Project: Duet

Суббота. Выходной день «Project: Duet», намеренно пустой в расписании для психологической разгрузки. Йеджи проснулась с ощущением подвешенности. Кончики её пальцев всё ещё помнили то прикосновение — невесомое, но выжженное в памяти, как клеймо. Она провела ими по простыне, пытаясь стереть призрак, но он только стал ярче. Общежитие вымерло. Кто-то уехал домой, кто-то отсыпался после недели адского труда. Даже Хёнджин и Феликс куда-то сбежали. Йеджи бродила по пустым коридорам, чувствуя себя призраком в собственной жизни. Она зашла в кухню, чтобы сделать чай, и застыла на пороге. Рюджин стояла у окна, спиной к двери, с чашкой в руках. Она была в простых серых спортивных штанах и чёрном худи, её волосы были собраны в небрежный пучок. Казалось, она растворилась в утреннем свете, текущем сквозь грязное стекло. Йеджи хотела тихо уйти, но пол скрипнул. Рюджин обернулась. Её лицо было без привычной брони — усталое, немного опустошённое. Увидев Йеджи, она не нахмурилась, не отвернулась. Она просто кивнула. — Чайник только закипел. Йеджи кивнула в ответ и прошла к шкафу за своей кружкой. Тишина была не неловкой, а уставшей, почти домашней. Они стояли у соседних столешниц, каждая занималась своим чаем. Йеджи насыпала заварку, Рюджин налила себе кипятка. Пар от их кружек смешивался в воздухе. — Не могу выбросить из головы тот момент, — вдруг, сама не ожидая, сказала Йеджи. Она смотрела на плавающие в воде чаинки. — В зале. Когда мы… — Я знаю, — перебила Рюджин тихо. — Я тоже. Это признание разрядило остатки напряжения. Йеджи рискнула взглянуть на неё. — Что мы делаем, Рюджин? Та вздохнула, поставив кружку. — Я не знаю. Но я знаю, что не могу продолжать делать вид, что этого нет. Это как… игнорировать точечное возгорание в деревянном доме. Можно сколько угодно ходить и не смотреть в ту сторону, но рано или поздно всё вспыхнет. — А мы хотим, чтобы оно вспыхнуло? — спросила Йеджи, и её собственный вопрос испугал её. Рюджин долго смотрела в свою чашку, потом подняла на неё взгляд. В её глазах была та самая, обжигающая ясность. — Я не знаю, чего хочу. Но я знаю, чего не хочу. Я не хочу, чтобы через десять лет я оглянулась и поняла, что снова испугалась. Испугалась даже попробовать. Потому что система, правила, карьера… — она махнула рукой. — Они всегда будут. А этот шанс… он второй раз не даётся. Йеджи почувствовала, как её сердце делает кувырок. Рюджин говорила не о проекте. Она говорила о них. — А если мы обожжёмся? Снова. — Тогда, по крайней мере, мы обожжёмся честно. А не умрём от холода в собственных безопасных углах. Это был не план. Не предложение. Это было простое изложение фактов. И в этой простоте была бездна. — Я… боюсь, — призналась Йеджи, и её голос дрогнул. — Я тоже, — неожиданно легко согласилась Рюджин. И улыбнулась — криво, по-старомодному. — Но, кажется, вместе бояться не так страшно. Они допили чай в молчании, но это молчание было теперь общим пространством, а не стеной. — Ты сегодня что-то планировала? — спросила Рюджин, споласкивая кружку. — Нет. Просто хотела сойти с ума от безделья. — Поедем куда-нибудь, — вдруг предложила Рюджин. Йеджи удивлённо подняла бровь. — Не на свидание, — быстро добавила та, и её уши покраснели. — Просто… выбраться. Уехать от этих стен, камер, расписаний. Хоть на пару часов. Как раньше. «Как раньше». Эти слова были и опасны, и манящи. — Куда? — Я знаю одно место. Далеко от центра. Там есть старая заброшенная водонапорная башня. С неё видно весь город. И там… там тихо. Это было безумием. Их могли узнать. Сфотографировать. Но мысль о том, чтобы дышать воздухом, в котором нет запаха пота и тревоги, была слишком соблазнительной. Час спустя они сидели в задней части почти пустого автобуса, едущего на окраину. У Рюджин были надвинуты на глаза кепка и маска, у Йеджи — большой шарф. Они выглядели как две обычные девушки, и в этом был свой, странный кайф. Они не разговаривали, просто смотрели в окно на мелькающие спальные районы. Их плечи иногда соприкасались на ухабах, и никто не отодвигался. Башня оказалась не совсем заброшенной — её нижний этаж был переделан под сквот-мастерскую какого-то художника, но верхние площадки были пусты. Они поднялись по шаткой железной лестнице, и ветер встретил их наверху, свежий, резкий, пахнущий свободой. Вид и вправду был захватывающим. Весь город лежал у их ног, как разбросанные игрушки. Шум мегаполиса сюда не долетал, только гул ветра в ушах. — Я приходила сюда, когда было особенно тяжело после ухода из JYP, — сказала Рюджин, прислоняясь к ржавым перилам. — Чувствовала себя изгоем. Предателем для одних, фетишем для других. А здесь… здесь просто был ветер. И он сносил все эти ярлыки. Оставлял только меня. Йеджи слушала, и её сердце сжималось от боли за ту, одинокую Рюджин. — Прости, что не была с тобой тогда. — Не извиняйся. У каждого свой путь через ад. — Рюджин повернулась к ней, сняв маску. Её лицо было открыто ветру и свету. — Но знаешь, что я поняла, стоя здесь? Что мир огромен. И наша маленькая трагедия, наша маленькая любовь — они не центр вселенной. Это и грустно, и освобождает. Потому что если это не центр вселенной, то зачем так бояться? Они молчали, глядя на горизонт. А потом Рюджин заговорила снова. О том, как трудно было начинать в Velvet Music, как её боялись, как ей приходилось доказывать всё в десять раз больше. О том, как она скучала по простым вещам — по совместным репетициям, по смеху без причины, по тому, как кто-то помнит, как она любит кофе. Йеджи рассказывала о своих страхах — о давлении быть идеальной, о тошноте от бесконечных улыбок, о ночах, когда она плакала в подушку, потому что не узнавала себя в зеркале. Они не касались прошлого между ними. Они говорили о том, что было после. И в этих рассказах не было обвинений. Было понимание. Они прошли через разные круги ада, но ад был один и тот же — система, пожирающая индивидуальность. — Спасибо, — в конце концов сказала Йеджи. — Что привезла меня сюда. — Спасибо, что поехала. Они спускались вниз, когда начало смеркаться. На обратном пути в автобусе они снова сидели молча, но теперь между ними лежало общее, выстраданное перемирие. Не в смысле окончания войны. А в смысле того, что они, наконец, увидели в другом не врага, а такого же солдата, израненного той же войной. Когда они вернулись к общежитию, сумерки уже сгустились в синюю дымку. Они остановились у чёрного хода, где их вряд ли кто увидит. — Завтра снова репетиция, — сказала Рюджин, но не как напоминание, а как констатацию факта. — Да, — кивнула Йеджи. — С «прикосновением». Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. И Йеджи поняла, что точечное возгорание уже не контролировать. Оно было. Оно тлело где-то глубоко внутри, согревая изнутри ту пустоту, что копилась годами. И тушить его теперь было бы равносильно самоубийству. Она не знала, во что это выльется. Но знала одно — назад пути нет. Они перешли Рубикон на автобусе до окраины, поднявшись на ржавую башню, и оставили свои страхи на ветру, где их развеяло по всему огромному, равнодушному, прекрасному городу. Теперь оставалось только идти вперёд, на ощупь, к теплу этого маленького, личного, такого опасного огня.