Комсомолка

Я лежала, уставившись в потолок. Темнота уже перестала быть просто отсутствием света — она стала плотной, вязкой, как будто давила на глаза. Сон не приходил. Мысли не бегали — наоборот, застряли где-то между вечерней столовой, взглядом через стол и ощущением чужого прикосновения, которого я не помнила, но будто чувствовала.     Скрипнула пружина.      — Эй… — шёпот справа. — Ты спишь?     Я моргнула. Помолчала секунду.      — Нет.     Жанна повернулась на бок, подперев голову рукой. В темноте её лицо угадывалось плохо, но голос был узнаваемый — хрипловатый, чуть тянущий слова.      — Я так и знала. Ты как бревно лежишь, аж бесит.      — Прости, — машинально ответила и тут же поняла, как это глупо звучит.     Жанна тихо фыркнула.      — Ой, да не начинай. Не извиняйся ты за всё подряд, а то язык отвалится.     Пару секунд мы молчали. Где-то за окном прошуршали ветки, кто-то кашлянул в соседнем корпусе.      — Слушай… — Жанна понизила голос ещё сильнее. — А ты Беклю боишься, да?     Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Я чуть повернула голову.      — Почему ты так решила?      — Ну видно же. Ты на него смотришь, как будто он сейчас тебя съест. Или укусит. Или сразу оба варианта.     Я тихо усмехнулась. Сама не ожидала.      — Он… резкий.      — А, ну да, — протянула Жанна. — Это он умеет.     Она перевернулась на спину, уставившись в потолок.      — Мне он вообще нравится, если честно.     Эти слова не ударили — скорее, легли рядом, как факт. Не сразу нашлось, что сказать.      — Вы… близко общаетесь?      — С детства, — без пафоса ответила Жанна. — Мы на соседних улицах живём. Он — через два дома от меня. Сначала вообще в одной песочнице ковырялись, потом уже… ну, как обычно. Каждый год тут вместе. Если он едет — я еду. Если я — он. Даже когда ссорились.      — Вы… пара?     Жанна коротко хмыкнула.      — Да нет. Не в этом смысле. Хотя… — она замолчала, потом добавила: — Ну, может, когда-нибудь. Кто его знает.     Я снова уставилась в потолок. В голову полезла ночь поисков Лёвы. Как Бекля шёл рядом, будто ему вообще не страшно. И меня это бесило — потому что рядом с ним становилось спокойнее, хотя я не понимала почему.     Потом вспомнилось, как он показывал дорогу к дружинному дому. Объяснил и ушёл, даже не посмотрел, иду ли я. И почему-то захотелось доказать, что я сама всё найду. Хотя могла бы просто спросить ещё раз.     И эти его взгляды… Короткие, цепкие. От них появлялось глупое желание не отводить глаза, даже когда хотелось.      — Он другой, когда не выделывается, — продолжала Жанна. — Просто с чужими он сразу… такой. Типа: «не лезь». А со своими нормальный. Смешной даже. Иногда.      — Ты его хорошо знаешь.      — Ага. Слишком хорошо, — Жанна повернула голову в её сторону. — Поэтому и говорю: не накручивай себя. Он не маньяк и не уголовник, как ты, наверное, думаешь.     Хотелось возразить — автоматически, по привычке. Но слова не пришли.      — Я не думала так, — вместо этого сказала я.     И это было правдой. Я вообще не понимала, что о нём думает.     Жанна помолчала, потом вдруг добавила:      — Только не строй из себя святую рядом с ним, ладно?      — Я не строю.      — Строишь, — спокойно сказала Жанна. — Но ничего. Это лечится.     Жанна помолчала, будто прикидывала что-то про себя.      — Ты, кстати, нормально молчишь, — сказала она.      — В смысле?      — Ну… не давишь. Есть такие, рядом с ними тишина прям тяжёлая. А с тобой — обычная.     Я тихо выдохнула, сама не зная почему.      — Я это запомню, — добавила Жанна. — В лагере полезная штука.     Вновь тишина.      — Ладно, — пробормотала Жанна, переворачиваясь на другой бок. — Спи давай. А то завтра опять будешь ходить, как будто тебе жизнь должна.     Я закрыла глаза. Сон всё ещё не приходил. Но внутри было уже не так тревожно.

***

    Утром в комнате проснулись почти одновременно, но разговаривали меньше обычного.     Первой зашевелилась Лёлик, резко села на кровати и начала искать носки, громко шурша сумкой. Жанна, перевернулась на спину, зажмурилась от света и пробормотала что-то невнятное.     Я уже сидела на своей кровати, аккуратно застёгивая пуговицы блузки. Валя, лежавшая дальше у стены, молча наблюдала за суетой, потом тихо свесила ноги на пол.     Жанна приподнялась на локтях и на секунду посмотрела на меня. Я тоже подняла взгляд. Обе почти сразу отвернулись.      — Кто видел мою резинку? — спросила Жанна, шаря рукой по тумбочке.      — У тебя на подушке, — тихо сказала Валя.      — А… — Жанна быстро подхватила её и начала собирать волосы.     Она будто собиралась добавить что-то ещё, но вместо этого повернулась к окну, проверяя, ровно ли завязала хвост.     Неловкость была лёгкой — не давящей, просто как остаток ночного разговора, который пока не хотелось вытаскивать наружу. Через пару минут всё растворилось в привычном утреннем шуме. Лёлик спорила с Валей, кто вчера забрал её расчёску, Жанна ворчала на мятые рукава импортной кофточки, я складывала одеяло.     На завтраке Жанна вела себя обычно — шутила, перебрасывалась колкостями с Лёликом, один раз толкнула меня плечом, протискиваясь к столу.      — Дай пройти, Новикова, ты как шкаф стоишь, — сказала она почти буднично.      — Я сижу.      — Тем более.     Мы коротко переглянулись — и обе улыбнулись, будто убедились, что всё осталось на своих местах.     После завтрака вновь сразу пошла в дружинный дом.     В кабинете уже стояли разложенные ватманы. На полу сохли вчерашние фрагменты декораций: силуэты сосен, широкие полосы ткани для задника сцены, картонные элементы корпуса лагеря. Центральный эскиз был закреплён кнопками на доске, весь исписанный пометками.     Альберт стоял у окна с блокнотом.      — Отлично, — сказал он, увидев мен. — Сегодня собираем общий фон. Нужно успеть хотя бы основу.     Постепенно подтянулись остальные. Инна принесла банки с гуашью, близнецы тащили рулон бумаги для задника сцены.     Работу начали с фона. Большой лист закрепили на раме и стали наносить цвет широкими губками. Инна смешивала краску, проверяя оттенки на обрезках бумаги. Я следила, чтобы переход от голубого к тёплому светлому оттенку оставался плавным.      — Если затемнить верх, сцена станет тяжёлой, — сказала я, отходя на несколько шагов назад.      — Тогда усилим нижний свет, — предложил Альберт.     Они добавили больше жёлтого в нижнюю часть фона и снова проверили баланс цвета.     Близнецы вырезали деревья по шаблонам. Один работал аккуратно, второй торопился и постоянно срезал лишнее.      — Здесь ветка пропала, — сказала я, подняв силуэт.      — Это ветер, — невозмутимо ответил он.      — Тогда пусть ветер дует симметрично, — карандашом наметила линию, где лучше подправить форму.     К обеду начали собирать передний план. Картонный флагшток закрепили на отдельной панели. Я вместе с Альбертом размечала дорожку, уходящую вглубь лагеря. Панели несколько раз передвигали, пока композиция не перестала «разваливаться».      — Теперь глубина читается, — сказал Альберт, прищурившись.     Закрепила край бумаги и проверила, чтобы линии дорожки совпадали с перспективой фона.     После обеда начали готовить часть номера, где художники должны дорисовывать картину прямо во время концерта. Для этого закрепили большой лист на подрамнике. Я распределила последовательность элементов: сначала костёр, затем фигуры детей, потом детали корпуса.     Инна тренировалась быстро наносить цвет широкими мазками. Близнецы пробовали добавлять тени, не перекрывая основной рисунок. Альберт включал музыку и засекал время.      — Больше трёх минут нельзя, — напомнил он.     Они сделали пробный прогон. Один силуэт пришлось перекрашивать, несколько линий вышли слишком тёмными, но общая картина начала складываться.     К вечеру кабинет наполнился запахом краски и клея. На полу лежали обрезки картона, стол был усыпан карандашами и тряпками. Задник сцены стоял у стены почти готовый.     Я отступила к двери, посмотрела на композицию целиком, потом подошла и подписала с обратной стороны расположение панелей — чтобы при монтаже ничего не перепутали.      — Завтра закрепим ткань и попробуем со светом, — сказал Альберт, закрывая блокнот.     Ребята начали убирать кисти и складывать инструменты. Кто-то уже обсуждал ужин, кто-то спорил, кто понесёт рулоны бумаги.     Когда я вышла из дружинного дома, лагерь жил обычным вечерним шумом. На спортплощадке гремел мяч, возле корпуса младшие строились на игру, из столовой тянуло запахом ужина.     Я поднялась на крыльцо корпуса. Из окна комнаты доносились голоса девочек и смех Лёлика. В голову пришла мысль, что мне сегодня не хватало именно этого шума.

***

    Саша стоял с большой компашкой у причала около почти развалившейся будки толи охранника, толи ни пойми кого. Парень спокойно покуривал свою сигарету. Из Теплохода вышел вожатый, все его называли Димоном, он ухлёстывал за Ириной Михайловной. В руках он нёс поднос со стаканами.      — Э, иди-ка сюда, — огоядывая произнёс вожатый.     Бекля сразу понял, что адресуется ему.      — Пионер? – задал глупый вопрос вожатый.      — Ну да, — непонимающе ответил блондин.      — Красавчик, а! — веселой монерой речи ответил вожатый. Он вечно какой-то шутливый и на приколе. — Слушай, не в службу, а в дружбу.      Бекля продолжил затягивать сигарету.      — Это, помоги до столовой донести, а.      — не, не — начал Бекля, готовый уже уходить, ведь получать от Свистухи нагоняй совсем не хотелось.      — Не-не-не-не. Ты чего, с меня причитается. Если это, штуки-дрюки надо, каютка есть свободная. Я всё сделаю.     Бекля задумался и согласился молча, сдвинув плечами.

***

    Свистунова быстрым шагом вела куда-то Валерку Лагунова, крепко держа его за локоть. Валерка шёл рядом удивительно спокойно — ровный, подтянутый, будто на линейке стоит, а не под разбор идёт. Увидев идущего навстречу Беклю с подносом стаканов, женщина резко замедлила шаг. Взгляд её сразу переключился на Сашу.      — Стоять, Беля, ану иди сюда, — коротко бросила она.     Валерка продолжил идти.      — Я тебя не отпускала, — добавила Свистунова, даже не глядя на него.     Саша остановился в паре шагов от них, поднос чуть накренился, стаканы тихо звякнули. Он уже понял — просто так сейчас не разойдутся.     Чуть позади по дорожке шла я. Несла папку с эскизами для кружка, шла туда же. Увидев Свистуху и Беклю, я невольно замедлила шаг. Развернуться было уже поздно — женщина меня заметила.      — Новикова, подойди, — резко сказала Свистунова.     Послушно подошла, чувствуя, как неприятно холодеют ладони. Остановилась чуть сбоку, будто стараясь стать частью дорожки.     Свистунова перевела взгляд обратно на Сашу.      — Значит ты стаканы из столовки скоммуниздил? — начала она.      — Ничего я не коммуниздил. Чуть что сразу Бекля. Дождь пойдёт, и то Беклемишев виноват.     Свистуха выдернула один стакан с подноса и понюхала, попробовала пальцем на вкус. Лицо её сразу перекосилось.     Я уловила резкий запах спирта и машинально отвела взгляд.      — Мне вообще передали, — продолжил Саша.      — Кто передал?     Он молчал.      — Ну? Говори, кто передал? Ты что язык в жопу засунул?     Я невольно дёрнулась от резкости её голоса.      — Не знаю.      — Не знаешь?     Свистунова резко выдохнула, поставила стакан обратно и повернулась уже к двоим.      — Значит так. Раз один таскает, а вторая рядом стоит и делает вид, что ничего не видит — будете вместе отвечать.     Я растерянно подняла голову.      — Я… я ничего не…      — Молчать, Новикова. Ты что тут делаешь?      — Я на кружок… — тихо ответила я, прижимая папку к груди.     Свистуха окинула меня взглядом.      — Видела, как он стаканы несёт?     Я замялась. Я действительно увидела только сейчас. Но пауза уже прозвучала как признание.      — Видела? — повторила женщина.      — Да… — почти неслышно сказала Надя.     Саша повернул голову в мою сторону. Взгляд был короткий, но цепкий — без злости, скорее усталый.      — Вот и отлично, — удовлетворённо сказала Свистунова. — Значит, соучастница.      — Да какая она… — начал Саша, но женщина его перебила.      — Разговаривать будешь, когда я разрешу.     Валерка всё это время стоял рядом, ровный как доска, будто происходящее его вообще не касалось.      — Значит, туалеты драить будете. Оба. Сегодня после отбоя.     Моё лицо начало бледнеть.      — Но я…      — Сдрисни отсюда, — бросила Свистуха Саше, махнув рукой в сторону столовой. — И чтобы стаканы стояли где надо.     Она дёрнула Валерку за рукав.      — А с тобой мы ещё договорим.     Свистунова повела его дальше по дорожке.     Саша остался стоять на месте, сжимая край подноса. Потом раздражённо выдохнул и зашагал к столовой.      — Как вы меня достали, — пробормотал он себе под нос.      — Что ты сказал?! — донёсся из-за спины голос Свистухи.     Он даже не обернулся.      — Не-не, ничего.     Я осталась стоять на дорожке, сжимая папку так сильно, что уголки листов внутри смялись. Через секунду всё-таки пошла следом — не к нему, просто в ту же сторону. Но расстояние между нами стало каким-то странным: не случайным и уже не совсем чужим.     Саша с грохотом поставил поднос на край раздаточного стола, стаканы звякнули так, что одна из поварих недовольно цыкнула в его сторону. Он буркнул что-то себе под нос, развернулся и уже собирался выйти обратно на улицу, когда заметил у двери меня.     Я стояла, прислонившись плечом к косяку, в спортивной олимпийке — явно не лагерной, тёмной, с вытертыми полосками по рукавам. Волосы были собраны не так аккуратно, как обычно — коса чуть растрепалась, несколько прядей выбились у висков. Папку держала уже расслабленнее, одной рукой.     Он хмыкнул.      — Чё, Новикова, в криминал подалась? Первый день — и уже соучастница.      — Очень смешно, — спокойно ответила я. — Ты, видимо, часто так людей подставляешь?      — Я тебя подставил? — он вскинул бровь. — Ты сама рядом нарисовалась.      — Я шла к корпусу.      — Ну и шла бы быстрее.     Надя пожала плечами.      — Ты мог сказать, что я вообще ни при чём.     Саша коротко усмехнулся.      — И чтобы ты потом всем рассказывала, как я тебя спас? Спасибо, обойдусь.     Я прищурилась.      — Самоуверенности тебе не занимать.      — Зато скучно не живу.     Он собирался пройти мимо, но вдруг я добавила:      — Тебе вообще не надоело постоянно изображать придурка?     Саша остановился. Медленно повернул голову.      — Ого. Олимпийка добавляет смелости?      — Нет. Просто вопрос.     Он шагнул ближе, но без угрозы — скорее из привычки давить дистанцией.      — Слушай, комсомолка… ты же сама меня боишься. Чего тогда лезешь?     На секунду вспомнила ночной разговор. Жанна, лежащая рядом, тихо шепчущая в темноте: «Он просто с чужими сразу такой. Типа: не лезь».     Посмотрела на него внимательнее.      — Я тебя не боюсь, — сказала спокойно. — Ты просто громкий.     Он фыркнул.      — Громкий?      — Да. Как жестяное ведро по лестнице.     Саша не выдержал — коротко усмехнулся, отвернувшись.      — Слушай, ты вообще в курсе, что тебя сегодня заставят сортиры драить?      — В курсе.      — И чё, не обидно?     Я задумалась на секунду, потом честно ответила:      — Обидно. Но не смертельно.     Он покосился на меня, будто проверяя — серьёзно ли.      — Ты странная.      — Это ты уже говорил.      — Я не говорил.      — Подразумевал.     Мы вышли из столовой вместе, почти синхронно. На улице ветер стал сильнее, трепал листья у дорожки и дёргал полы олимпийки.     Саша сунул руки в карманы.      — Если чё, — буркнул он, не глядя на меня,— я  сам всё сделаю. Не обязательно тебе туда тащиться.     Я остановилась.      — С чего это?      — С того, что ты реально ни при чём.     Склонила голову набок.      — Поздно вспомнил.      — Да не в этом дело.      — Тогда в чём?     Он раздражённо выдохнул.      — Просто не люблю, когда кому-то из-за меня влетает.     Я усмехнулась — совсем чуть-чуть.      — Поздновато для принципов, Беклемишев.     Он посмотрел на меня, уже с явным раздражением… и лёгким интересом.      — Ты всегда такая правильная?      — Я вообще сегодня в олимпийке, если ты не заметил. Это уже падение нравов.     Он хмыкнул.      — Смешно.      — Стараюсь.     Мы пошли дальше по дорожке молча. Ветер шуршал соснами, где-то на спортплощадке свистнул мяч.     Вдруг сказала, не глядя на него:      — Я всё равно приду.      — Куда?      — Драить туалеты. Раз уж наказали двоих — значит двоих.      — Упрямая, — пробормотал он.      — Это заразно. В вашем лагере быстро подхватывается.     Саша покосился на меня, потом неожиданно ухмыльнулся.     — Ладно, комсомолка. Только потом не ной.     — Я не ною.     — Посмотрим.     Потом мы и разошлись на перекрёстке дорожек — он  к корпусам, а я к дружинному дому. Но оба почему-то оглянулись почти одновременно… и сделали вид, что просто смотрим по сторонам.

***

    Из дружинного дома я вышла ближе к обеду. Ветер за это время только усилился — хлопал дверями, трепал флаги у плаца, гонял по дорожкам сухие иголки и фантики. Я прижала папку к боку и пошла к столовой, стараясь идти быстрее — не из-за голода, просто не хотелось торчать одной на ветру.     У крыльца уже толпились ребята. Кто-то спорил из-за очереди, кто-то доедал хлеб, стащенный заранее. Когда я вошла внутрь, гул голосов накрыл сразу, как обычно. Запах супа, мокрых полов и компота — всё вперемешку.     Наш стол я увидела сразу. Лёлик сидела боком, развалившись на стуле, Жанна что-то активно рассказывала, размахивая ложкой, а Валя ковыряла вилкой макароны, слушая вполуха.     Я только подошла — Жанна резко замолчала. Лёлик вытянула шею, прищурилась.      — О, звезда санитарного фронта пришла, — сказала она.     Я села на своё место.      — Уже доложили?      — Да весь лагерь уже в курсе, — фыркнула Лёлик. — Ты чё, думала, Свистуха кого-то тихо наказывает?     Жанна наклонилась ближе, упёрлась локтями в стол.      — Это правда, что тебя вместе с Беклей припахали?      — Правда, — ответила я, беря ложку.      — За что? — спросила Валя тихо, подняв глаза.      — За компанию, — сказала я. — Стояла рядом.     Лёлик прыснула.      — Шикарная причина. Надька, ты растёшь в моих глазах.     Жанна пнула её под столом.      — Отстань.     Потом снова посмотрела на меня — внимательно, с тем самым выражением, когда она вроде язвит, но уже наполовину переживает.      — Он хоть не скинул всё на тебя?      — Нет.      — А мог бы, — вставила Лёлик. — Он умеет.     Я пожала плечами.      — Он вообще предлагал сам всё сделать.     Жанна на секунду замерла, потом быстро опустила взгляд в тарелку.      — Конечно, предложил, — сказала она ровно. — Герой.     Тон был почти безразличный, но слишком аккуратный, чтобы быть случайным. Я вспомнила её ночное «мы с детства» и решила не продолжать.      — Ты пойдёшь? — спросила Валя.      — Пойду.      — Зачем? — сразу вскинулась Лёлик. — Пусть он там один тряпкой машет. Логично же.      — Наказали двоих, — сказала я. — Значит двоих.     Лёлик закатила глаза.      — Принципиальность — это болезнь.      — Зато хроническая, — буркнула Жанна, не поднимая головы.     Мы немного помолчали. За соседним столом четвёртый отряд шумел, кто-то спорил из-за котлеты, дежурный вожатый пытался перекричать сразу всех.     Жанна вдруг тихо сказала, всё ещё глядя в тарелку:      — Он хоть не выделывался?      — Немного, — честно ответила я.     Она усмехнулась.      — Значит, в хорошем настроении был.     Лёлик переводила взгляд с неё на меня, явно ловя что-то между строк, но решила не лезть — редкий случай.     Обед закончился быстро. Тарелки забрали, компот допили на ходу. Мы встали из-за стола почти одновременно.      — Если что, — сказала Жанна уже у выхода, поправляя волосы, — если Свистуха начнёт орать — просто молчи. Она быстрее устаёт.      — Полезный совет, — сказала я.      — Я стараюсь, — ответила она и легонько толкнула меня плечом.     На улице всё ещё дул ветер. Ребята разбредались по отрядам, кто-то бежал на тихий час, кто-то пытался урвать лишние пять минут свободы.     Я пошла к корпусу вместе с девочками, слушая, как Лёлик спорит с кем-то через весь двор, Валя тихо смеётся, а Жанна периодически бросает короткие реплики, будто поддерживает разговор, но думает о чём-то своём.

***

    После тихого часа нас разогнали на «свободное время», которое на деле означало — иди куда хочешь, только не пропадай. Ветер к вечеру немного стих, но небо оставалось серым, тяжёлым, будто собиралось передумать и всё-таки пролиться дождём.     Я сидела на ступеньках корпуса и пыталась привести в порядок эскизы для праздничного плаката, когда со стороны плаца вдруг раздался свисток. Потом ещё один — длинный, нервный.      — Общий сбор! Общий сбор у флагштока! — прокричал кто-то из вожатых.     Ребята начали подтягиваться со всех сторон, ворча и перешёптываясь. Я сложила листы в папку и тоже пошла.     У флагштока уже стояла Свистунова, рядом с ней — старший вожатый и ещё пара взрослых. Вид у них был не парадный.      — Внимание! — громко сказала Свистуха, когда толпа немного притихла. — У дружины пропал барабан.     По рядам прошёл смешок. Кто-то даже хлопнул в ладоши.      — Очень весело, — отрезала она. — Барабан нужен на родительский концерт. Последний раз его видели утром в дружинном доме. Сейчас его там нет.     Я невольно напряглась. В дружинном доме я была сегодня дольше обычного.      — Никто никуда не расходится, — продолжила Свистунова. — Сейчас будем проверять помещения и личные тумбочки. Если кто-то решил пошутить — советую вернуть по-хорошему.     Толпа зашумела громче.      — Ну всё, — прошептала рядом Лёлик. — Сейчас начнётся лагерный детектив.     Жанна стояла, скрестив руки, и смотрела куда-то в сторону спортплощадки.      — Его не могли просто потерять? — тихо спросила Валя.      — Могли, — сказала Жанна. — Но тогда виноватых всё равно найдут.     Свистунова начала делить всех на группы для проверки корпусов. Когда она дошла до нашего отряда, её взгляд задержался на мне и… на Саше, который стоял чуть поодаль, разговаривая с кем-то из своей компании.      — Беклемишев. Новикова. Вы — со мной, — сказала она.     Лёлик тихо присвистнула.      — Вас прям тянет друг к другу, — пробормотала она мне под нос.     Я ничего не ответила.     Саша подошёл, сунув руки в карманы, выражение лица у него было такое, будто его позвали разгружать уголь.      — Ну что ещё, — буркнул он.      — Пойдёте проверять дружинный дом, — сказала Свистунова. — Раз уж вы у нас сегодня активисты.     Мы переглянулись. Очень коротко.     Дружинный дом встретил нас пустотой и запахом краски. Окна дрожали от ветра. Свистунова отправила нас в разные комнаты, сама осталась в коридоре.     Я проверяла кладовку с реквизитом, перебирая коробки с ленточками, старыми транспарантами и какими-то масками. Барабана не было.      — Нашла что-нибудь? — донёсся из соседней комнаты голос Саши.      — Нет.      — Тут тоже пусто.     Я вышла в коридор почти одновременно с ним. Он держал в руках какой-то старый пионерский горн, разглядывая его, будто сомневался, как эта штука вообще работает.      — Дуй, — сказала я.      — Чего?      — Дуй. Вдруг барабан испугается и сам найдётся.     Он посмотрел на меня пару секунд… и неожиданно действительно поднёс горн к губам. Звук вышел хриплый, короткий и настолько жалкий, что я не удержалась и рассмеялась.     Он опустил горн.      — Очень смешно.      — Немного, — сказала я.     В этот момент из дальнего класса послышался грохот — будто что-то упало.     Мы одновременно повернули головы.      — Ты слышала? — спросил он.      — Да.     Мы пошли туда вместе. Дверь была приоткрыта. Внутри — перевёрнутые стулья и раскрытый шкаф с костюмами.     Саша подошёл ближе, заглянул внутрь шкафа… и вдруг усмехнулся.      — Нашёлся ваш музыкальный инструмент.     Я заглянула через его плечо. Барабан действительно стоял внутри, аккуратно завернутый в старое одеяло.      — Кто его туда засунул? — спросила я.      — Тот, кто не хотел его таскать, — пожал плечами он.     Мы вытащили барабан вместе — он оказался тяжелее, чем выглядел. На секунду пришлось держать его одновременно, почти вплотную.      — Если это ты спрятал — сейчас самое время признаться, — сказала я.      — Если бы я прятал — я бы лучше спрятал, — ответил он.     Свистунова вошла в класс как раз в этот момент.     Она посмотрела на барабан, потом на нас двоих, стоящих рядом с ним.      — Ну надо же, — сказала она. — Нашлись герои.     Саша тихо выдохнул.      — Только не говорите, что мы теперь ответственные за концерт, — пробормотал он.     Свистуха прищурилась.      — Не говорю. Но помогать будете.     Он закатил глаза.     Я почему-то улыбнулась.     Барабан Свистунова унесла лично, будто боялась, что он снова куда-нибудь «сам уйдёт». Нас же оставила в дружинном доме под присмотром Вероники Генриховны.      — Раз уж нашли — значит, умеете работать руками, — бодро сказала она, хлопнув в ладоши. — Нужно подготовить реквизит для концерта. Ленты, плакаты, флажки, костюмы разобрать. Всё по списку.     Саша посмотрел на меня.      — Поздравляю, Новикова. Мы повысились с сантехников до декораторов.      — Карьерный рост, — сказала я.     Вероника Генриховна выдала нам коробки и исчезла в соседнем кабинете, пообещав «вернуться и проверить».     Мы остались среди груды ткани, палок, банок с гуашью и рулонов бумаги.     Саша сел на стол и взял список.      — Так… флажки — двадцать штук. Плакаты — три. Ленты — разобрать по цветам… — он поднял глаза. — Ты хоть знаешь, как флажки делают?      — Знаю.      — Отлично. Я буду морально поддерживать.      — Ты будешь резать картон.     Он тяжело вздохнул.      — Я чувствую дискриминацию.     Через десять минут он уже сидел на полу, окружённый треугольниками картона, которые подозрительно отличались по размеру.      — Это флажки или зубы акулы? — спросила я, глядя на результат.      — Это дизайнерское решение.      — Это криво.      — Это индивидуальность.     Я потянулась за ножницами, чтобы поправить один из них. Он держал картон слишком близко, наши пальцы столкнулись, и он машинально отдёрнул руку.      — Осторожнее, — буркнул он.      — Ты ножницы держишь, как будто собираешься ими защищаться.      — С твоими комментариями — возможно.     Дверь хлопнула так резко, что мы оба вздрогнули.     В комнату вошли Жанна, Лёлик и Валя.      — О-о-о, — протянула Лёлик, оглядывая бардак. — Творческий союз века.     Жанна остановилась в дверях, посмотрела сначала на меня, потом на Сашу, потом на разбросанные флажки.      — Вас тут уже эксплуатируют? — спросила она.      — Нас повышают, — сказал Саша. — Мы теперь арт-отдел.     Жанна подошла ближе, подняла один из флажков, покрутила в руках.      — Это что?      — Флажок.      — Это геометрическая трагедия.     Саша щёлкнул ножницами в воздухе.      — Зато сделан с душой.      — Душа у тебя, судя по всему, кривая, — спокойно ответила она.     Лёлик уже рылась в коробке с лентами.      — О, смотрите, тут есть блёстки. Всё, концерт спасён.      — Только не рассыпь, — сказала Валя тихо.     Поздно. Лёлик уже открыла банку, и половина блёсток мгновенно оказалась на полу… и на Сашиной штанине.     Он посмотрел вниз.      — Я теперь новогодняя ёлка?      — Не ной, — сказала Лёлик. — Тебе идёт.     Жанна неожиданно наклонилась и стряхнула блёстки с его колена ладонью — резко, почти сердито.      — Ты вообще аккуратнее не можешь сидеть?      — Я сижу, — сказал он. — Блёстки сами пришли.     Она ничего не ответила, но отошла чуть в сторону и начала перебирать ленты — быстрее, чем нужно.     Я занялась плакатом — раскладывала бумагу, намечала буквы для надписи. Валя тихо подсела рядом, помогала держать линейку.      — Ты ровно выводишь, — сказала она.      — Пока Саша не подойдёт помогать — да.      — Очень смешно, — донеслось с пола.     Через пару минут он всё-таки подошёл.      — Дай маркер.      — Зачем?      — Помогу.     Я молча протянула.     Он наклонился рядом, и почти сразу стало понятно, что буквы у него получаются слишком крупные.      — Это слово «праздник», а не «эпоха», — сказала я.      — Так заметнее.      — Оно не поместится.      — Поместится.     Не поместилось. Последняя буква уехала вниз.     Лёлик заржала так громко, что в коридоре кто-то постучал в дверь.     Жанна резко сказала:      — Дай сюда.     Она выхватила маркер у Саши и быстро дорисовала хвост буквы, превращая её в какой-то декоративный завиток.      — Вот. Теперь это хотя бы выглядит специально.     Саша посмотрел на плакат, потом на неё.      — Ты всё ещё спасаешь мои косяки?      — Я спасаю концерт, — отрезала она.     На секунду повисла тишина. Потом Валя тихо сказала:      — Зато теперь красиво.     Мы продолжили работать. Лёлик пыталась приклеить ленты и постоянно путала цвета. Саша спорил с клеем, который отказывался открываться. Жанна несколько раз отбирала у него вещи, когда он делал слишком резко. Я выводила буквы и время от времени ловила себя на том, что слушаю их перебранки как фон.     В какой-то момент Саша всё-таки открыл клей… слишком резко. Крышка вылетела, и клей плеснулся на стол.      — Бекля! — одновременно сказали мы с Жанной.     Он замер, глядя на белую лужу.      — Я не виноват. Он первый начал.     Лёлик уже смеялась, согнувшись пополам. Жанна закатила глаза, сунула ему тряпку.      — Вытирай, герой труда.      Он начал вытирать, ворча что-то себе под нос. Я протянула ему салфетки, он молча взял, даже не посмотрев, но через секунду сказал:      — Спасибо.     Работа в итоге двигалась медленно, шумно и криво, но к вечеру на столах лежали готовые флажки, почти ровный плакат и аккуратно разложенные ленты.     Вероника Генриховна заглянула, оглядела всё и довольно кивнула.      — Вот видите, когда хотите — можете.     Мы переглянулись. Никто спорить не стал.     Когда мы вышли из дружинного дома, небо уже темнело. Ветер стих окончательно, воздух стал тяжёлым и тёплым, как бывает перед дождём.      Мы разошлись по дорожке почти молча — только Лёлик всё ещё вспоминала, как Саша воевал с клеем, а Валя тихо смеялась.     Жанна шла рядом со мной, потом вдруг сказала:      — Ты буквы нормально выводишь.      — Спасибо.     Она кивнула, будто отметила что-то для себя, и пошла чуть быстрее.     День как будто закончился на середине — без итогов, без выводов. Просто остался висеть где-то между смехом, клеем на руках и ветром, который так и не принёс дождя.