Project: Duet

Зал номер три на следующий день пах болью и цитрусовым освежителем воздуха. Йеджи пришла первой, сменив кожу на черные лосины и просторную серую футболку, которую когда-то стащила у Хёнджина. Волосы были стянуты в тугой, безжалостный пучок, обнажая лицо. Маскировка была сброшена. Сегодня предстояла битва тел. Рюджин вошла ровно в назначенное время, в спортивных брюках с низкой посадкой и обтягивающем топе, оставлявшем открытым плоский живот и ту самую новую татуировку. Она молча кивнула стоявшему у зеркал хореографу — Ли Минхо. Он был воплощением спокойной, почти скучающей уверенности. — Слышал, у вас вокальные разногласия, — начал Минхо без прелюдий. Его голос был ровным, как его осанка. — Танец — другая история. Здесь нельзя спрятаться за технику. Тело либо лжёт, либо говорит правду. Начнём с базовой связки. Она построена на контрапункте и… физическом контакте. Он включил музыку — не ту, что они выбрали, а абстрактный, ритмичный трек с пульсирующим басом. И показал движение. Йеджи схватила сразу: резкий бросок вперёд, остановка, затем волна, идущая от плеча к бедру. Рюджин следила, не мигая, её тело уже повторяло связку в половинной силе, мышечная память срабатывала быстрее сознания. — Теперь вместе. Йеджи, ты — импульс. Рюджин, ты — контрдвижение, отклик. Ваша задача — быть зеркалами, но искажёнными. Почувствуйте сопротивление друг друга. Они встали друг напротив друга. Метр расстояния казался пропастью. — И… начали. Йеджи сделала бросок. Рюджин в ту же секунду отшатнулась назад, её рука пошла навстречу руке Йеджи, но не для касания, а как барьер. Они были синхронны, но между ними висела невидимая стена. — Контакт! — резко сказал Минхо. — В следующей фазе должен быть контакт. Йеджи, ты захватываешь её запястье. Рюджин, ты используешь этот импульс для разворота. Это борьба, помните? Не два солиста, а дуэт. Они попробовали снова. В момент касания Йеджи почувствовала, как всё её существо вздрогнуло. Кожа Рюджин была горячей и сухой. Сухожилия под пальцами напряглись, как тросы. Рюджин резко дёрнула, используя захват для разворота, и её свободный локоть едва не задел челюсть Йеджи. Это не было ошибкой. Это было сообщение. — Лучше, — бросил Минхо. — Теперь полный проход. С начала. Они танцевали. Двигались как идеальные марионетки, заряженные взаимным отвращением. Каждое касание было ударом. Каждый взгляд, пересекавшийся в зеркале, — выстрелом. Они дышали вразнобой, нарушая ритм друг друга. Йеджи чувствовала, как на спине выступает пот, а в груди клокочет что-то тёмное и злое. — Стоп! — Минхо выключил музыку. Зал затих, слышно было только их тяжёлое дыхание. — Технически… приемлемо. Но это мертво. Вы не боретесь. Вы делаете вид. Йеджи, твой захват — он девичий, робкий. Ты боишься сделать ей больно? Рюджин, твой отклик — это просто уход. Где гнев? Где вызов? — Он прошелся перед ними, разглядывая как неудачный экспонат. — У вас три дня. На сцене такого не хватит даже на полминуты. Разбирайтесь. Я вернусь через час. Он вышел, оставив их в звенящей тишине. — Довольна? — первой нарушила молчание Рюджин, вытирая шею полотенцем. — Снова идеальная техника и ноль души. — А у тебя как всегда — куча души, упакованная в агрессию, — огрызнулась Йеджи. — Может, хватит играть в обиженную? Ты сама всё сломала тогда! — Я сломала? — Рюджин фыркнула, но в её глазах вспыхнули настоящие искры. — Я просто перестала притворяться. А ты… ты продолжаешь до сих пор. Давай признаем: ты ненавидишь эти прикосновения так же, как и я. Флешбек. Тот же зал номер три, но три года назад. Поздно ночью, после всех. Они репетировали дуэтный танец для внутреннего показа. Тогда они были не соперницами, а мечтой. «Здесь нужно полное доверие», — сказала тогда их тренерша. Йеджи должна была упасть назад, а Рюджин — поймать её. Йеджи боялась. Не падения, а того, что её не поймают. Она зажмурилась и упала. Руки Рюджин поймали её твёрдо, уверенно, без единого лишнего движения. Но не отпустили сразу. Они задержали её в этом падении, на весу, лицом к лицу. Дыхание Рюджин смешалось с её дыханием. «Я всегда поймаю», — тихо прошептала Рюджин, и это было клятвой, важнее любой любовной речи. Их первый поцелуй случился спустя пять минут, здесь же, у этого зеркала. Он был нежным и солёным от пота. Это было начало. Настоящее. — Ненавижу? — тихо переспросила Йеджи. Голос странно дрогнул. Внезапная ярость, копившаяся все эти дни, все эти годы, нашла выход не в крике, а в действии. — Хочешь правды? Хочешь грязи? Она рванулась вперёд, не по хореографии, а инстинктивно. Её руки впились в плечи Рюджин, отталкивая её к зеркалу. Та столкнулась со стеной с глухим стуком, выронив полотенце. Глаза Рюджин расширились от шока, но не от страха. В них вспыхнул тот самый, дикий, животный ответ. — Вот так лучше? — прошипела Йеджи, чувствуя, как дрожь бежит по её рукам. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Рюджин не стала вырываться. Она упёрлась ладонями в зеркало по бокам от себя, запертая между телом Йеджи и своим отражением. — Да, — выдохнула она, и в этом слове было хриплое удовлетворение. — Гораздо. Наконец-то в тебе что-то есть. Даже если это ненависть. Её взгляд упал на губы Йеджи. И задержался. Напряжение в воздухе сменилось. Оно стало густым, тягучим, невыносимым. Йеджи осознала, как близко их тела, как учащённо бьётся сердце Рюджин под её ладонью. Как знаком этот запах — кожи, пота, её шампуня. Это был не гнев. Это было нечто древнее и опасное. Она отпрянула, как от ожога, отпустив её. — Извини, — пробормотала Йеджи, отступая. — Я не хотела… — Не извиняйся, — перебила Рюджин. Она осталась у зеркала, её грудь тяжело вздымалась. Она не смотрела на Йеджи, а смотрела на их отражения — стоящие так близко, будто в объятиях, и в то же время разделённые пропастью. — Ты сделала то, что должно было случиться. Мы сорвали пластырь. Теперь будет больно. Но, возможно… честно. Дверь открылась, и вошёл Минхо с двумя бутылками воды. — Ну, что, разобрались? Йеджи, всё ещё не в силах совладать с дрожью в коленях, кивнула. — Да. Думаю, да. — Тогда повторим проход, — сказал Минхо, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. Он всё видел через стеклянную дверь. Он всё знал. — И на этот раз… позвольте себе чувствовать. Весь спектр. На этот раз, когда их руки встретились в захвате, это не было ударом. Это было признанием. Грубым, неудобным, болезненным. Но настоящим. Они танцевали не как враги и не как возлюбленные. Они танцевали как два человека, наконец-то начавшие трудный, мучительный разговор на единственном языке, который пока был им доступен, — языке тела, где каждый жёст мог быть и ударом, и вопросом, и, возможно, если прислушаться к тишине между тактами, мольбой о пощаде.