Комсомолка

Глава 1. Перемены.

В лицо ударил тёплый летний ветер, солнце обжигало белоснежную кожу, шум воды успокаивал подступающее волнение. Кучками дети и их родители, то плакали, то смеялись, каждый проверял взял ли всё с собой, не оставил ли ничего на полке, то ли это расчёска, то ли это пачка сигарет, которую если обнаружит папа – получишь по приезду ремнём. Всё это свидетельствовало об открытии летней Олимпиады 1980. Я посмотрела на своих родителей – красивая, статная пара, которая выделялась на фоне остальных. Приезжие, как нас называли новые ребята со двора. Мы  никогда ни в чём не нуждались, семья тружеников коммунистов, папа секретарь первичной организации, а мама рядовой член партии, теперь новая учительница местной школы, и я, будущий пример для детей – одной ногой комсомолка.     – Надежда, что ты в облаках летаешь? – из моих мыслей меня вырвал голос мамы, всегда строгий и статный, другими словами «правильный».    – Задумалась просто. Мам, это точно было хорошей идеей отправлять меня сюда? Я ведь никого не знаю, почти все местные, друг друга знают с детства, дружат… — тут на плечо резко упала отцовская рука, я перевела взгляд на мужчину.     – Ты же понимаешь, что мы делаем это для тебя, новый город, хорошая возможность познакомиться с ребятами. Тем более, в следующем году пойдёшь пионер–вожатой – будешь знать где что, получишь хорошую характеристику и будешь красавицей комсомолкой, – мама поправила идеально заплетенную косу.    – Я совсем не верю, наша девочка уже совсем взрослая, будущий пример. Скоро будешь нашей гордостью, – «скоро будешь» отозвалось эхом в моей голове, как же я жду тот день, когда вы сможете мною гордиться, хоть раз скажите, что я молодец, что я смогла чего-то добиться. Ещё год – и заветная мечта сбудется.    – Но я правда переживаю, и вас рядом не будет. Не могу представить, что мне самой здесь делать… – не успела я договорить, как меня перебил голос папы.    – Надежда, чтобы я этого больше не слышал. Ты взрослая девушка, нам же за тобой не бегать вечность. Нужно учиться вливаться в коллектив, как ты планировала знакомиться с новыми товарищами на роботе? Мама и папа должны познакомить? – он строго окинул меня взглядом.    – Нет, пап, я не это имела в виду, просто… Прости, пожалуйста, больше не повторится, – мои глаза начали исследовать доски на причале, взгляд зацепился за идеально лакированные туфли, или не такие уж теперь идеальные: песок испачкал обувь, которую я так тщательно готовила.    – Ну всё, Виталик, девочка просто волнуется, – успокаивала его мать, папа не любил видеть отчаяние, ведь это признак слабых.    – Свет, ты просто не понимаешь! – папа с мамой начали тихо ругаться между собой, но их слова отошли на задний фон, я уже во всю рассматривала ребят, а не доски.    Вот мама целует свою дочку на прощание, крепко обнимает, скорее всего, успокаивает её, даёт советы. Рядом с ними мальчик младше моего возраста — он дурачится со своим папой, пока мама проверяет тормозок. Зацепил взгляд парень со своей матерью, стоящие вдали ото всех. Он примерно моего возраста, мама его поглаживала по блондинистым волосам, а он нехотя отворачивал голову — небось характер свой показывает. Сам он выглядел как типичный задира. Мама меня всегда учила держаться от таких подальше: от них ничего хорошего никогда не ожидай и уж тем более ничему хорошему не научат.    А вдруг я стану мишенью для издёвок? По телу пробежали мурашки. «Да чего ж я плохого сделаю?» — утешала я себя. А хотя для них сильно много поводов нужно? Решено: буду обходить его десятой дорогой. Только бы вот не из моего отряда был.    Прозвучал горн, вожатые начали зазывать пионеров. Я посмотрела на родителей.    – До встречи? – тихо спросила я, привлекая внимание к себе.    – До встречи – ответил мне папа, а мама аккуратно меня обняла.    Взяв свой чемодан, я пошла к теплоходу. Зайдя на борт, выбрала себе место и под сидение затолкала свои вещи. Рядом со мной разместились две шумные девочки, обе ярко разукрашены, одна была одета уж слишком открыто — моя мать называет таких «профурсетками». Кажется, я понимаю, зачем партия отправила моих родителей в эту Богом забытую Стошку: комсомолом здесь и не пахнет даже. Может, мы и правда не зря сюда перебрались — хоть какую-то пользу принесём.    Девочки слишком громко обсуждали, как они рады вновь вместе ехать на смену. Я отвернулась, окинув взглядом мельтешащих вожатых, готовящихся к отправлению.    — Эй, ты меня слышишь? — обратилась ко мне та самая вызывающая девочка, начёсанный хвост на её голове дернулся.    — Прости, не услышала тебя, повтори, пожалуйста.    — Я говорю, откуда ты такая правильная приехала? — оперевшись об перила, спросила брюнетка.    — Я из Киева, — я начала нервничать, на что намекали мои пальцы, нервно теребящие конец юбки.    — Ничего себе, а какими это такими ветрами к нам занесло интеллигенцию? — хмыкнув, поправила одной рукой причёску девушка.    — Ну, видимо, юго-западными ветрами.    — Чё?    — Говорю, переехали из-за папиной работы.    — Ну вот так бы и сразу, умных тут не любят, сразу на место поставят, — она хищно блеснула глазами. В горле застыл ком. Чувствую, что три недели будут незабываемые.    — Ну да ладно, я Жанка, а это Лёлик, — кивнула девушка в сторону своей подруги.    — Я Надежда, — неуверенно сказала я.    — А по отчеству как?    — Виталиевна.    — Смешная ты, Надька, — посмеялась с меня Жанна, а я залилась краской, поняв, что она шутит надо мной.    Внимание пионерок переключилось с меня на подошедшую компанию парней. Я тоже осмотрела их, мои глаза округлились. В центре стоял тот парень, которого я собиралась обходить стороной — взъерошенный блондин на две головы выше меня, с голубыми глазами и еле заметными веснушками. По бокам двое парней: один упитанный, а второй, наоборот, сильно худой. На их фоне блондин выделялся. Кто знает, может, поэтому они и друзья.    Пионеры обнялись с Жанной и Лёликом — видимо, дружат.    — А это что за монашка? — спросил голубоглазый.    — А это яркий пример комсомолок, — захихикала Жанка, — старается выделиться, походу пришёл её объект симпатии.    — Я Надя, — тихо сказала я, отводя глаза в сторону.    — А что ж это не Надежда Виталиевна? — с вызовом сказала новая знакомая, после чего хмыкнула. Меня можно было вешать вместо пионерского галстука на шею — ведь я уже вновь вся красная.    — Тихо, Жанка, не смущай комсомолок, — оскалился юноша. — Я Бекля, а ты, Надежда Виталиевна, запомни девчонок: я за них в ответе, не советую дорогу переходить.    — Угу... — подумала я. Ну вот, моё обещание самой себе с крахом провалилось. За что мне эти жизненные испытания? Почему, если человек старается быть прилежным, это сразу клеймо? Ненавижу этот мир.    В душе закралось желание выпрыгнуть за борт и уплыть куда подальше, а желательно — назад, на родину. Но пришлось сидеть ровно на месте и слушать разговоры и смех соседей до того, как теплоход приплыл.    Лагерь «Буревестник» вот он какой — обычный, не тот, в который меня каждый год отправляли родители. Там были все такие, как я, мне не нужно было переживать, что я выделяюсь. Напротив, другие переживали — такие вот, как этот Бекля и Жанна.    В этом году я — последний первый отряд. Нам назначили вожатого Максима Буравцева, не сильно старше нас, скорее всего, тоже будущий комсомолец, очень даже красивый комсомолец. Я засмотрелась на него — такие симметричные черты лица.    — Ты чё впёрлась в одно место? Не слышишь что ли, идти нужно. Хватит молоденьких вожатых рассматривать, — едко сказала Лёлик, пихая меня в спину. Все дружно посмеялись — без меня. Вновь чувство отчуждения.    Отряд повели в наш корпус. Мимо пробегала женщина, поющая песенку про отряд, зазывая остальных. Пионеры называли её «Свистуха» — это я уже позже узнаю, что её зовут Наталья Борисовна.    Дойдя до корпуса, который был самым дальним, указывая на то, что нам уже не нужно находиться под «крылом» вожатых, начали распределять по комнатам. Вот ещё один замечательный момент за день — теперь я буду жить с Жанкой и Лёликом. Но хоть одна приятная новость: будет ещё одна девочка, Валя Миланова, на вид скромная, что не может не радовать.    Зайдя первой в комнату, сразу выбрала кровать у окна.    — Слышь, Надька, а может уступишь мне местечко у окна? — ,сев на мою кровать, сказала Жанна. — А то душно здесь чёт.    — Когда будет душно, можешь ко мне садиться, — невозмутимо сказала я, доставая вещи, которые нужно повесить в шкаф.    — Это ты типа меня сейчас культурно послала? — подскочив с кровати, начала махать руками. — Я всё Бекле расскажу, он тебе не ясно объяснил? Монашка, выгребешь по полной!    — Та я же не в этом плане, зачем сразу угрожать? Если так сильно хочешь, то давай кровати передвинем, будут две по бокам окна.    — Ну ладно, прости эт меня, не привыкшая я к таким манерным. Короче, двигаем.    Дружно передвинув кровати, каждый начал заниматься своими делами. Так незаметно и прошёл весь день.                            ***      Красивая тёмно-синяя юбка, сидящая идеально по фигуре, выглаженная рубашка, пионерская пилотка и вишенка на торте — ярко-красный галстук, символ верности идеалам коммунизма, который меня выдрессировали завязывать правильно. Пара лёгких движений — и я уже стою готовая возле зеркала. Решила переплести косу, от ветра волосы растрепались. Повернулась за расчёской и посмотрела на девочек — Жанна и Лёлик кое-как завязали свои галстуки. Мне было больно на это смотреть.    — Девочки, может, вам помочь? — взглядом указала, с чем именно. Они осмотрели мой галстук.    — Ну давай, комсомолка, — согласилась пухленькая. Я принялась за работу.    — Ты с распущенными будешь? Тебе так лучше, — я помотала головой из стороны в сторону.    — Чё ты, реально как монашка, не один же парень на тебя не посмотрит, — ответила мне вторая девушка.    — А мне и не нужно, чтобы на меня парни смотрели. Я здесь не для этого.    — Мдаа, ну как знаешь.    Я закончила и подошла к зеркалу. Через полчаса мы вышли из комнаты, направляясь к главной поляне, где будет проходить открытие. Ко мне подошла Валя, и путь мы продолжили уже вместе.    — Ты на них внимания не обращай, они всегда такими были: языкастые, но безобидные.    — Они то может и да, а вот их дружок — нет.    — Не поспоришь. А ты откуда сама?    — Из Киева.    — Ого, а чего это к нам занесло?    — Папу партия сюда отправила повышать коммунистический настрой в Стошке, а меня уже сюда родители — чтобы друзей нашла. В следующем году вожатой пойду.    — Ничего себе отправили вас, наказание что ли?    — Нет, — начали надоедать её расспросы, а может, потому что вопрос она задала неправильный, я сама не знаю ответа. Родители не поделились со мной, почему мы здесь, может быть, их ждёт какое-то повышение, а может, и правда папу наказали и сослали в эту глухомань. Но понятно только одно — припираться партии непозволительно, поэтому мы и поехали без раздумий.    — Жаль, что мы после лагеря не сможем дружить, я уезжаю учиться, а так бы могли стать лучшими подругами… — она что-то мне рассказывает, а я её уже устала слушать. Вот рассказывает про своего кота Сеню, что её любимое блюдо — голубцы, ходила на плавание. Как же много лишних фактов, голова начинает болеть от её болтовни.    Вот и моё спасение — мы пришли на линейку. Нашли наш отряд, окинула всех взглядом.    — Идите сюда, мы место приберегли, — видимо, из благодарности за галстук Жанна приберегла местечко. Мы встали к ней.    — Шалаева, подружку себе новую нашла? Сама решила в комсомолки записаться? — сказал тощий из шайки Бекли по кличке Сифилек.    — Завались, утырок, — выругалась Жанна.   Ребята засмеялись, а Бекля перевёл взгляд с Шалаевой на меня. Окинув взглядом мой наряд, он задержался на глазах. Мои ноги онемели, дыхание перехватило — как же мне страшно рядом с такими людьми, кто знает, что у них в голове. Я не отводила взгляда — не потому, что была смелой, а потому, что просто не могла. В одно мгновение превратилась в статую. Но зато успела разглядеть его глаза. Они были чудесными, совершенно не вязались с образом хулигана — чистые, как небо. Он ехидно улыбался. И что же это означало?.. Вопрос повис в голове, но исчез — вмешался голос главной вожатой, объявлявшей начало.    На Олимпиаде я ещё не была, поэтому было интересно послушать. В целом — почти как обычная линейка, только флаг поднимал ветеран войны. Серп задал вопрос. Я знала на него ответ — читала про эту местность, когда узнала, что мы сюда переезжаем. Но решила не отвечать: на меня и так все косятся, ещё подумают, что я заучка. Обойдусь без такого прозвища. Тишина. Никто не отвечает. Но вот решился мальчик из четвёртого отряда — Валера Лагунов. Вместе с Серпом Иероновичем они подняли флаг.    — Ну вот и всё, закончилась эта скукотища, — облегчённо вздохнула Валя. — Пойдём лучше выбирать кружки!    — Слушай, ты пока иди, а я прогуляюсь.    — Так давай вместе?    — Прости, мне хочется побыть одной. Навалилось всё кучей, понимаешь?    — Ну да, конечно… Я тогда пошла. Позже увидимся, — девочка заметно погрустнела. Может, зря я с ней так?    Лес. Кругом деревья, сосны — такие высокие. Ну что ж, пора изучить местность. Недалеко от корпусов находились пищеблок (местная столовая, иначе говоря), центральный штаб, медпункт, актовый зал, пустующее футбольное поле. Возможно, не всё успела рассмотреть — меня выловила вожатая.    — А ты чего одна бродишь, Новикова? Кружок выбрала уже?    — Ну, как сказать… Я не знаю, куда мне идти. Я соседку отправила, а сама… не подумала, что дорогу не найду.    — Поняла, сейчас что-то придумаем, — Ирина огляделась по сторонам. — О! Саша! — крикнула вожатая, но никто не отозвался. — Беклемишев! Глухой, что ли? — возмутилась она, расставив руки по бокам.    Фамилия сразу подсказала, кого она зовёт. Теперь я знала имя своего будущего ночного кошмара. Блондин вальяжной походкой подошёл к нам, будто делает одолжение.    — Да, Ир, — он встал, засунув руки в карманы шорт от формы.    — Сколько можно повторять: И-Р-И-Н-А. Повтори.    — Да, Ирина, — закатив глаза, исправился Саша. — Чё хотела-то?    — Отведи Новикову к кружкам, а то она дороги не знает.    — Её, что ли? — он кивнул в мою сторону.    — А ты тут ещё кого-то видишь? Так, Беклемишев, не морочь мне голову. Чтобы отвёл в целости и сохранности. Всё, шуруйте оба, — вожатая пронеслась мимо, дел, видимо, по горло.    Я посмотрела на Беклю. И снова — страх. Да что же это такое?..   — Беклемишев то, Беклемишев сё, — он пнул камень, явно показывая своё отношение ко всей ситуации. — Чё стоишь? Пошли давай, а то потеряешься, а мне голову откручивать будут. Проблемная ты какая-то, Новикова Надежда Виталиевна.    — К чему такие формальности? — пришлось ускорить шаг, чтобы поспевать за ним.    — Это чтобы твою честь не оскорблять.    — Она уж точно не так оскорбляется.    — На что это вы намекаете, комсомолка?    — Да ни на что.    — Ты хоть знаешь, куда идти собралась? Умеешь чё-то? Хотя… странный вопрос. Наверное, лучше спросить, чего ты не умеешь, — усмехнулся блондин.    — Рисованием здесь занимаются? — проигнорировав подколку, поинтересовалась я.    — Занимаются. Дальше мы шли в тишине. Оставалось не так уж много. Подойдя ко входу, Бекля молча развернулся и ушёл. Я замялась на месте.    — Спасибо!    — Будешь должна, комсомолка, — крикнул он, не оборачиваясь. Не долго думая, я зашла в здание. Навстречу вышел молодой парень с отросшими чёрными волосами — почти каре.    — Ты к нам?    — Если у вас рисуют, то да.    — Тогда прошу пройти. Я здесь за кружок отвечаю, так что можешь смело ко мне обращаться. На всех праздниках мы делаем плакаты, так что скоро будет задание. Сегодня — свободный день, решаем формальности. Если хочешь, можешь пока порисовать. У меня дела, — парень взял меня под локоть и подвёл к длинному столу с художественными материалами.    Я с любопытством начала рассматривать, что предоставляет лагерь юным художникам. На столе лежала упаковка простых карандашей, ластиков, клячка, лайнеры, маркеры, пара коробок цветных карандашей и фломастеров, кисти, акварель, гуашь — всего вполне хватало, на первый взгляд.    Пальцы пробежались по цветным карандашам. Достала из коробки чёрный, зелёный, голубой и жёлтый, взяла лист из стопки, села напротив окна. Пальцы сами повели карандаш по бумаге — вырисовывался пейзаж за окном.    Голубой мягко лёг на небо, лёгкими штрихами растворяясь у линии горизонта. Чёрный подчеркнул очертания старой скамейки под деревом, где часто сидела одинокая кошка, а жёлтый — солнечные блики, играющие в листве. Зелёный переплетался с чёрным, оживляя крону вяза, что тянулся вверх, словно хотел приподнять небо повыше.    Вдохновение приходило волнами. Ветер за окном колыхал траву, и рука машинально повторяла его движения, перенося каждое колебание на бумагу. Всё казалось таким живым — как будто не карандаш, а сама природа рисовала через неё.    Где-то в глубине картины начала вырисовываться фигура — силуэт человека вдалеке, будто часть памяти, которую она не звала, но которая всё равно пришла. Решив добавить деталей фигуре, взяла ещё красный и синий. Красный лёг на галстук — ярким акцентом, тёплым всплеском на фоне спокойного пейзажа. Он колыхался на ветру, как живой, придавая движению глубину. Синий подчёркивал рубашку — пионерская форма сидела плотно, точно по фигуре, от чего силуэт казался шире и увереннее. Блондинистые волосы словно светились на фоне неба — уложенные аккуратно, но с лёгкой небрежностью, будто он только что выбежал из столовой, перехватив кусок белого хлеба с повидлом. Он стоял, чуть повернувшись в её сторону — как будто что-то заметил. Или кого-то.    В его позе была остановка — не полное движение, а миг до него. Именно этот миг и хотелось поймать. Рука замерла. Вдох. И снова штрихи — лёгкие, внимательные. Картина начинала жить своей жизнью. В конце она поставила подпись в правом нижнем углу.    Послышались шаги. Не хотелось больше здесь находиться. Оставив рисунок на столе, я быстро выбежала из здания. Захотелось назад в комнату.    Мимо проносилась ребятня — шум, крики, весёлый смех. Всё-таки этот лагерь… живой.                             ***    – Задолбали все! Я им что, мальчик на побегушках? – злился Бекля, пинал всё, что попадалось под ноги. – Сказал же: ждать меня! Тупорылые, блядь...    Блондин раздражённо разглядывал лагерь — он так и не смог найти Рулета и Сифелька.    Побродив без толку, вернулся к зданию, у которого не так давно оставил Новикову. Любопытство пересилило, и он прошёлся вдоль окон, заглядывая внутрь. Не найдя её, толкнул дверь и зашёл.    – Бекля, ты к нам, что ли? – спросил Алик, как его звали свои.    – Новикова заходила? Не потерялась? – насмешливо прищурился, окинув взглядом пионеров в комнате.    – А это кто?    – Ну такая... среднего роста, светло-русая, серые глаза. А! Коса у неё была ещё, – Саша задумался, вспоминая комсомолку.    – Приглянулась, что ли? Какие подробности...  – усмехнулся Альберт. – Была она, да, заходила, записывалась... Ой, а я ж её не записал. Ходила тут, я за ней не следил — занят был. Как найдёшь, приведи.    – Ага, ещё чего. Сама припрётся. Новикова Надежда Виталиевна, так и записывай.    – Какие подробности знаешь! Когда на свидание пригласишь?    – Я сейчас тебе втащу, Стаховский.    – Всё-всё, удаляюсь, – черноволосый, подняв руки, покидает взбешённого товарища. Беклемишев засунул руки в карманы и не спеша прошёлся по комнате. Взгляд зацепился за лист бумаги, оставленный на столе у окна. Он подошёл ближе — глаза округлились. На рисунке был он. Или ему показалось?    Но не может же быть так похоже...    На конце бумаги Саша заметил аккуратную подпись, очень красивую — она была необычной, с закрученной линией и какими-то странными завитками, будто нарисована, а не написана. Инициалы были непонятны — ни одной внятной буквы, одни плавные изгибы, как символ или знак. Он провёл пальцем по бумаге, будто надеясь на ощупь понять, кто её оставил. Эта подпись будто нарочно прятала имя — оставляя только загадку. Он взял рисунок, взглянул на него ещё раз, потом сложил пополам и положил в карман.                              ***    Я лежала на своей кровати, переодевшись из формы в шорты, которые были чуть выше колена, и белую футболку. Что я делала? Ничего. Абсолютно ничего, я только думала, прокручивала весь день в голове. Вспоминаю родителей, как бы хотелось, чтобы они сейчас меня забрали, не важно какие у нас с ними отношения. С мамой и папой всегда было проще, спокойнее, может быть, потому что от них всегда эта аура исходит? Строгая, собранная, как будто вокруг них всё сразу становится по местам. Не потому что они ласковые — наоборот, они требовательные, почти не дают поблажек, но рядом с ними ясно, что можно, а что нет. Их тишина — не пустота, а граница, которую никто не пересекает. И от этого становилось легче дышать. Звучит нездорово, конечно — как будто спокойствие рядом с ними не от тепла, а от страха сделать что-то не так. Как будто тишина — не уют, а напряжённая пауза перед проверкой. И то, что рядом с ними всё "по местам" — не про порядок, а про контроль. Успокаивает не потому, что хорошо, а потому что понятно, за что накажут. Всегда было странно видеть, как другие родители разговаривают со своими детьми — спокойно, мягко, без этого постоянного напряжения в голосе. Как могут позволить им ошибаться, хмуриться, упрямиться — и при этом не превращать это в урок. Словно рядом не надсмотрщик, а союзник. Иногда это казалось даже неправильным, почти нелепым — как так, без строгости? Но в глубине всё равно оставалось странное, щемящее чувство: может, так и должно быть. Глупости всё это. Меня ведь правильно воспитывают: учат быть собранной, ответственной, не ныть по пустякам. Это же лучше, чем вырасти распущенной и слабой. Если они строги — значит, так нужно. Значит, они заботятся.     Я перевернулась на другой бок — там лежала Валя. Меня охватило чувство стыда. Я ведь буквально сбежала от неё, хоть и попыталась сделать это культурно — сказала что-то вроде "мне нужно немного тишины", намекнула, что устала. А на самом деле — устала от неё. От бесконечной болтовни, от её энергии, которая лилась, не зная меры. И вот теперь она лежит рядом — тихо, спокойно, будто никогда и не говорила лишнего. А я чувствую себя маленькой и жёсткой. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри всё мешается: жалость, раздражение, вина. Мысли метались — стоит ли вообще продолжать с ней общение? С одной стороны, она добрая, искренняя, не делает ничего плохого. Просто… её слишком много. Слишком много слов, эмоций, присутствия. А с другой — что, если я просто нетерпеливая? Что, если проблема во мне? Я не хотела её обижать. Но продолжать терпеть то, что меня выматывает — это предательство самой себя. Не могу просто так сдаваться ради чужих чувств, если мне от этого плохо. Я снова посмотрела на Валю — она спала, поджав руки к груди, как ребёнок. «А если она думает, что всё в порядке?..» И стало как-то горько. Решение будто висело в воздухе, но я всё ещё не могла протянуть к нему руку. Почему она спит днём? Может, ей плохо? Может, у неё свои проблемы, о которых я даже не догадываюсь? Может, эта болтовня — её способ справиться с одиночеством или тревогой? Мне вдруг захотелось быть добрее, понять её, хотя бы немного.     В комнату не зашли, а залетели девочки — громкие, раскрасневшиеся, со смехом, который никак не мог утихнуть. Ну хоть кому-то весело, подумала я. Лёлик, заметив, что Валя спит, резко толкнула Жанну локтем в бок, чтобы та затихла. Но по глазам было видно — у них уже родилась идея. Та самая, глупая, шумная, обязательно "весёлая" — только не для Вали. Жанна прикусила губу, пытаясь сдержать улыбку, а Лёлик уже присела на корточки возле кровати, театрально прижав палец к губам.    — Только не громко ржать, — прошептала она, и у Жанны задёргались плечи от сдержанного хихиканья. Они решили подшутить над Валей. Конечно. Кого ещё проще выбрать, чем ту, кто ничего не скажет в ответ?    Они решили закутать её в одеяло — полностью, с головой, как кокон. Лёлик уже тянула покрывало, засовывая его под Валю, чтобы крепче держалось, а Жанна тихо смеялась в кулак, сдерживая визг восторга. Валя что-то промямлила во сне и повернулась, но не проснулась.    — Сейчас, сейчас, — зашептала Лёлик, — вот так, почти готово. Ещё немного — и будет гусеница.    У меня внутри всё сжалось. Это выглядело глупо и вроде бы безобидно, но... мерзко. Я сидела, будто приросла к матрасу, и не могла понять, что чувствую больше — злость на них или снова стыд за себя. За то, что молчу. За то, что смотрю.    Я как бы случайно громко чихнула — нарочно, конечно, но сделала вид, что не специально. Звук прозвучал резко, звонко, нарушая их тайную возню. Валя вздрогнула и зашевелилась, непонимающе открывая глаза.    — Ой… — протянула Лёлик с натянутой улыбкой, быстро отстраняясь от кровати.    — Ты чего так пугаешь? — пробормотала Жанна, делая шаг назад, как будто ничего не происходило.    Я фыркнула и вытерла нос, глядя в сторону. Внутри было чуть легче — не радостно, но хотя бы не тошно.                             ***    Запахи из столовой почувствовались ещё на подходе — тёплый, густой, смешанный: варёная капуста, хлеб, что-то сладковатое и металлическое одновременно. Желудок отозвался неожиданно громко, будто напоминая, что весь этот день я существовала на одних нервах и воспоминаниях. Ужин. Обязательный пункт распорядка, как линейка, как подъём, как отбой.     Внутри было шумно. Столовая гудела — голоса, звон посуды, смех, чей-то крик через весь зал. Длинные ряды столов, клеёнки с цветочками, местами потертые, местами липкие. Я поймала себя на том, что иду аккуратнее, чем нужно, будто в гостях, а не в лагере.     Наш отряд занял стол почти в конце. Жанна уже махала рукой, подзывая — видимо, место «приберегли» и здесь. Валя шла рядом, чуть сгорбившись, словно старалась быть меньше, незаметнее. Я села напротив неё.     — Ешь давай, — бросила Жанка, — остынет.     Передо мной поставили поднос. Металлический, тёплый. Тарелка с супом — прозрачным, с редкими кусочками картошки и плавающим укропом. На второе — гречка и котлета, слишком правильной формы, будто отлитая. Рядом — кусок хлеба и компот цвета разбавленного янтаря.     Я взяла ложку. Металл звякнул о край тарелки — слишком громко, мне показалось. Сделала первый глоток. Горячо. Вкус… обычный. Не плохой, не хороший. Просто еда. Такая, какую не обсуждают.     Валя ела медленно, аккуратно, словно боялась кого-то побеспокоить каждым движением. Я украдкой наблюдала за ней и ловила себя на странном чувстве — теперь, после дневного, мне хотелось, чтобы она не чувствовала себя лишней. Хотя ещё пару часов назад я сама от неё бежала.      — Чё ты так ковыряешься? — Лёлик уже доедала, хлебом вытирая тарелку. — Тут не ресторан.      — Я… просто горячо, — тихо ответила Валя.     Жанна фыркнула, но промолчала. Я неожиданно для себя сказала:      — Да, горячий сегодня.     Обе на меня посмотрели. Валя — с благодарностью, Жанка — с удивлением, будто я вдруг сказала что-то не по роли.     Я продолжила есть. Гречка была рассыпчатой, котлета суховатой, но сытной. В каждом движении старалась быть спокойной, собранной — как учила мама. Не сутулиться. Не торопиться. Не смотреть по сторонам слишком явно.     Конечно, я посмотрела.     Через стол — шумная компания мальчишек. Смех, толчки. И там — он. Бекля. Сидел развалившись, локоть на столе, говорил что-то Сифельку, ухмыляясь. Я старалась не задерживать взгляд, но всё равно заметила, как он вдруг поднял глаза — прямо на меня.     Ложка зависла в воздухе.     Он смотрел не долго. Секунда, может, две. Потом отвернулся, будто ничего и не было. А у меня внутри будто что-то щёлкнуло — неприятно, тревожно. Я резко опустила взгляд в тарелку. Аппетит пропал, но я продолжила есть. Надо. Так правильно.      — Ты чего такая напряжённая? — шепнула Валя.      — Всё нормально, — автоматически ответила я.     Это «нормально» было как форма, как галстук: надеваешь — и вроде бы всё в порядке.     Компот оказался слишком сладким. Я сделала пару глотков и отставила стакан. В столовой стало ещё громче — кто-то закончил раньше, кто-то только пришёл. Вожатые переговаривались у раздачи. Запахи смешались окончательно.     Я вдруг подумала: вот он, лагерь. Не торжественный, не страшный. С липкими столами, странной едой, шумом, чужими взглядами. Не открытка, не отчёт — жизнь.     Когда мы встали из-за стола, я почувствовала тяжесть в животе и странное спокойствие. Как будто ужин — этот простой, будничный — чуть заземлил меня. Не сделал счастливой. Но сделал здесь.     Я взяла поднос и аккуратно поставила его на тележку. Валя улыбнулась мне — робко, но искренне.      — Спасибо, что рядом села, — сказала она.     Я кивнула. Слова не пришли, но, наверное, и не были нужны.    Мы вышли из столовой вместе. Вечерний воздух показался прохладнее, чем днём. Где-то смеялись, где-то кричали. А я шла и думала: может, не всё здесь будет испытанием. Может, что-то всё-таки можно пережить.                           ***     Из коридора грохнул мужской голос:       — Отбой! Всем спать!     Комната мальчишек тут же пришла в движение — заскрипели старые пружины, кто-то торопливо плюхнулся на матрас, кто-то тихо выругался, зацепившись ногой за край кровати. Но спать никто и не собирался. Это был не какой-нибудь пятый отряд — это была последняя смена, последние ночи, когда ещё можно было чувствовать себя детьми, не оглядываясь на то, что ждёт дальше.     Свет щёлкнул — и комната утонула в темноте. Ребята притихли, затаились, прислушиваясь к шагам в коридоре. Нужно было переждать — дать вожатому пройти мимо, проверить двери, убедиться, что «все спят», и самому отправиться в свою комнату.     Тишина стала вязкой, наполненной дыханием и сдержанным смехом.     Беклемишев повернулся на бок и на ощупь полез в прикроватную тумбочку. Пальцы быстро нашли нужное — смятую, почти пустую пачку. Он осторожно приподнялся, бесшумно открыл окно, впуская в комнату ночную прохладу, и вытянул сигарету.     Из правого кармана шорт показалась коробочка спичек и, прикрыв ладонью огонёк, чиркнул. Спичка вспыхнула сухо, резко — маленькое солнце в тёмной комнате. На мгновение рыжий свет выхватил знакомые очертания: облупленную стену, край подушки, чьё-то напряжённое лицо, сразу же утонувшее обратно во мраке. Бекля затянулся быстро, будто боялся, что дым успеет выдать его раньше, чем он успеет насладиться первой затяжкой.     Табачный запах пополз по комнате — густой, терпкий, запрещённый. Кто-то тихо хмыкнул, кто-то повернулся на другой бок, скрипнув кроватью.      — Осторожнее, придурок, — прошептал Рулет с соседней койки. — Если Свистуха учует — всем хана.      — Да расслабься, — так же тихо отозвался Бекля, выдыхая дым в окно. — Ветер в другую сторону.     За окном темнел лагерь. Фонари редкими островками света освещали дорожки, сосны стояли чёрными силуэтами, будто охранники чужих тайн. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги — и тут же стихли. Ночь вступала в свои права.     Курил медленно теперь, без спешки. В такие моменты мысли сами находили дорогу — не самые приятные, но честные. Про то, что это лето — последнее такое. Без обязанностей, без работы, без «надо». В следующем году — кто куда. Кто в ПТУ, кто в армию, кто «по блату» в техникум. И уже не будет этих ночей, когда можно лежать в темноте, слушать чужое дыхание и чувствовать себя частью чего-то общего.      — Эй, Бекля, — шёпот с другой стороны. — Ты видел новенькую? Ну, эту… из Киева.     Он не ответил сразу. Только затянулся, задержал дым, будто решая — стоит ли вообще отвечать.      — Видел, — коротко бросил он наконец.      — Странная она, — продолжил голос. — Смотрит так, будто всё про тебя знает.     Бекля усмехнулся, но улыбки никто не увидел.       — Не выдумывай.     Он затушил сигарету о подоконник, аккуратно, почти бережно, и спрятал бычок обратно в пачку. Окно прикрыл, но не до конца — оставил щёлку, чтобы ночь могла дышать вместе с ними.     Лёг на спину, заложив руки за голову. Потолок растворялся в темноте. Перед глазами вдруг всплыло лицо — серьёзное, сосредоточенное, с упрямо сжатыми губами и слишком взрослыми для её возраста глазами.     «Комсомолка», — мысленно усмехнулся он и сам не понял, почему именно она вспомнилась.     Тишину снова кто-то осторожно надломил.      — Слышь… — прошептал Сифелёк, наклонившись вперёд, так что его голос стал почти дыханием. — А давайте… как раньше.     В темноте послышалось еле заметное движение. Кто-то приподнялся на локтях.      — В смысле? — буркнул Рулет.      — Ну… — Сифелёк замялся, будто смаковал саму идею. — В последний раз. Девчонок. Зубной пастой.     Несколько секунд — ни звука. А потом кто-то тихо прыснул, прикрывая рот подушкой. Этот смех был особенный — сдержанный, заговорщический, такой, каким смеются только ночью, когда нельзя.      — Ты больной, — прошептал Рулет, но в голосе уже не было уверенности. — Нас потом живьём сожрут.      — Да ладно тебе, — отозвался ещё кто-то. — Когда ещё? Мы ж больше вместе так не соберёмся.     Бекля медленно повернул голову. Темнота скрывала лица, но он и так знал, какие у них сейчас глаза — блестящие, живые, будто им снова по двенадцать. Будто не было ни армии впереди, ни разговоров взрослых, ни этого странного, липкого чувства, что детство уже собирает вещи.     — Девчонки из нашего корпуса — добавил Сифелёк. — Они сегодня рано легли. Я видел — свет сразу вырубили.     — А если спалят? — всё ещё сопротивлялся Рулет.     — А если не спалят? — шёпотом парировал тот. — Ну чё, Бекля?     Все взгляды, даже в темноте, будто разом повернулись к нему.     Он выдохнул сквозь зубы, провёл ладонью по лицу. Перед глазами на секунду всплыла та самая коса, аккуратный галстук, серьёзный взгляд.      — Без фанатизма, — наконец сказал он тихо. — И без визга. Нам проблем не надо.     Это было не «да», но и не «нет». Этого оказалось достаточно.     Кто-то осторожно сполз с кровати, стараясь не заскрипеть. Тумбочки открывались беззвучно, как будто сами знали — сейчас не время шуметь. Белые тюбики перекочёвывали из рук в руки.      — Смотри, только чуть-чуть, — шептал Сифелёк. — Не как три года назад, помнишь? Там потом всю ночь отмывались.      — Зато ржали, — хмыкнул кто-то.      — Тихо вы, — одёрнул Бекля. — Пошли.     Дверь открыли медленно, придерживая, чтобы не щёлкнула. Коридор встретил их холодным линолеумом и запахом ночи — пылью, хвоей и чем-то казённым. Фонарь за окном бросал тусклый свет, вытягивая длинные тени.     Они шли почти на цыпочках, сдерживая дыхание. Сердце стучало глупо и радостно — так же, как много лет назад, когда любые запреты казались лишь частью игры.      — Как в старые времена, — прошептал Сифелёк и усмехнулся.     Бекля ничего не ответил. Только сильнее сжал тюбик в руке и почему-то подумал, что некоторые «последние разы» запоминаются дольше, чем хочется.     И что утро, скорее всего, будет громким.      — Шалаева твоя, как раньше? — шепнул Рулет на самом входе в комнату, почти беззвучно, кивнув в сторону кровати справа у окна.     Бекля ничего не ответил. Только коротко, привычно угукнул.      — Заходим. Тихо. Курятник не будим, — прошептал он, пропуская двоих вперёд.     Дверь закрыли аккуратно, без щелчка.     Комната девочек сразу ударила запахами — тёплыми, плотными, совсем не лагерными. Мыло, сладковатые духи, пудра. Не казарма — чужое, мягкое пространство. Даже воздух здесь был другим.     Лунный свет из окна ложился на пол и кровати.     Справа у окна спала Жанна — уверенно, раскинувшись, будто и во сне занимала своё место. Рядом с ней — Лёлик, свернувшаяся клубком, одеяло сползло, обнажив плечо.     Слева у окна — Надя. Лежала ровно, почти неподвижно. Коса вытянулась вдоль подушки, лицо спокойное, сосредоточенное, будто и во сне она не позволяла себе расслабиться. Рядом — Валя, утонувшая в одеяле, с детским, доверчивым выражением лица.     Сифилёк сразу направился к Лёлику и Вале, с трудом сдерживая смешок. Рулет — к Наде.     Бекля остался у Жанны. Всё как всегда. Всё привычно.     Он наклонился, выдавил пасту на палец и быстро, без излишеств провёл по щеке Жанны, добавил ещё одну полоску. Она что-то буркнула во сне, но не проснулась.     И в этот момент он посмотрел влево.     Рулет работал старательно. Слишком. Белая паста легла на лицо Нади чётко, почти аккуратно — усы, короткие, ровные, узнаваемые. Он даже задержался на секунду, добавив штрих, словно гордясь результатом.      — Вот и фюрер подоспел! – жадно глотая воздух от еле сдерживаемого смеха, прошептал Рулет.     Надя во сне слегка нахмурилась, будто почувствовала прикосновение, но не проснулась.     Бекля смотрел. И завис. Не вмешался. Не остановил. Не сказал ни слова.     Просто смотрел, как белые линии чуждо смотрятся на её лице. Как аккуратность, с которой она жила днём, сейчас превращалась в насмешку. В клеймо.     Внутри что-то неприятно ёкнуло — не злость, не вина. Скорее странное, липкое ощущение, будто увидел что-то, что не предназначалось для глаз.     Сифилёк тем временем «отметил» Лёлика — размазал пасту по лбу и носу, едва не прыснув от смеха, потом наклонился к Вале. Тонкая полоска легла ей на щёку. Она пошевелилась, но только перевернулась и снова затихла.     Все на секунду замерли.     Тишина.     Потом — беззвучный смешок.     Бекля всё ещё смотрел на Надю. Запоминал. Сам не зная зачем.      — Всё, валим, — наконец прошептал он.     Они так же тихо вышли, прикрыли дверь, растворились в коридоре.     А в комнате остались четыре спящие девочки, запах мыла и зубной пасты.