disinterest

      Первая неделя в нью-йоркском лофте растянулась для Ноа в странное, болезненное подобие жизни. Она была похожа на фильм, снятый в двух тональностях: холодный синий для реальности и приглушенный и ноющий янтарь для его внутреннего мира. Конечно всё не было так катастрофично, как представлял себе парень. Не было активного отвращения или ссор от Финна. Но было нечто другое: эта безупречная и абсолютно ледяная вежливость. Вулфард в квартире был похож на тихую, очень занятую тень. Их пути почти не пересекались. Утром Шнапп слышал, как хлопает дверь ванной, потом — входная. Вечером — те же звуки в обратном порядке. Иногда они сталкивались на кухне, когда Ноа наливал себе воды, а Финн что-то искал в холодильнике. — Привет, — бросал Шнапп, и его голос звучал неестественно громко в этой проклятой тишине. — Эй, — отвечал коллега, не глядя, и через секунду дверь его комнаты снова мягко закрывалась. Это безразличие резало едва ли не глубже, чем скальпель. Оно было словно  подтверждением худших его опасений: для Вулфарда он был пустым местом, неудобной необходимостью, да фоновым шумом. Парень никак мог винить или даже просто злиться на него. Разве можно заставить кого-то испытывать интерес? Разве можно требовать дружбы, как долг? Он понимал это умом, и от этого понимания на душе становилось еще более пусто и беспросветно. Лучше, парадоксальным образом, стало именно отсутствие коллеги. Потому что физическое отсутствие Финна позволяло Ноа дышать. Он выстраивал собственный ритм. Утро начиналось с кофе, который он варил в старой френч-прессе, подаренной, когда-то папой. Затем — лекции по Zoom из его университета Лиги Плюща. Голоса профессоров о постмодернистской литературе или экономических теориях становились белым шумом, заглушающим назойливые мысли. А после и — промо. Раздельные интервью, где его спрашивали об Уилле, о финале, о взрослении. Он говорил заученные, «искренние» слова, улыбался широкой улыбкой — Ноа Шнаппа, а сам чувствовал, как внутри него медленно и верно растет трещина, похожая на ту, что расходилась по Хокинсу. Но настоящим спасением, неожиданной отдушиной — стали тихие вечера и готовка. Это началось как-то спонтанно, на третий день. От тоски и желания заполнить пустоту огромной кухни-гостиной, больше напоминавшей музейный экспонат. Он купил овощей, пасту, хорошего оливкового масла. Включил на телефоне джаз, и мир сузился до размера разделочной доски, до аромата чеснока, шипящего на сковороде, до алого цвета свежего томатного соуса. На самом деле, ему и раньше нравилось готовить, особенного после той роли юного-повара — Эйба в «Запретной кухни». Но именно сейчас, среди этих простых, почти медитативных действий, он находил покой. Его руки что-то делали, создавали, и на это время ум отключался от бесконечного прокручивания болезненных сцен. Ноа готовил сразу на двоих. Не потому, что Финн просил. Нет конечно! Просто готовить лишь для самого себя было раздражающе странно, и пожалуй, ещё ему хотелось создать хоть небольшую видимость комфортного соседства. Да и к тому же, Шнаппу готовка и другой быт не был чем-то в новинку, черт, у него же сестра-близнец! Так что да, это был его личный, тайный ритуал. Акт немой заботы, который никто не заказывал и, вероятно, не ценил. Он варил ризотто с грибами, томленое в красном вине мясо, запекал рыбу с лимоном и розмарином. Сервировал на две тарелки, ставил их на барную стойку, накрывал фольгой. После уходил в свою комнату, закрывал дверь и включал наушники на полную громкость, чтобы не слышать, вернулся ли Финн. А утром, выйдя на кухню, Ноа находил пустые, безупречно вымытые тарелки в сушилке. И на столе, рядом с его кофейной чашкой, — плитку темного шоколада с морской солью. Его любимого. Каждый день новая, но всегда одна и та же марка. Но откуда Вулфард это знал? Этот вопрос серьезно сводил Ноа с ума. Была ли это случайность? Вежливый жест, какой-то автоматизм? Или тонкое, почти незаметное напоминание, что Финн когда-то, давным-давно, все же что-то о нем знал, запомнил? Эта плитка шоколада была самым мучительным моментом дня. Она разрушала все его попытки построить стену равнодушия. Она была молчаливым «спасибо» и одновременно подтверждением дистанции — потому что больше ничего не было. Ни слова, ни взгляда. Только обмен едой в проклятой квартире. Наигранная вежливость Вулфарда, эта безупречная, холодная скорлупа, делала все хуже. Каждая их редкая встреча в коридоре, каждый короткий ответ в чате о расписании («Завтра выезд в 8. Будь готов») — все это было как прикосновение к обмороженному месту: сначала не чувствуешь боли, а потом накатывает жгучая, нестерпимая волна. Ночью, лежа в своей кровати и глядя в потолок, освещенный неоновым светом с улицы, Ноа только и тонул в сожалениях. Он мысленно возвращался в ту студию, к тому моменту, когда кивнул. Зачем он согласился? Зачем обрек себя на эти полтора месяца медленной пытки? Он мог бы жить один в отеле. Скучно, одиноко, но целостно. А теперь он был расколот, и половина его души, самая ранимая, вела это нелепое, одностороннее хозяйство в надежде на крохи внимания, которые даже не были ему нужны, они были нужны его персонажу, тому мальчику из прошлого, который все еще жил где-то внутри. Отвратительный дни с неприглядный бытом спасали нередкие звонки. Голос Милли, такой живой и полный заботы, доносившийся из другого мира, где были муж, ребенок и новая жизнь.  — Но-о-а, , ты слишком много думаешь, — говорила она, и он слышал, как на фоне щебечет как пташка малышка Лав. — Он просто занят своей жизнью, после конца съемок у всех мозги набекрень.  — Но почему так холодно, Миллс? — в который раз задался вопросом Шнапп, глядя в потолок. Горло у него сводило судорогой от сдерживаемых чувств. — Мы же… мы снова дружили. Мне так  показалось.  — Люди меняются, солнышко. Просто постарайся не зацикливаться на этом, скоро всё должно закончится.  Говорить Браун было легко, не она была  вынуждена жить с холодным объектом воздыхания, и тонуть в своей любви. Шнапп просто барахтался в море нежности и чувств к Вулфарду. Головой то парень понимал, что это неправильно, но разве глупому сердцу объяснишь?  Разговоры с сестрой-близняшкой Хлоей были другими. Более рациональными, но от того не менее болезненными. Она никогда не ходила вокруг да около. — Ноа, послушай меня, — мягко, но настойчиво  начала Хлоя. — Ты запер себя в клетке с этим чувством. Оно старое, и просто напросто  связано с детством, да работой. Это нездоровая ситуация. Как мне кажется, тебе необходимо отвлечься. Посмотреть по сторонам. Может, сходить куда-то. Познакомиться с кем-то? — Что ты имеешь в виду? — тяжело пробормотал он, уже догадываясь. — Я имею в виду, что тебе нужны новые впечатления. Новые люди, в первую очередь!Ты знаешь, о чем я. Ты молод, знаменит, чертовски красив (не закатывай глаза, это факт, потому что у нас одно лицо). Нью-Йорк — огромный город. Сходи на свидание. Хотя бы попробуй. Чтобы доказать самому себе, что мир не начинается и не заканчивается на Финне Вулфарде.  Эта мысль, поначалу казавшаяся кощунственной, начала тихо, как ржавчина, разъедать его сопротивление. Может, сестра и права? Может, эта безнадежная, иссушающая любовь — просто привычка, болезненная привязанность к тому, кто никогда его не видел и не увидит? Мысль о том, чтобы пойти на свидание, завести разговор с кем-то в баре, вызвала в нем тошнотворную волну тревоги и предательства — будто он собирался изменить самому себе, своей истории. Но вместе с тем, в этой идее таился слабый, далекий луч: возможность быть желанным. Услышать свой смех, оцененный по достоинству. Получить взгляд, в котором будет интерес, а не терпеливое ожидание, когда он отойдет. Было ли это справедливым оправданием этой измене самому себе? Шнапп никак не мог найти правильного ответа сколько бы не размышлял.  К концу первой недели, готовя утиные грудки с медово-бальзамическим соусом (он видел, как Вулфард как-то заказывал что-то подобное в ресторане много лет назад), Ноа сжал ручку ножа так, что костяшки побелели. Он смотрел на идеальные куски мяса и думал о плитке шоколада, которая ждет его завтра утром. Единственный жалкий жест, что делал Финн.  — Ну хватит же, — прошипел он себе, но не был уверен, что это значит. Хватит готовить? Хватит надеяться? Или, скрипя зубами, смирившись с внутренней болью, все же… послушать сестру? Сделать шаг в сторону от этой магнитной оси, которая годами притягивала его к Вулфарду, только чтобы обжечь ледяным холодом? Парень поставил тарелку с ужином на стойку. Рядом положил идеально вымытую тарелку для Финна, нож и вилку. Все было безупречно. И тут же прошел в гостиную и сел в глубокое кресло у окна и взял телефон. Нью-Йорк внизу переливался миллионами огней, каждый из которых мог быть чьей-то историей, чьей-то надеждой, чьим-то новым началом. Он открыл одно из тех приложений, которое всегда лежало на последнем экране, забитое в папку «Разное». Сердце колотилось где-то в горле, предательское и громкое. Он прокручивал профили. Улыбающиеся лица, снимки с путешествий, фото с собаками. Все было таким далеким, таким нереальным. Как выбрать кого-то? Как заставить себя нажать «лайк»? В какой момент, Шнапп пропустил то, как  заскрипела входная дверь. Финн вернулся раньше обычного. Он сбросил тонкую дубленку на стул, его взгляд скользнул по тарелке с ужином, а затем перешел к парню, сидящему в кресле с телефоном в руках. Ноа замер, будто пойманный на месте преступления. Их взгляды встретились на секунду дольше, чем за всю прошлую неделю. В глазах Вулфарда, таких ясных и нечитаемых, мелькнуло что-то. Не интерес, нет. Скорее… легкое удивление? Как будто впервые за неделю действительно увидел Шнаппа, и наконец — осознал, что не только он один здесь живет.  Ноа почувствовал прилив дикой, иррациональной ярости — на себя, на ситуацию, и теперь на коллегу тоже. Он не опустил взгляд. Держал его, сжимая телефон в потной ладони, чувствуя, как горит лицо. В ушах едва ли не свистело от давления.  Финн ничего не сказал, даже не удосужился поздороваться. Он просто медленно кивнул, как будто принимая к сведению какой-то новый факт, повернулся к своей тарелке и начал есть, стоя у барной стойки, спиной к комнате. А Шнапп, с сердцем, разрывающимся на части, перевел взгляд обратно на экран.  «Да пошел ты, Финн! Даже если ты мне дал отворот-поворот, это не означало, что необходимо было разрушать нашу дружбу».  И его палец, дрогнув, все же нажал «лайк» под фото улыбающегося парня со щенком в кафе где-то в Ист-Виллидж. Ощущалось это словно прыжок. Отчаянный, нелепый, необходимый прыжок в неизвестность, лишь бы не задохнуться в этом аду, который он сам для себя выбрал.