Gans und Schwein sind keine Freunde

***

❝Нет ничего хуже, чем 

любить кого-то, кто

 никогда не перестанет

тебя разочаровывать. ❞ Доктор Хаус (House M.D.)

      Холодная вода ополаскивает лицо, на котором от напряжения выступили капли пота. Руки немного дожат, но улыбка всё равно расплывается от осознания своей победы, от того, что своё удалось выцепить долгим кропотливым трудом, что будет щедро вознаграждён. Можно немного выдохнуть, расслабиться и хорошо отпраздновать — открыть один из тех виски, подаренных благодарными клиентами, сесть в кресло дома и посмотреть фильм или просто насладиться вкусом в полной тише с полным осознанием своего превосходства.       Отражение в зеркале показывает уставшее, но счастливое лицо. Ганс думает о том, что ему стоит лечь, отоспаться, а уже потом праздновать. Годы уже не те, чтобы сутками бодрствовать без последствий для внешнего вида.       Хлопок двери, в туалет вваливается тяжёлое тело Альдо Рэйна, смотрящего на Ганса взглядом, полного искреннего пренебрежения. Понятно почему. Понятно, о чём сейчас будет разговор. Понятно, что каждый останется при своём мнении.       Они проходят это не в первый раз.       И всё равно Альдо заводит давно надоевшую шарманку:       — Ей восемь лет.       — Да, я в курсе.       — Ты оправдал ублюдка, изнасиловавшего ребёнка.       — Это был мой клиент.       — И ты считаешь это правильным? Да?       — Я считаю, что должен выполнять свою работу на высшем уровне, а остальные нюансы не так уж и важны для меня.       — Ганс, из-за тебя больной педофил скоро будет на свободе.       — Это не важно.       — В тебя совсем ничего человеческого нет?       — Альдо, я адвокат, моя работа — защищать преступников.       — Ты мог не брать это дело, но почему ты взял его? Ты сам постоянно кичишься тем, что можешь выбирать дела. Так, почему взялся?       — Потому что обещали много заплатить.       Ганс отвечает честно и снова видит через отражение зеркала это всепоглощающее разочарование в чужих глазах, словно это происходит в первый раз, словно Альдо не знает принципы (точнее, что их нет) Ганса, словно что-то могло измениться.       Альдо делает шаг вперёд:       — Неужели деньги стоят страданий этого ребёнка и свободы ублюдка?       — Я стараюсь не думать об этом.       — А ты попробуй. Хотя бы для разнообразия.       — Это будет мешать работе.       — И только это тебя останавливает?       — Альдо… чего ты пытаешься добиться? Мы оба знаем, что ничего не добьёмся этим разговором. Ты же хорошо меня знаешь.       — И я знаю, скольким ты мог бы помочь, если бы брался не за дела отбитых ублюдков, а за тех, кому реально нужна помощь.       Сил оказывается недостаточно, чтобы Ганс не закатил глаза. Он никогда не говорил, что решил связать жизнь с юриспруденцией, чтобы кого-то там защищать или быть полезным для общества. Это никогда даже не стояло в списке задач или целей. Но Альдо почему-то продолжает упорно верить в обратное и пытаться убедить «вернуться на пусть истинный».       Альдо потирает переносицу:       — Тебе настолько не хватает денег?       — Альдо, мы оба знаем, что деньги лишними не бывают, а у мудаков есть деньги, иначе они бы не могли себе позволить быть мудаками. Я не стараюсь геройствовать, ты это знаешь, но почему-то продолжаешь верить, будто я резко стану самым сочувствующим человеком. Прекрати этот спектакль, я бы помогал жертвам, если бы они нормально платили.       — Ты ублюдок, знаешь это?       — Ты постоянно мне об этом говоришь.        — Буду повторять это, пока ты не поймёшь, какой твари только что помог избежать справедливого наказания. Я напоминаю, что он сломал жизнь девочке.       — Я адвокат, а не психолог, чтобы думать, что с ней будет.       Альдо разочарованно выдыхает. Почему-то он продолжает надеяться, будто Ганс однажды изменится, проснётся с мыслью, что хочет стать хорошим человеком, и не отмахнётся от неё, а прислушается и, сука, станет таковым. Однако этого не происходит. Ганс Ланда остаётся последней крысой, сволочь, мразью и прочим. Он никому ничего не обещает и открыто признаёт, что действует исключительно исходя из своей выгоды.       Ганс вытирает руки бумажными полотенцами и уже не настолько настроен на хороший отдых. Как бы Ганс не отрицал, что ему плевать на мнение окружающих, выносить бесконечные убитые взгляды Альдо тяжело на физическом уровне. Было проще, когда его, Альдо, не было в жизни, когда Ганс был сам по себе и не привязывался ни к кому.       Настроение разбивается, когда Альдо снова говорит:       — Иногда мне интересно… а ты бы стал так рьяно отрицать страдания жертвы, если бы на её месте оказался твой ребёнок?       — Не надо это сюда приплетать.       — Почему нет?       — Потому что я мудак и сволочь, и ты это знаешь!       Снова напряжённая тишина.       В соседнем женском туалете в захлёб рыдает мать несчастной девочки, слишком рано узнавшей, что не все монстры могут понести настоящее наказание. Наверное, Гансу, действительно, должно быть стыдно, но ему просто неприятно от разговора с любовником, от чувства собственной ошибки, когда её не было и в помине. И не более того.       Какой же кошмар.       Звук чужих рыданий заставляет поморщиться. Жалость в груди Ганса так и не просыпается, плещется простое безразличие. Вспоминается ещё, что дома нужно будет отдать ковёр в химчистку. Ничего, что могло бы связать с жертвой. Ганс медленно потирает переносицу:       — Поехали домой? Закажем доставку, у меня нет сил готовить, а твоё хрючево я есть не стану. Или ты опять обидишься и уползёшь ночевать к своим?       — Да пошёл ты.       — Я серьёзно, Альдо. Ты будешь сегодня ночевать дома? Если нет — я закажу еду только для себя и посижу в тишине.       Молчание, Альдо мнётся, пересиливая разочарование и ещё что-то колючее, а потом сквозь сжатые зубы произносит:       — Буду.       — Отлично, значит, отметим мою победу вместе.

***