновника, которого все обласкали по ошибке, звали... ну, скажем, Хлестаков. Пусть он будет ветреный, лживый, вертопляс. И вот он приезжает в город, а его... Они говорили ещё несколько часов. Пушкин разливал по стаканами хмельное, жестикулировал, вдохновляя Гоголя, а тот, закутанный в подаренное одеяло, с горящими глазами, писал и писал, заливаясь счастливым, тихим смехом. В какой-то момент Александр, закончив очередную историю, внимательно посмотрел на своего нового друга. — Знаете, Николай Васильевич, — сказал он вдруг совсем серьёзно, — вам бы жирок немного нагулять, а то вы как та сама паночка — кожа да кости. Как ветер с Днепра подует — так вас и унесет. Гоголь смущенно улыбнулся, кутая себя в одеяло ещё тщательнее. — Попробую, Александр Сергеевич. С вашими историями и этим одеялом, кажется, у меня наконец-то появился шанс согреться. Пушкин, уходя, на прощанье похлопал его по плечу и намеренно «забыл» своё одеяло. Уже на улице он, смеясь, подумал, что теперь у этого колючего, но гениального малоросса есть не только сюжет для великой комедии, но и шанс не замерзнуть до её написания. В это время в скромной комнате Гоголь, всё еще ощущая тепло от вина, смеха и непринуждённой дружеской беседы.